Тишина в тональности до

Алексей Волконский

Тишина в тональности до

ГЛАВА I. Lento originario

Темп: медленный, чистый, почти документальныйЦвет: молочно-белый, утренний свет

Город просыпался не светом, а звуком.

Сначала тонко, почти на грани угадывания: кто-то в соседнем доме вздохнул во сне и этот вздох прозвенел прозрачной нотой, как если бы стеклянный бокал слегка задели ногтем. Потом ещё один. И ещё. Звук не распространялся, он проявлялся, будто мир по утрам не включал громкость, а протирал запотевшее стекло.

Мелодии людей возникали раньше лиц.

Ты мог не видеть прохожего за углом, но уже знал, кто идёт: размеренный баритон старика с запахом нафталина и газетной пыли; суетливый, скачущий мотив подростка, щёлкающий, как пластиковые клавиши; тягучая, тёплая линия женщины, несущей в себе чей-то ещё не родившийся голос. Звук был их формой присутствия. Лицо вторичным.

В этом городе не спрашивали: «Кто ты?»

Спрашивали: «Как ты звучишь?»

Музыка была социальным фактом. Документом. Биографией, разложенной не по датам, а по тембрам. В поликлиниках снимали не кардиограммы, а спектры. В школах детей рассаживали не по росту, а по тональности, чтобы диссонансы не мешали учиться. В отделах кадров слушали внимательнее, чем читали резюме: ровный, устойчивый ритм ценился выше красноречия, а внезапные модуляции вызывали настороженность. Никто не говорил «он ненадёжен». Говорили: «у него плавающий мотив».

Утро пахло молоком и электричеством. Белый свет стекал с крыш, как разбавленная краска и в этом свете звук становился особенно отчётливым. Он не летал – он висел, вплетённый в воздух, как пыль в солнечном луче. Если закрыть глаза, город можно было читать ушами: вот широкая площадь – разрежённое многоголосие, с паузами; вот узкий переулок – плотный, сжатый аккорд; вот рынок – беспокойная фуга, где каждая тема пытается перекричать другую.

Звук был честнее слов. Слова умели лгать, притворяться, заучивать. Мелодия нет. Она выдавала страх ещё до того, как человек осознавал, что боится. Она предавала влюблённость задолго до первого касания. Она хранила следы утрат, как старая пластинка хранит щелчки и треск – не дефект, а биографию.

Поэтому музыку берегли.

Её записывали на носители, которые внешне напоминали обычные флешки, но внутри хранили не файлы, а отпечатки присутствия. Дарили на юбилеи. Оставляли детям. Прятали в сейфах. Крали. За незаконную торговлю чужой мелодией полагался реальный срок. Не за нарушение авторских прав, а за вторжение в личную ткань жизни. Считалось, что украденный звук укорачивает дыхание того, кому он принадлежал. Не сразу. Медленно. Как будто изнутри вынимали один-единственный, но важный кирпич.

Иногда, впрочем, звук становился слишком тяжёлым для своего носителя.

Такие люди шли по улице и их мелодия не обволакивала, а давила. Она была громкой не по децибелам, по плотности. Её хотелось смахнуть с плеч, как мокрое пальто. Влюблённые после расставаний звучали особенно мучительно: их музыка продолжала искать отклик, натыкаться на пустоту, повторять себя, как заевшая фраза. Скорбящие тянули за собой длинные, минорные шлейфы, от которых дрожали витрины. У деловых людей часто был навязчивый, механический бит ровный, без дыхания, как сердце, забывшее, что оно не мотор.

С этим научились работать. Появились звукоархитекторы, акустические терапевты, настройщики личных мотивов. Они не лечили, они корректировали. Сглаживали острые углы. Подкручивали темп. Добавляли паузы. Человеку после сеанса становилось легче, но ненадолго: собственная мелодия всё равно возвращалась к исходному состоянию, как вода к своему уровню.

Потому что звук был не симптомом. Он был сутью.

Иногда проклятием.

Город это знал, но предпочитал не вслушиваться слишком глубоко. Как не вслушиваются в тиканье часов ночью: если начать считать, можно не уснуть. Проще принять звук как данность. Как погоду. Как возраст.

В то утро, когда всё началось, ничего не предвещало сбоя.

Молочно-белый свет лежал ровно. Воздух был чист, как после долгой паузы. Люди выходили из подъездов, оставляя за собой аккуратные, узнаваемые мелодические следы. Кто-то смеялся, смех звенел короткими арпеджио. Кто-то спешил, шаги дробились, подгоняя мотив вперёд. Город входил в свой обычный утренний такт.

И именно поэтому отсутствие прозвучало сразу.

Не как тишина, как провал.

Это было похоже на выбитую ноту в знакомом аккорде. Ты не всегда можешь сказать, какая именно отсутствует, но всё созвучие вдруг становится неправильным. Люди на остановке оборачивались не потому, что услышали что-то странное, а потому, что не услышали ожидаемого. Пространство споткнулось. Воздух стал чуть плотнее, как перед грозой, только без запаха озона.

Она шла среди них.

На вид ничего примечательного. Средний рост. Спокойная походка. Лицо, за которое глаз скользит, не цепляясь. Но там, где должна была быть мелодия, не было ничего. Ни фона. Ни эха. Ни даже шороха.

Абсолютная акустическая пустота.

Люди реагировали телом раньше, чем мыслью. Кто-то делал шаг в сторону. Кто-то морщился, словно попал под холодный сквозняк. У кого-то на секунду сбивался собственный ритм. Сердце перескакивало удар, мелодия запиналась. Одна женщина машинально прижала ладонь к груди, будто проверяя, на месте ли звук.

Тишина вокруг неё была не отсутствием шума. Она была инородной. Как если бы в оркестре вдруг появилась фигура, не издающая ни ноты, но при этом притягивающая к себе всё внимание. Пауза, которая не между тактами, а вместо них.

Никто не сказал: «Она не звучит».

Сказали бы иначе, если бы осмелились.

Но слов для этого не было.

Потому что в этом мире тишина не считалась вариантом. Она не входила в спектр. Она не измерялась. Её не умели интерпретировать. В учебниках по акустической антропологии о ней не писали. В классификаторах напротив соответствующей графы стоял прочерк, не как знак отрицания, а как пустое место, которое никто не заполнял.

Кто-то позже вспомнит, что в тот момент почувствовал странное облегчение. Очень короткое. Почти стыдное. Как будто на секунду выключили фон, к которому давно привык, но который всё это время давил на виски. И тут же тревогу. Потому что если фон можно выключить, значит, он не вечен.

Она шла, не ускоряя шаг. Её ботинки касались асфальта без ритма или, вернее, с таким ритмом, который не порождал звука. Движение без эха. Присутствие без подтверждения. Город не знал, куда её поместить, в каком регистре, в какой шкале.

На мгновение, всего на мгновение, утренний оркестр дал сбой. Несколько мелодий сбились, наложились друг на друга, зазвучали фальшиво. Потом всё выровнялось. Город, как опытный музыкант, подстроился. Нашёл обходной путь. Продолжил играть.

Но место, где она прошла, ещё какое-то время оставалось чуть тише. Не пустым, разгруженным. Как комната после того, как из неё вынесли тяжёлую мебель и пол всё ещё помнит давление.

Никто тогда не понял, что это было первое вступление.

Lento.

Chiaro.

Чистая нота, которой не было.

К полудню город переставал вслушиваться в себя.

Утренний слух самый острый. Он ещё не успел притупить чувствительность, не оброс защитной коркой привычки. Но стоило солнцу подняться выше, как музыка становилась фоном, не исчезала, а уходила на глубину, как дыхание, которое перестаёшь замечать, пока не собьётся.

Звук превращался в климат.

Люди больше не различали мотивы, они жили внутри них. Шли на работу, не слыша собственного темпа. Разговаривали, не различая, где заканчивается их мелодия и начинается чужая. Смешение было полным и допустимым, как смешение запахов в метро или оттенков серого в зимнем небе. Это не требовало внимания. Это работало само.

На перекрёстках город звучал гуще, там мотивы наслаивались, образуя сложные, почти симфонические структуры. Светофоры тикали короткими, нейтральными импульсами, задавая общий пульс. Трамваи проходили сквозь пространство, оставляя за собой длинные, металлические глиссанды – не звук колёс, а след их движения во времени. Магазины звенели собственными тональностями: у булочной был мягкий, тёплый мажор с хрустящей корочкой; у ломбарда сухой, скупой тембр, в котором каждую паузу хотелось заполнить оправданием.

Люди научились не слышать лишнего. Это было формой выживания.

Если бы каждый постоянно осознавал музыку окружающих, город сошёл бы с ума. Представить только: тысячи внутренних состояний, одновременно транслируемых в пространство. Тысячи маленьких трагедий, радостей, компромиссов, страхов, всё это звучало бы слишком громко. Поэтому слух учился фильтровать. Подсознание ставило шумоподавление. Оставалось только то, что нужно для ориентации: агрессия, опасность, сильная боль, внезапное счастье. Остальное растворялось.

Музыка становилась мебелью.

Она была везде, как полы и стены. Ты не думаешь о них, пока не споткнёшься или не упрёшься лбом. Так и здесь: мелодия соседа по лестничной клетке, привычный, слегка фальшивящий мотив усталости; ритм консьержа равномерный, почти убаюкивающий; тяжёлый бас лифта низкое, нутряное гудение, которое не слышишь, но чувствуешь коленями.

Дети росли в этом фоне, как рыбы в воде. Они не задавали вопросов. Их первые слова сопровождались ещё неустойчивыми, плавающими мотивами, которые менялись по нескольку раз в день. Сегодня звонкая, скачущая тема; завтра протяжная, капризная; вечером вязкая, сонная. Родители слушали это краем уха, отмечая про себя: «растёт», «меняется», «становится собой».

В школах тишина считалась подозрительной.

Класс, в котором внезапно стихали мелодии, вызывал тревогу у учителей. Значит, что-то случилось: страх, конфликт, болезнь. Нормальный детский шум это не крики и бег, а именно музыка: многоголосая, нестройная, но живая. Она означала, что процесс идёт. Что мир ещё не застыл.

Взрослые, напротив, учились звучать экономно. С возрастом мелодии уплотнялись, становились короче, функциональнее. Меньше украшений, больше повторов. Меньше импровизации, больше устойчивых фигур. Это называли зрелостью. Или усталостью, в зависимости от того, кто слушал.

На работе звук подчинялся иерархии.

Кабинеты руководителей звучали ниже и медленнее. Не потому, что они были спокойнее, а потому, что их мелодии имели право занимать пространство. Чем выше должность, тем больше пауз. Чем ниже, тем плотнее и быстрее мотив, словно человек пытался доказать своё существование частотой. В переговорных комнатах мелодии сталкивались, проверяли друг друга на прочность, иногда срывались в резкие диссонансы, после которых долго висела напряжённая, колючая тишина, не отсутствие звука, а затаённая агрессия, свернувшаяся в ожидании.

К обеду город начинал гудеть изнутри. Не громко, а насыщенно. Как улей, в котором каждая пчела занята своим делом и не интересуется общей картиной. Музыка текла по улицам, проникала в офисы, поднималась по лестницам, оседала в квартирах. Она впитывалась в предметы.

Столы помнили локти.

Стулья вес и привычку сидеть определённым образом.

Клавиатуры нервный ритм пальцев.

Даже кружки на столах хранили остаточное тепло утренних разговоров, застывшее в ободке.

Предметы не звучали сами по себе, но они держали звук, как ткань держит запах. В старых квартирах это ощущалось особенно остро: там мелодии прежних жильцов наслаивались друг на друга, создавая странные акустические тени. Иногда новый хозяин ловил себя на том, что его собственный мотив начинает подстраиваться под этот фон, чуть медленнее, чуть тише, словно квартира диктовала темп.

В таких местах люди часто жили дольше. Или умирали раньше. Зависело от того, совпадали ли их мелодии с памятью стен.

К полудню слух окончательно притуплялся. Звук уходил на задний план, как шум дороги за окном. Он был, но не требовал внимания. Даже резкие всплески как чья-то ссора, внезапный смех, плач воспринимались как краткие помехи в эфире, не как события. Город учил не реагировать на каждую ноту. Это было его негласное правило.

Именно поэтому её присутствие днём ощущалось иначе, чем утром.

Если утром отсутствие звука било по нервам, как внезапная пустота, то днём оно работало тоньше. Люди не сразу понимали, что что-то изменилось. Они просто чувствовали странное смещение. Как будто привычный фон стал чуть мягче. Как будто кто-то убрал из-под ног тонкий, но постоянный гул.

Она сидела в очереди в муниципальном центре и вокруг неё образовывалось пространство без напряжения. Люди не отодвигались, наоборот, чуть расслаблялись. Кто-то переставал постукивать ногой. У кого-то выравнивался ритм дыхания. Чья-то мелодия, обычно резкая и колючая, сглаживалась, теряла острые края.

Никто не связывал это с ней.

Сознание искало простые объяснения: устал, наконец сел; кондиционер работает; просто хороший день. Тишина не воспринималась как фактор. Она была слишком непривычна, чтобы быть замеченной напрямую. Она действовала исподволь, как лекарство без вкуса.

Иногда, правда, происходили сбои.

Человек, слишком долго находившийся рядом с ней, вдруг испытывал лёгкое головокружение. Не физическое, скорее экзистенциальное. Его собственная мелодия, лишённая привычного отражения в окружающем шуме, начинала звучать слишком отчётливо. Это пугало. Некоторые поспешно отходили, словно обжёгшись. Другие, наоборот, задерживались, не понимая, что именно их удерживает.

Тишина рядом с ней была не вакуумом. Она была нейтральной средой. Как вода для звука. Не усиливает и не искажает, но позволяет услышать форму.

Город пока этого не осознавал. Он жил в режиме Andante naturale, естественного движения, без акцентов. Музыка выполняла свою функцию: сопровождала, не вмешиваясь. Люди не задавались вопросами. Им казалось, что так было всегда и так будет дальше.

Но в некоторых местах фон начинал вести себя странно.

В одном кафе посетители вдруг заметили, что разговоры стали короче. Не по содержанию, а по длительности. Фразы обрывались раньше, чем обычно. Возникали паузы, которые никто не спешил заполнить. Официантка поймала себя на том, что двигается медленнее, аккуратнее, словно боясь спугнуть что-то хрупкое. Музыка из колонок играла как прежде, но под ней появилась другая глубина, в которую она проваливалась, теряя навязчивость.

В библиотеке читатели дольше задерживались над страницами. Не потому, что текст стал интереснее, а потому, что между строк возникало пространство. Тишина перестала быть пустотой и стала вместилищем. Некоторые поднимали глаза от книг и слушали не звук, а его отсутствие, в котором вдруг начинали различаться собственные мысли.

Город ещё не знал её имени.

Не знал её истории.

Не знал, что она не исключение, а начало.

Пока что он просто продолжал жить, опираясь на привычный фон. Музыка текла, шумела, смешивалась, убаюкивала. И только в отдельных точках, там, где она проходила, сидела, останавливалась, фон слегка проседал, как пол под старым ковром.

Это было почти незаметно.

Но именно так начинаются вещи, которые потом называют переломными.

***

Её заметили не сразу.

Такое отсутствие не бросается в глаза, оно подтачивает. Как если бы из привычного пейзажа вынули один слой глубины и мир стал казаться плоским, но ты не можешь объяснить почему. Город продолжал звучать. Мотивы текли, сталкивались, расходились. Всё было на месте. И всё же в этом порядке появилась трещина, не шумная, не драматическая, а пустотная.

Она возникала там, где останавливалась.

Сначала как ошибка восприятия. Кто-то моргал, думая, что устал. Кто-то тряс головой, будто стряхивая наушники, которых не было. Кто-то инстинктивно прислушивался, ожидая услышать хоть что-нибудь, слабый фон, остаточный шорох, дыхание пространства. Но слух натыкался на ровную, гладкую поверхность. Не на стену, на ничто.

Это «ничто» не имело формы. Оно не расширялось и не сжималось. Оно не было холодным или тёплым. Оно просто было и от этого становилось не по себе. Потому что в мире, где звук был основой ориентации, отсутствие ориентира воспринималось как потеря горизонта.

Она стояла в очереди и люди вокруг неё вдруг начинали чувствовать собственные тела. Не боль, а вес. Колени. Плечи. Тяжесть головы. Их мелодии, лишённые привычного отражения в общем шуме, начинали звучать внутрь. Это было непривычно. Слишком интимно.

Некоторые отходили на шаг. Другие, наоборот, задерживались, словно проверяя: правда ли это? Существуют ли люди, которые не звучат?

В первые дни её принимали за дефект.

Медицинский. Технический. Психоакустический. Кто-то шептал о редкой форме нейросенсорной глухоты. Не к звукам, а к собственной трансляции. Кто-то говорил о сбое в имплантах, хотя она не носила никаких устройств. В сетях появлялись обсуждения, аккуратные, без истерики: «Слышал о женщине без мелодии?» – «Не без мелодии, а с очень низким уровнем». – «Невозможно. Даже коматозники звучат».

Она не участвовала в этих разговорах. Не потому, что избегала их, просто они проходили мимо. Слова, сказанные рядом с ней, не отскакивали и не резонировали. Они падали в тишину и там гасли, теряя импульс. Люди потом не могли вспомнить, что именно хотели сказать.

Её присутствие действовало странно на предметы.

Лифты переставали скрипеть. Часы в коридорах начинали отставать, не ломались, а словно забывали спешить. Бумага под пальцами казалась толще. Даже свет рядом с ней вёл себя иначе: он не мерцал, не дробился на блики, а ложился ровно, как если бы пространство перестало сопротивляться.

Она сама этого не замечала. Или замечала, но не придавала значения. Для неё мир был всегда таким. Она росла без внутреннего ориентира, который у других появлялся ещё в детстве, чувства собственной мелодии. Она не знала, как это: ощущать себя звучащей. Для неё «я» не имело тембра.

В детстве это называли задержкой.

Врач, пожилой мужчина с мягким, рассыпающимся мотивом, долго водил датчиками по её груди, по шее, по вискам. Приборы показывали ноль. Не ошибку измерения. Именно ноль. Он хмурился, постукивал по корпусу, проверял соединения. Потом вздыхал и этот вздох долго висел в кабинете, как извинение.

– Позже появится, – говорил он, неуверенно, словно убеждая самого себя. – У некоторых просто медленный старт.

Позже не появилось.

В школе она была «тихой девочкой», хотя почти не молчала. Она отвечала на вопросы, смеялась, иногда спорила. Но учителя постоянно теряли её из внимания. Не потому, что она пряталась, а потому, что её не за что было зацепить слухом. В классе, полном детских мотивов, её место оставалось акустической дырой. Словно из общей ткани вырезали маленький, но принципиальный фрагмент.

Одноклассники чувствовали это интуитивно. Кто-то избегал её, испытывая необъяснимую неловкость. Кто-то, наоборот, тянулся, рядом с ней становилось легче дышать. Ссоры рядом с ней глохли быстрее. Слёзы высыхали без лишнего эха. Но дружбы не задерживались: людям было трудно привязаться к тому, что не откликалось их собственной мелодии.

Она рано привыкла быть фоном.

Не в том смысле, что её не было. А в том, что её присутствие не требовало подтверждения. Она не оставляла следов в памяти, как не оставляет их воздух. Люди помнили разговоры, ситуации, решения, но не всегда могли вспомнить, была ли она там.

В юности она пыталась найти звук искусственно.

Пробовала инструменты, струны под пальцами оставались мёртвыми, как проволока. Пробовала пение, голос звучал, но не имел продолжения, не тянул за собой внутреннюю нить. Пробовала записи чужих мелодий, они ложились поверх, как одежда не по размеру и тут же спадали.

Тогда она впервые подумала, что с ней что-то не так.

Это была не трагическая мысль. Скорее сухая, диагностическая. Как факт: у всех есть, у неё нет. Она не завидовала. Она просто не понимала, чем заполнять это отсутствие. Люди вокруг говорили: «Прислушайся к себе». Но прислушиваться было не к чему. Внутри было ровно.

Со временем она научилась жить с этим ровным.

Она выбрала работу, не связанную со звуком. Бумаги. Архивы. Пространства, где ценится аккуратность, а не резонанс. Коллеги ценили её за надёжность. Рядом с ней было спокойно. Её мотив, вернее, его отсутствие, не вступало в конфликты, не требовало внимания. Она не поднималась по служебной лестнице, но и не выпадала. Она была удобной частью системы.

Город принимал её так же, как нейтральный элемент.

Но нейтральность это не пустота. Это потенциал.

В те дни, когда она начала чаще появляться в публичных местах, город стал реагировать. Не сразу. Не целиком. Локально. Там, где она задерживалась, звук начинал вести себя иначе. Он не исчезал, он оседал. Мелодии людей рядом с ней становились короче. Их темп выравнивался. Острые углы сглаживались.

Некоторые чувствовали облегчение и пугались его.

Один мужчина в метро вдруг понял, что впервые за много лет не слышит собственного навязчивого внутреннего ритма. Он поднял глаза, увидел её напротив и поспешно вышел на следующей станции, как если бы оказался слишком близко к обрыву.

Женщина в кафе поймала себя на том, что перестала прокручивать в голове утренний разговор. Мысли не исчезли, они просто перестали толкаться. Она посмотрела на соседний столик, где сидела она и почему-то улыбнулась. Потом смутилась и отвернулась.

Город начинал учиться.

Пока что, на уровне инстинктов. На уровне тела. Сознание ещё не формулировало. Не связывало точки. Не называло явление. Но в акустической ткани мира появилась новая структура как зона, в которой звук не доминировал.

Lento vuoto.

Медленная пустота.

Она шла по улице и за ней не тянулась мелодия. Только слегка разгруженное пространство. Как след от тени, когда солнце сдвигается и место, где она была, ещё помнит прохладу.

Это не было чудом.

Это было фактом.

И город, привыкший измерять всё звуком, впервые столкнулся с тем, что не поддавалось измерению.

Мир отреагировал не сразу. Сначала как реагируют на лёгкую фальшь в оркестре: делают вид, что не слышат, надеясь, что это единичная погрешность, огрех акустики, влажность воздуха. Тишина героини поначалу казалась именно таким огрехом, временным, исправимым, не стоящим паузы.

В роддоме акушерка дважды наклонилась к младенцу, словно ожидая, что звук запоздал, что он просто застрял где-то между лёгкими и миром. Врач покашлял, коротко, служебно. Кто-то сказал: «Спокойно, бывает». В карте появилась первая запись: реакция на стимулы снижена. Формулировка нейтральная, почти ласковая, как мягкий диссонанс, который ещё можно разрешить.

Мать прислушивалась отчаянно, почти религиозно. Она знала: у всех здесь есть мелодия. У детей особенно. Кто-то пищал резким писком, кто-то хрипло возмущался, кто-то пел, как плохо настроенная флейта. А здесь ничего. Ни жалобы. Ни приветствия. Ни ошибки. Тишина не как отсутствие, а как завершённая форма.

– Она спокойная, – сказала медсестра и в этом слове было больше тревоги, чем утешения.

Первые недели прошли под знаком наблюдения. Мир наклонялся к ребёнку, как к странному механизму и ждал звука, любого. Хлопали дверями, роняли предметы, включали радио. Музыка текла по квартире, как проверка пульса. Моцарт, потом Бах, потом что-то простое, бытовое, из утренних передач. Реакции были телесные, взгляд, движение пальцев, едва заметное напряжение мышц. Но звука не было. Ни внутри, ни снаружи.

Врач-невролог говорил медленно, словно подбирая темп, который мог бы не спугнуть правду.

– Возможно, позднее формирование. Возможно, индивидуальная особенность. Возможно, нарушение слухового восприятия.

Слова падали, как ноты без такта. Возможно самый жестокий музыкальный знак. Он не даёт опоры, не предлагает разрешения. Только подвешивает.

Появились термины. Они вошли в жизнь семьи, как новый словарь, навязанный без согласия. Акустическая депривация. Сенсорная тишина. Атипичное развитие. Слова были холодными, но звучными, у них была своя мелодия и эта мелодия была чужой.

На обследованиях всё происходило как в лаборатории: лампы, провода, датчики. К телу героини крепили электроды, словно пытались поймать звук не ушами, а кожей. Аппараты фиксировали импульсы, рисовали графики, где линия шла ровно, без всплесков. Врачи хмурились: ровность пугала больше, чем хаос.

– Отсутствие спонтанной вокализации, – сказал кто-то, глядя в монитор.

Отсутствие. Отсутствие. Отсутствие.

Слово повторялось, как заевшая пластинка, но с каждым разом теряло смысл. Потому что в самой девочке ничего не отсутствовало. Она смотрела. Дышала. Сжимала руку матери с удивительной точностью, будто знала, где именно проходит граница между болью и доверием. В её взгляде не было пустоты. Была пауза.

Окружающие чувствовали это на уровне тела. Рядом с ней люди начинали говорить тише, медленнее. Смех становился осторожным, словно мог повредить что-то хрупкое. Даже шумы, шаги, скрип половиц, звон посуды, будто отступали, сглаживались, становились приглушёнными. Тишина героини не поглощала звуки, она их дисциплинировала.