Сады Аламеды

16 ноября он был уже в Валансе и, не сбавляя шага, шел мимо беленых стен собора Святого Аполлинария. Ему понадобилось четыре дня, чтобы от берегов Роны, уже широкой, через Бур-де-Пеаж, Сен-Валье и Вьенну добраться сюда и увидеть серые стрелы собора Иоанна Крестителя. В лионской коммуне под названием Ла-Мюлатьер, там, где Сона впадает в Рону, через утопающие в грязи поля он выбрался на полуостров.

Пьер остановился в гостинице «Черный мул» на улице Лантерн, где имел обыкновение отдыхать пару дней, отсыпаясь, и заодно скупал на продажу всякое дешевое барахло. Здесь же он лакомился огромными порциями рубца с каперсами и томатами.

28 ноября он перетащил свои пожитки в убогую лачугу, снятую у дубильщика из Мулена на время обхода с товаром городков и селений. В Лионе он по три франка за меру приобрел отрез оливкового бархата, хлопчатые косынки, галстуки из тафты жемчужно-серого цвета, очески шелка, длинный рабочий халат и несколько отрезов голубого кретона. Затем он разложил все свои богатства на полке шкафа светлого орехового дерева. Здесь были жилеты из позолоченного кашемира по три франка девяносто сантимов, хлопчатобумажные платья по пять франков за пару, лиловые фартуки по одному франку семьдесят пять сантимов, сукно для панталон из Эльбёфа, шотландские кашемировые платки по пять франков, которые на самых зажиточных фермах у него буквально рвали из рук. Служанки довольствовались платками по семьдесят сантимов; валенсийские были поплотнее и шли по восемьдесят. Оптовые торговцы мясом из Пурсена наверняка обрадуются саржевым галстукам по четыре франка пятьдесят сантимов.

Пьер давал себе три месяца до встречи с Рыжим на берегах Соны. Они договорились увидеться в центре Макона, в гостинице «Бык в короне». Гавот наметил себе два маршрута. Из Мулена он отправится в Монбеньи, Тьель, Сен-Пурсен, Вому, Шательперон, Сен-Леон и Салиньи, по пути распродавая товар. Затем вернется в Мулен, заново упакует свой сундук и пойдет в Бомон, Гарну, Сен-Мартен и Женетин, после чего еще раз повторит весь путь – таким образом, он успеет посетить свою клиентуру дважды за сезон.

– Зима обещает быть суровой, – сказал ему хозяин лачуги.

Дубильщик ориентировался на два вернейших признака наступления исключительных холодов: раннюю миграцию ласточек и повышенные закупки кожи оптовиками. Но гавот не боялся мороза – горы приучили его к худшему. Накануне зимы 1820 года он знал, что его будут ждать сено на чердаке, молоко с сахаром и сытный картофельный суп, приготовленный дочками фермеров в тех домах, где он найдет ночлег.

В середине февраля он был в Маконе и обнимал своего друга из Уазана. К сожалению, встреча продлилась недолго.

На конверте стоял штамп почтового отделения в Барселоннете. Рядом с пометкой, оставленной рукой табачника Кюзена, исполнявшего обязанности почтальона, был адрес, и он сразу узнал мелкий почерк матери.

Мой дорогой старший сын!

Надеюсь, ты успеешь добраться до Макона и вовремя получишь это письмо. В нашей семье случилось большое горе. В начале января, сразу после Богоявления, твой отец скончался. Он упал в горную реку Риу-Бурду. В середине декабря от него пришло письмо, в котором он писал, что лежит больной в монастыре Святой Цецилии в коммуне Сент-Сесиль-ле-Винь, в департаменте Воклюз. Твоего несчастного отца мучила колющая боль в груди, державшая его прикованным к постели целую неделю. Он сообщил, что намерен вернуться домой, как только поправится. Мы не знаем и никогда не узнаем, чем именно он болел и как жестоко страдал. Должно быть, он тронулся в путь незадолго до Рождества, потому что второго января пришло еще одно письмо, отправленное из Волона. Сынок, для нас это ужасное горе. Но мы хотя бы смогли в последний раз взглянуть на его любимое лицо. Когда ты вернешься, земля на его могиле в Жозье уже заледенеет. Дитя мое, мы рыдаем, думая о тебе и о том, как ты сейчас далеко. Да хранят тебя Господь и святая Дева Мария, да ниспошлют тебе сил и утешение в печали.

Твоя мать Амели

Пьер дважды медленно перечитал письмо. Отец… Умер… Риу-Бурду… Слова плыли у него перед глазами, но смысл написанного ускользал. У него закружилась голова, он пошатнулся и вынужден был присесть. Отец умер. Пьер долго раскачивался на стуле, как автомат. Его взгляд упал на шрам от пореза на руке, и он вдруг застонал, как ребенок. В висках стучало, в голове проносились одни и те же ужасные картины. Вот искаженное гневом лицо отца… Вот кровь, стекающая у него с ладони… Вот нож, брошенный на камни…

Пьер, не торгуясь, продал весь свой товар Рыжему, который проводил его до набережной Соны. На воде подрагивали на канатах лодки и баркасы, с них сгружали баулы и сундуки, и на берег сходили редкие пассажиры, другие в это время поднимались на борт.

Пьер смотрел на лионские холмы; справа от него медленно проплывал утопающий в тумане остров Барб. Баркас бесшумно пришвартовался к причалу на набережной Сент-Антуан. На улице Пюи-Гайо Пьер задержался возле почтовой станции, чьи экипажи совершали рейсы в Гап и обратно. Равнодушный к укусам холода, от которого дрожали возницы, он занял свое место, и они поехали по неровной промерзшей дороге, то и дело объезжая сугробы и нагромождения обломков льда. Пьер сидел, закрыв глаза, мыслями без конца возвращаясь на несколько месяцев назад, к одной и той же сцене, разыгравшейся перед зарослями дрока. В этих грезах наяву ему виделся залитый кровью отец, из груди которого торчал нож. Это он, Пьер, вонзил нож в тело отца. По ночам, во время вынужденных остановок на пути, он, не раздеваясь, ложился в постель, но уснуть не мог. Он представлял себе последние часы жизни Жозефа, слышал металлический стук его башмаков по обледенелой дороге, ему чудился глухой рев горной реки, и он задыхался в промозглом воздухе, заполнившем все пространство, до самых вершин лиственниц. Риу-Бурду – река-убийца, кошмар жителей долин. В Барселоннете каждый знал: если слышен дьявольский рык бешеного потока, лучше, пока он не утихнет, просить убежища в сенном сарае на какой-нибудь ферме в Тьюле. Какая же настоятельная необходимость заставила отца пренебречь осторожностью?

Почтовая карета за пятеро суток проделала семьдесят лье, отделяющие Лион от Гапа. Еще четыре дня понадобилось Пьеру, чтобы пешком добраться до долины у пика Мартине.

Стоило ему ступить на тропу, вьющуюся среди обрывистых берегов смертоносной реки, и он понял, как погиб его отец. К скале, нависая над бездной, крепилась выгнутая дугой лестница без перил; внизу на половину лье просматривалась перемешанная со снегом и камнями земля – результат осыпей и обвалов. Здесь же хаотично громоздились изуродованные, вырванные с корнем деревья, некоторые – размером с лошадь. Подняв глаза к левому берегу, туда, где сливаются воды Башелара и Риу, и прислушавшись, Пьер с ужасом уловил чудовищный рев обоих потоков, которые стремились навстречу друг другу и впадали в реку Юбай. Над бурлящей водой дул крепкий ветер, обрушиваясь на берега.

Вот он, источник горя, человеческого горя. Позже Пьер узнал, что только лицо отца осталось нетронутым, не перемолотым в этой адской мельнице. Его изломанное, обезображенное тело баграми извлекли два парня из Тьюле.

Пьер стоял в зарослях самшита, покрытого снежными шапками с ледяной коркой, и, стиснув руки, выл от боли. Из груди рвались рыдания, к горлу подступил комок едкой желчи.

Над утопающим в снегах Барселоннетом возвышалась башня Кардиналис. Пьер шагал через город, не отвечая на приветствия встреченных пешеходов. К нему никто не подошел. Жители просто смотрели из сводчатых окон своих домов, как движется этот странный человек с заиндевевшим на морозе небритым лицом. К его тяжелой куртке прилипли комья снега и ледышки; измученный тяготами пути и бессонными ночами в холодных гостиничных номерах, он едва переставлял ноги и выглядел жалким. Пьер Арно являл собой пример катастрофы. Весь в дорожной грязи, в тягостной атмосфере этого богом забытого края он напоминал уроженца Пьемонта, только что чистившего свинарник. В его памяти вставал образ отца на сенокосе под палящим солнцем – с голым торсом, он всегда на четыре шага опережал сетров[3]. Пьер видел, как с каждым летом слабеют его мощные руки, словно отмокающий в баке лен. Бедный отец! Как бы он хотел защитить Жозефа от нападок времени! Бедный отец, Пьер даже не смог донести на своих руках его гроб! Почему в тот день, когда они поссорились под ивами, он не попросил у отца прощения?

В Жозье у Жозефа было прозвище – Адвокат. Так соседи называли его в знак уважения к его строгости и честности. Мало кто смел оспаривать его мудрость, потому что он никогда не позволял себе ни малейшей несправедливости. Читать он научился, разбирая по складам Гражданский кодекс, и эта книга всегда оставалась его Библией. Жозеф никогда не ошибался, он понимал разницу между добром и злом, был тверд, даже несгибаем в своих убеждениях, и Пьер, когда понял это, осознал, насколько все побаиваются его отца. В детстве он мечтал походить на него и даже невольно его копировал.

Когда ему исполнилось шесть лет, отец снял с него детские одежки, решив, что сын достаточно подрос, чтобы пасти козу, которая жила в загоне в пятидесяти туазах от стойла. Пьер помнил все… Как он повязал веревку, удерживавшую козу, себе на шею, боясь, что та самостоятельно выберется во двор фермы. Едва они вышли в поле, как «мадам коза» не придумала ничего лучше, как рысью пуститься бежать. Шестилетний мальчишка изо всех сил вцепился в веревку, чтобы не дать ей удрать. Но поле было большим, Пьер упал, и коза сорок туазов волокла его, плачущего и кричащего, по грязной земле. И чем громче он кричал, тем быстрее она бежала. Петля на шее сжималась, обдирая ему кожу. Перед домом дорога шла в гору, и глупая скотина чуть сбавила бег. На крики вышла мать Пьера, Амели. Ему смазали пораненную шею конопляным маслом. В присутствии отца Пьер не плакал, а тот лишь бросил: «Только так ты станешь мужчиной, малыш».

В восемь лет его приставили к коровам. Отвели за пол-лье от дома, к кустарникам, в которых водились змеи, и оставили в тишине, нарушаемой только тяжелой поступью молочных коров. Если шел дождь или громыхала гроза, омывая кружевные потеки смолы на высоких лиственницах, он сидел, закутавшись в грубый плащ – жалкое подобие защиты от стихии. Он хлюпал носом и нашаривал в своей сумке крошки ржаного хлеба и остатки козьего сыра, которые Амели укладывала ему в жестяную коробку. Отец редко приходил за ним, а если все же приходил, Пьер никогда не слышал от него ни слова утешения; он ни разу не погладил сына, плетущегося за ним в насквозь промокшем плаще.

Потому что малыш должен был стать мужчиной.

Постепенно Пьер отрастил себе броню. Побежденный, он смирился с отцовскими требованиями. Горы воспитывают сильных и отважных людей, закаляют их тело и душу. Но покорность Пьера была мнимой. С возрастом ему все яснее виделось, что между ним и отцом – пропасть. Безжалостные горы вылепили Жозефа по своему образу и подобию, и он стал таким же, как они – твердым и несокрушимым. Но Пьер чувствовал, что он – из другого теста; веселый, горячий, он слишком любил жизнь, чтобы позволить накинуть на себя узду. На самом деле отец и сын плохо знали друг друга.

За последними домами Фокона, там, где снова открывается долина и рукой подать до грязного потока Саньер, юношу затопила волна ностальгии. Как бы ему хотелось быть любимым отцом, погибшим в долине Юбая, убитым горами, лишенным всяких чувств по отношению к близким. Народ гавотов, преисполненный гордыни, существовал в Барселоннете и Жозье в рабстве у гор. Едва вдали показались поля его родной деревни, Пьер дал себе клятву бросить вызов судьбе. Он больше не считал горы своей родиной.

Впервые в жизни он их возненавидел.

3

К апрелю солнце уже поднималось выше, медленно согревая землю семейства Арно. О покойном дома больше не говорили; его вещи – несколько шерстяных и кожаных курток, два жилета, выходной костюм, пара сабо и кое-какие мелочи – сложили в шкаф «на вырост» для детей. На лицо вдовы тоже понемногу возвращались признаки жизни. Старший сын часто украдкой наблюдал за ней, и при виде ее горя сердце у него разрывалось. Уроженка соседнего Ларша, она носила черные суконные юбки, тесно охватывающие талию, и принадлежала к самой закаленной, самой отважной породе жителей долины. Она была красивой. Нижние юбки округляли ее бедра, но нисколько не утяжеляли ее походку; она по-прежнему ходила с высоко поднятой головой, как непокорная дикарка, какой слыла когда-то в юности. Высокий лоб и красивой формы руки тогда были, наверное, белее, но весенние работы в поле и ежегодный сенокос добавили им смуглости, будто печали и вечная усталость наложили на них свой отпечаток.

Пьер, всегда ощущавший себя чужаком среди земляков, подолгу размышлял о каждом событии в своей жизни. Это была полная, окончательная переоценка всего предыдущего опыта; этой весной он чувствовал себя так, словно его душу обнажили и прошлись по ней пемзой. Он успел изучить себя с ног до головы и принял решение. Он понемногу успокоился. Когда тепло освободило землю от льда, семья принялась за работу. Пласты грязного снега обваливались со скал, избавляя их от зимней корки, словно природа, страдая от чесотки, сбрасывала лишнюю шелуху. С каждого склона долины слышалось пение. Пьер и Реми распахнули створки подвальной двери – свежий воздух быстро высушит языки плесени, окрасившие своды помещения зеленоватым цветом. В коридоре громоздились пыльные корзины и сабо; в просторной конюшне, стоящей на четырех столбах, гулял ветер, выдувая миазмы зимы. Женщины без конца сновали с первого этажа на второй, перетряхивали белье, выбивали матрасы, на которых спали зимой, для тепла впуская в дом скотину. Пьер выгреб навоз, на себе перетаскал его, навьючив мулов, которые потащили его на участок земли, носившей название Лозанье, в полутора лье от фермы. Амели с младшей дочерью Матильдой хорошенько отмыли полы на чердаке.

В мае на деревьях, избавленных от снега, распустились почки; однажды утром вся земля покрылась короткой молодой травой. Казалось, окружающие скалы с каждым днем расправляют плечи; с утесов и склонов струились ручьи. В этом краю, знающем всего два времени года, холода сменяются жарой в мгновение ока.

Пьер на протяжении пяти дней занимался эструкаром[4]. Он выкапывал в земле канаву глубиной фут, выковыривал камни и бросал в стоящую позади корзину, которую затем нес, прижав одну руку к талии, в крольчатник. Подобные груды камней свалены в долине у каждой стены. Когда наступало лето, долина заставляла людей обливаться потом и высасывала из них все силы, чтобы потом, с приходом сезона дождей, снега и льда, за несколько недель разрушить результаты их трудов. Бесконечные походы к крольчатнику были для гавотов настоящей каторгой. «На этой земле ничего нельзя вырастить», – пробормотал как-то Пьер. И услышал в ответ: «Никто не гребет деньги лопатой, сынок. Если хочешь жить, не считай часов и дней и забудь об усталости». Пьер посеял двадцатилитровую корзину ржи, две – пшеницы, шесть – овса, одну – ячменя, сто кило картофеля и четыре кило чечевицы.

Настал июнь, а за ним июль. В воздухе веяло удовольствием, словно мурчал довольный кот. К мессе и на ярмарку мужчины надевали льняные костюмы, девушки щеголяли в соломенных шляпках. По воскресеньям в расщелинах возле ручьев, обязательно под высокой лиственницей, собирались компании кузенов и кузин с корзинками, полными еды, и весело проводили время.

Пьер Арно не участвовал в этих посиделках. В то лето он, еще недавно душа любой компании, заставлял горестно вздыхать многих девушек, помнивших про свои смятые корсажи. Первый парень на деревне, он добровольно ушел в тень, не пил с другими смородиновую настойку, которую новоиспеченные рекруты именовали «кабаном», а ветераны – «кабаненком». Молодежь вовсю флиртовала, но только не Арно – когда краснеющее солнце клонилось к горизонту, он натачивал свои косы.

Он до самой смерти будет помнить эти месяцы. Он ждал сенокоса, как каторжник ждет свободы. По вечерам, когда мать ломала поджаренный хлеб и добавляла ломтики в суп, он спешил окунуться в речушку Юбайет в надежде облегчить боль в ноющей спине и натруженных мускулах.

Он превратил свое тело в отлаженный механизм, а все свое существование свел к работе. Казалось, он не видит вокруг ничего, кроме лезвия косы, со свистом рассекающей воздух над первой густой травой; черед высокогорных лугов наступит позже. Как учил его отец, этой травой кормят перед забоем баранов, ее же дают прожорливым новорожденным ягнятам. В последнюю очередь сено, предназначенное для коров и мулов, заготавливали на нижней части склонов. Матильда и Реми помогали ему, сгребали скошенную траву граблями и навьючивали мулов, которых вели вниз по узким тропкам. Наконец готовые стога грузили на повозки. С наступлением темноты все трое возвращались на ферму, но Пьеру предстояло еще разгрузить двадцать вьюков сена по восемьдесят кило каждый и на спине перетаскать их на чердак. С сенозаготовкой они справились за пять дней, и запасов должно было хватить на прокорм двух коров, одной сухостойной, еще одной тринадцатилетней, трех мулов и четырех баранов. Но и после этого об отдыхе приходилось забыть: на протяжении двух недель Пьер вручную молотил овес, рожь и чечевицу. «Столько мук, столько трудов – и все ради чего?» – подумал он однажды вечером, глядя на ящерицу, змейкой скользнувшую в щель. Чертова долина.

В конце августа Пьер снял со стены ружье и в одиночку отправился в горы на охоту. Амели стояла возле колодца и долго смотрела вслед сыну, фигура которого вскоре исчезла в дубовой роще. По ночам он, завернувшись в плащ, ложился спать у подножия скалы; днем небрежно, словно танцуя, расхаживал по вершинам хребта, прямо над бездной. Он обчистил склоны Кайоля, видел выводок зайчат, наблюдал за полетом белых куропаток. Как-то раз, поднявшись выше, он упустил пару редких здесь тетеревов – просто промазал.

– Не больно-то радуйтесь! – крикнул он, сам удивившись своей горячности. – Достанетесь на обед орлу, или коршуну, или сорокопуту!

Дни, проведенные в поиске и выслеживании добычи, изменили его. При встрече с ним незнакомый пастух вздрогнул бы. Пьер мог часами лежать, забившись в щель между скалами и не двигаясь, держа палец на спусковом крючке. В нем не оставалось ничего человеческого. Всем своим существом он жаждал наказать эти горы, но, поскольку им было все равно, он переносил свой гнев на живых и вот теперь целился в серну. Благодаря летним работам его мышцы обрели гибкость; вокруг завывал ветер, словно некий исполин, исполненный злобы, без устали дул, не пропуская ни одного склона, оврага и расщелины.

Он преследовал эту серну уже два дня. Известно, что серны отличаются тонким слухом, а зрение у них еще лучше. Охотник, одетый в рыжеватую, под цвет животного, куртку, несколько раз приближался к своей желанной добыче. По меньшей мере дважды Пьеру показалось, что серна упадет в пропасть, но та – незабываемое зрелище – удержала равновесие, зацепившись загнутыми рогами за хилые кустарники. Потом она, прижатая к скале, словно разросшийся плющ, прыгнула и охряной молнией полетела прямо на него. Раздался выстрел. Хватило одной пули – грудь животного лопнула, как перезрелый плод. Пьер знал, что старики пили кровь только что убитой дичи. Это считалось наилучшим средством от усталости и хворей. Но он напился густой и горячей жидкости не поэтому. Разбираться с тушей серны он предоставил стервятникам.

Утолив жажду, он направился вниз, к жизни. В лесу он выбрал для ночевки самую большую и красивую лиственницу. В высоту дерево достигало двадцати туазов, и даже четверо мужчин, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его ствол. Ночью он несколько раз просыпался от собственного стона и не на шутку испугался, увидев в свете луны сгустки смолы и налипшие на них клубки игл. Из каждой трещины на стволе гиганта исходил мощный дух скипидара. У Пьера закружилась голова, и он потерял сознание.

Утром он нашел несколько шишек пинии и подкрепился орешками. Он чувствовал себя спокойным и отдохнувшим, как никогда прежде. На свет родился другой человек – хладнокровный, невозмутимый, ко всему равнодушный.

– Я больше никогда не вернусь сюда, – прошептал он. Затем, встав во весь рост, он, словно Моисей, провозгласил, обращаясь к горам: – Я больше не дам вам меня мучить. Горы, я не желаю подвергаться опасностям, которыми вы мне грозите. Хватит с меня ваших обвалов, града и оползней, я не желаю жить в краю, где одна-единственная гроза способна уничтожить весь урожай и разрушить самые крепкие стены. Я отказываюсь таскать на себе землю на ваши склоны!

Когда вдали показался дым из труб деревни Жозье, он уже решил, что в середине сентября покинет отчий дом.

4

Пьер и сам не смог бы объяснить, почему его охватывало счастье каждый раз, когда он вступал в Лион и бродил улицами, мощенными остроконечными грушевидными камнями, по которым спокойно, не рискуя сломать себе шею, передвигались только подкованные железными подковами лошади да рабочие в башмаках на деревянной подошве. Странный народ эти лионцы. Вместо того чтобы построить город на склоне холма Ла-Круа-Русс, стоящего ровно между руслами двух рек – Роны и Соны, их предки, бог знает почему, воздвигли город на сырой и болотистой равнине, расположенной в дельте обеих рек-близнецов; они безропотно согласились заселить этот край, дыша густыми туманами и заработав себе вечную золотуху. Нигде, кроме Лиона, молодой уроженец Барселоннета не чувствовал себя таким далеким от родной долины; царившая здесь бурная торговля восхищала его. Большие вывески на высоких, покрытых плесенью и налетом копоти домах, старинные улицы, по которым двигалось множество конных повозок, груженных сундуками и тюками тканей, неумолкающий грохот тысяч станков – все это приводило его в восторг. Он ходил узкими и сырыми проулками, серыми от сурьмы, где пахло кошачьей мочой и каменным углем. Валившему из труб дыму никогда не удавалось пробить потолком нависавший над городом туман и перебить кислотные запахи, не менее вредные для легких, чем пыль в шахтах Монсо-ле-Мина.

Лавка Серафена Буке на улице Мерсьер, зажатая между высокими домами с влажно поблескивающими стенами, была в полном смысле слова лионской. Миновав застекленный тамбур с медными ручками, молодой Арно заходил в «Факторию Старого и Нового Света» и каждый раз изумлялся. После запаха гари здесь его встречало изобилие кружев, тафты и бархата. Повсюду сновали деловитые работники и коммивояжеры; даже между собой они разговаривали с удивительной почтительностью, как будто за этими шершавыми стенами в пятнах сырости существовал другой мир, мир труда, спасающий тело от миазмов, отравляющих бедных лионцев.

Печки светились красноватым огнем, отражавшимся в натертом воском паркете и бросавшим отблеск на деревянные полки, заваленные тканями из хлопка и шелка-сырца. Мастера ножницами отрезали нужный кусок, а подмастерья упаковывали заказ в посылки, предназначенные покупателям из Вильфранша, Вьенны и Сент-Этьена. Товары от Серафена Буке, сложенные в сундуки, отправлялись на корабль, стоящий на набережной Сент-Антуан, а оттуда расходились во все концы страны. Царящей в лавке сосредоточенной деловитости мешал разве что доносящийся с улицы шум, приглушенный грохот ручных прессов да перестук ткацких станков, врывавшийся в помещение вместе с очередным посетителем, толкнувшим двери «Фактории». Хорошо одетые горожане сидели на стульях или стояли, облокотившись на прилавок, и вели разговоры с приказчиками в галстуках; в свете ламп под зелеными абажурами их руки казались особенно белыми. Пьер чувствовал себя Ионой в чреве кита. Ему вспоминались рассказы деда, вместе с внуком рассматривающего по вечерам лубочные картинки, привезенные из его странствий бродячего торговца, изображавшие то парадные залы дворца в Санкт-Петербурге, где обедал император, то сокровища пещеры Али-Бабы. Вся та роскошь, о которой он тогда мечтал, теперь явилась ему здесь, во владениях Серафена Буке.

Родившийся в квартале Сен-Клер, коренной лионец Серафен Буке основал процветающее – ничего удивительного – предприятие в городе, где туман разъедает тела и души; для своей торговли он выбрал улицу Мерсьер, потому что сюда, в узкий проход между двумя семиэтажными домами, мощенный позолоченным булыжником, никогда не заглядывало солнце. Пьера проводили в кабинет за обитой дверью, принадлежащий другу его отца.

– Мальчик мой…

Молодой человек прижался щекой к залоснившемуся прошлогоднему рединготу. В Лионе хорошую одежду носят подолгу… По тому, как от волнения дрогнул голос Буке, Пьер понял, что тот не притворяется – торговец действительно любил Жозефа Арно. Двадцать лет назад горец впервые толкнул входные двери и предложил хозяину продавать его ткани и платки. Вначале воспринявший предложение с подозрением, Буке в конце концов полностью доверился бродячему торговцу. И тот его не разочаровал. Каждый сезон он забирал у Жозефа немыслимое количество товара. Вскоре три десятка гавотов пополняли свои запасы исключительно в лавке лионца. С годами между обоими мужчинами, несмотря на разницу в происхождении, завязалась настоящая дружба, основанная на взаимном уважении. Когда Пьер подхватил отцовскую эстафету, Серафен Буке счел естественным перенести на сына привязанность, которую он испытывал к отцу, и смотрел на крепкого молодого парня с нежностью. Хотелось бы ему иметь такого сына!