Тропа Предков

Я сглотнул. Взял копье. Оно было тяжелым, неудобным, но это было мое. Мое первое оружие в новом мире.

Мы пошли в лес. Навстречу новому дню и новым испытаниям.

Глава 3. Зверинная тропа

Лес встретил нас настороженной тишиной.

Арр шел впереди, я – за ним, сжимая в потных ладонях свое корявое копье. Утро только начиналось, роса еще не сошла, и трава хлестала по ногам, мигом промочив мои убогие поршни. Воздух был холодным, но после вчерашней физической работы тело быстро разогрелось, и я перестал замечать озноб.

Арр двигался бесшумно. Это было поразительно – крупный, коренастый мужчина ступал по лесу так, что ни одна ветка не хрустнула под его босой пяткой. Я же, несмотря на все старания, то и дело наступал на сухие сучья, шуршал листвой, цеплялся одеждой за кусты. Каждый мой шаг звучал для меня самого как выстрел. Арр оборачивался, прикладывал палец к губам и качал головой. Я краснел, злился на себя, но ничего не мог поделать – городская привычка ходить, не глядя под ноги, давала о себе знать.

Мы углублялись все дальше от стойбища. Деревья становились толще, мохнатые стволы обросли лишайником, который свисал седыми космами. Пахло сыростью, грибами и еще чем-то звериным – острым, терпким запахом, от которого по коже бежали мурашки.

Арр вдруг остановился, поднял руку, приказывая замереть. Я замер, боясь дышать. Он присел на корточки, разгреб листву и показал пальцем вниз.

След.

Я увидел отпечаток в мягкой земле – крупный, раздвоенный, с четкими краями. Олень? Лось? Я не разбирался в следах, как не разбирался и в тысяче других вещей этого мира. Арр ткнул пальцем в след, потом в меня, потом в копье, и сделал жест, будто бьет сверху. Смысл был ясен: "Это наша добыча. Будем выслеживать".

Он пошел по следу, и я пошел за ним. Медленно, осторожно, стараясь ступать след в след. Мы петляли между деревьев, переходили мелкие ручьи, продирались сквозь заросли колючего кустарника. Я потерял счет времени. Казалось, мы бредем уже целую вечность, солнце поднялось высоко и пекло нещадно, пот заливал глаза, руки, сжимавшие копье, затекли.

И вдруг Арр снова замер, и я налетел на него, едва не ткнув копьем в спину. Но он даже не обернулся. Он смотрел вперед, сквозь просвет в кустах.

Я выглянул из-за его плеча.

На небольшой поляне, шагах в пятидесяти от нас, стоял олень. Но не такой, каких я видел в зоопарке или в лесах Подмосковья. Это был зверь ростом с хорошую лошадь, с мощными, ветвистыми рогами и темно-бурой шерстью. Он стоял боком к нам, наклонив голову, и щипал траву, совершенно безмятежный.

У меня перехватило дыхание. Красота и мощь этого животного завораживали. Но Арр смотрел на него иначе. Он смотрел на мясо. На шкуру. На жилы для тетивы. На кости для наконечников. Он смотрел на жизнь своего племени.

Он жестами показал: обходим слева, подкрадываемся против ветра, чтобы олень не учуял. Я кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мы начали красться.

Это было самое долгое и самое напряженное перемещение в моей жизни. Я полз на четвереньках, прижимаясь к земле, стараясь не шелохнуть ни одной ветки. Каждый шорох казался мне оглушительным. Я смотрел только на Арра и на оленя. Олень жевал траву, иногда вскидывал голову, прислушивался, но ветер дул от него к нам, и он нас не чуял.

Мы сократили расстояние до тридцати метров. Двадцати. Пятнадцати. Я уже видел, как под тонкой шкурой перекатываются мышцы, как подрагивают ноздри, втягивая воздух. Я сжимал копье так, что побелели костяшки.

Арр замер, готовясь к броску. Он поднял свое копье, прицеливаясь. Я, глядя на него, поднял свое.

И в этот момент я наступил на сухую ветку.

Треск прозвучал как выстрел. Олень взвился на месте, развернул голову, и наши взгляды встретились. В его больших темных глазах я увидел не страх, а скорее удивление: "Откуда вы здесь взялись?" А потом он прыгнул.

Арр метнул копье мгновенно, без замаха, одним текучим движением. Копье вонзилось оленю в круп, но неглубоко, скользнуло по кости. Зверь взревел – да, олени умеют реветь, и этот рев леденит душу – и рванул в лес, ломая кусты.

– Бежим! – заорал Арр. Я не понял слова, но понял жест.

Мы побежали. Сквозь лес, напролом, не разбирая дороги. Я спотыкался, падал, вскакивал и снова бежал, пытаясь не упустить из виду мелькающую спину Арра. Олень уходил, но оставлял за собой кровавый след – на листьях, на траве алели капли.

Погоня длилась, наверное, с полчаса. Я выдохся окончательно, в боку кололо, легкие горели огнем. Но Арр не останавливался. Он гнал зверя, пользуясь его слабостью, заставляя терять кровь.

Когда я, шатаясь от усталости, вывалился на очередную поляну, Арр стоял над оленем. Зверь лежал на боку, тяжело дыша, бока ходили ходуном. Копье Арра торчало у него в боку, по самое древко – видимо, второй бросок оказался точнее. Глаза оленя, огромные, влажные, смотрели на меня. В них не было боли. Было только угасание.

Арр достал каменный нож и одним точным движением перерезал зверю горло. Кровь хлынула ручьем, пар повалил от теплой туши. Арр подставил под струю какой-то кожаный мешок, бережно собирая кровь. Потом повернулся ко мне и улыбнулся.

Это была улыбка хищника, добытчика. Улыбка победителя.

– Хорр-рошо, – сказал он, кивая на оленя, потом на меня. – Хорр-рошо бежал.

Я рухнул на траву, не в силах стоять. Меня трясло. От адреналина, от страха, от дикой, нечеловеческой усталости. Я только что участвовал в охоте. Настоящей, древней охоте. И мы победили.

Арр не дал мне отдыхать долго. Он показал, что нужно делать дальше – разделывать тушу. Я, городской житель, привыкший покупать мясо в вакуумной упаковке, сейчас должен был своими руками потрошить убитое животное.

Арр работал быстро и ловко. Он вспорол брюхо, вытащил внутренности, объясняя жестами, что можно есть сразу (печень, сердце, почки), а что нужно забрать для других целей (кишки для веревок, желудок для хранения воды). Я помогал, как мог – придерживал тушу, подавал камни, отрезал куски, которые он указывал. Руки по локоть в крови, запах свежего мяса, сырой плоти, внутренностей – это было отвратительно и в то же время гипнотически завораживающе.

Мы набили мясом наши заплечные мешки, перевязали огромные куски шкуры жилами, взвалили на плечи. Обратный путь занял еще больше времени. Мы шли медленно, прогибаясь под тяжестью ноши. Я думал, что свалюсь замертво, но каким-то чудом дошел. Ноги подкашивались, спина ныла, рука снова распухла и болела нещадно, но я шел. Потому что Арр шел впереди. Потому что там, в стойбище, нас ждали Ила и голодные дети.

Когда мы вышли на поляну, солнце уже клонилось к закату. Ила, увидев нас, груженных мясом, всплеснула руками и что-то радостно закричала. Дети выбежали навстречу, прыгая вокруг нас. А я, сбросив окровавленный мешок на землю, просто рухнул рядом с ним и лежал, глядя в темнеющее небо.

Вечером был пир. Арр развел большой костер, Ила нарезала мясо тонкими кусками и жарила их на камнях, раскаленных в углях. Запах стоял умопомрачительный. Мы ели мясо – много, до отвала, впервые за все время. Жир стекал по подбородку, руки блестели от сала, дети урчали, как котята, набивая животы.

Арр сидел напротив меня, жевал, смотрел на меня и улыбался. Потом отрезал самый большой кусок – вырезку – и протянул мне. Я попытался отказаться, показал на детей, но он только отмахнулся.

– Ты – охотник, – сказал он на своем языке. Но я понял. По взгляду понял. По жесту, которым он ткнул меня в грудь, потом в оленя, потом в небо. "Ты сегодня стал охотником".

Я взял мясо. Откусил. Оно было жестковатым, с привкусом дыма и крови, но вкуснее я ничего в жизни не ел.

Ночью, лежа в шалаше, я не мог уснуть. Живот был полон, тело ломило от усталости, но в голове крутились события дня. Олень. Его глаза. Кровь на моих руках. И странное, непривычное чувство – чувство, что я сделал что-то важное. Что-то настоящее.

Я уснул под утро и спал без снов.

А когда проснулся, понял: что-то изменилось. Арр не смотрел на меня как на беспомощного щенка. Дети не хихикали за спиной. Ила, подавая утром кусок вчерашнего мяса, посмотрела на меня с уважением.

Я стал своим. Пока чуточку, пока самую малость, но стал.

После завтрака Арр позвал меня и показал, что мы будем делать сегодня. Оказалось, мясо нужно не только есть, но и запасать. Он достал тонкие полоски, нарезанные еще вчера, и начал развешивать их на специально сооруженных козлах – сушить на солнце и ветру, чтобы сделать вяленое мясо, которое не испортится.

Я помогал развешивать полоски, стараясь разложить их ровными рядами. Работа была нехитрая, но важная. Дети крутились рядом, отгоняя ветками наглых птиц, которые норовили утащить мясо.

Потом Арр показал, что делать со шкурой. Это было целое искусство. Сначала ее нужно было очистить от остатков жира и мяса – скоблить тупым камнем, долго и тщательно. Потом натереть мозгом того же оленя (это оказался лучший способ выделки, доступный здесь), потом растянуть на кольях и сушить, постоянно разминая, чтобы она оставалась мягкой.

Я скоблил шкуру, и руки мои болели, но я не останавливался. Я хотел научиться всему. Всему, что умеет Арр.

К вечеру, когда мы закончили с мясом и шкурой, Арр подозвал меня к себе. Достал из мешка два куска кремня и показал, что сегодня будем делать наконечники для копий.

Я думал, что это легко – отколоть кусок камня нужной формы. Но оказалось, что это ювелирная работа. Арр сидел, сосредоточенно постукивая камнем о камень, и от кремня отлетали тонкие, как рыбья чешуя, пластинки. Через полчаса у него в руках был готовый наконечник – острый, симметричный, почти красивый.

Он протянул мне кремень и камень-отбойник. Я попробовал. Первый удар – и кремень раскололся пополам. Второй – отлетел бесформенный кусок. Третий – я чуть не отбил себе палец.

Арр терпеливо показывал снова и снова. Как ставить камень, под каким углом бить, какую силу прикладывать. Я сидел, потел, злился, но продолжал. И к закату у меня получился первый наконечник. Кривой, толстый, уродливый, но это был наконечник. Я мог привязать его к палке и убить им зверя. Теоретически.

Я сидел у костра, вертел в руках свой первый каменный инструмент, и чувствовал себя творцом. Человеком, который создает орудия труда. Человеком, который покоряет этот мир не силой мышц, а силой ума и упорства.

В эту ночь, засыпая под стрекот цикад и уханье филина, я понял одну простую вещь. Моя прежняя жизнь, с ее офисами, планёрками, отчетами, пробками и кредитами, была ненастоящей. Я был винтиком в огромной машине, которую создал не я и которая работала непонятно на кого.

Здесь каждый мой день – это борьба за выживание. Каждое умение – это шаг к жизни. Каждый кусок мяса добыт кровью и потом. И это делает меня свободным.

Я засыпал, сжимая в руке свой первый наконечник, как самую дорогую вещь на свете.

Завтра будет новый день. И новые уроки.

Глава 4. Рыба моей мечты

Неделя пролетела как один бесконечный, изматывающий день.

Я вставал с рассветом, ложился с закатом, и между этими двумя событиями вмещалось столько труда, сколько в моей прошлой жизни не было за месяц. Мы рубили деревья, таскали камни, строгали древки для копий, выделывали шкуру, сушили мясо, собирали коренья и ягоды. Я учился разжигать огонь с одного-двух ударов, различать съедобные растения от ядовитых, определять направление ветра по движению листьев и слышать лес так, как слышит его зверь – каждым нервом, каждой клеточкой тела.

Но было одно умение, которое никак мне не давалось.

Охота с копьем.

Арр брал меня с собой каждый раз, когда выслеживал добычу. Я старался изо всех сил, крался, замирал, бросал копье. Но проклятое древко летело не туда, вонзалось в землю в двух шагах от цели или, того хуже, ломалось при ударе. Олени, кабаны, даже мелкие косули – все они уходили от меня, провожая насмешливым фырканьем. Арр не ругался, только вздыхал и качал головой. Но от этого было еще обиднее.

– Плохо, – сказал он как-то вечером, сидя у костра и строгая очередной наконечник. – Совсем плохо. Руки не те.

Я промолчал. Руки у меня были те, но натренированы они были на клавиатуру, а не на метание копий. Мышцы помнили, как печатать отчеты, но совершенно забыли, как убивать.

Ила, кормившая младенца, подняла голову и что-то сказала мужу. Арр хмыкнул, посмотрел на меня, потом на реку, которая виднелась в просвете деревьев.

– Рыба, – сказал он. – Может, рыба? Ты ловить рыбу умеешь?

Я задумался. Рыбу я ловил в детстве, на даче, обычной удочкой. Но удочек здесь не было. Не было крючков, лески, поплавков. Здесь была только река, полная рыбы, и голые руки.

Арр показал, как ловят они. Заходили в воду, терпеливо стояли по пояс в ледяной воде, подолгу, и когда рыба подплывала слишком близко, били острогой – длинной заостренной палкой. Я попробовал. Простоял час в реке, окоченел так, что зуб на зуб не попадал, и не поймал ничего. Рыбы было много, она плескалась совсем рядом, нагло терлась о ноги, но стоило мне замахнуться – уходила, как тень.

Я вылез на берег, дрожащий, злой, униженный. Рыба, последняя надежда на прокорм, тоже надо мной смеялась.

И вот тогда, в отчаянии, я вспомнил.

Это был ролик на YouTube, который я смотрел года три назад, листая ленту в бессонную ночь. Какой-то бородатый мужик в лесу показывал, как ловить рыбу без снастей. Он плел вершу – ловушку из ивовых прутьев.

Верша.

Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить детали. Прутья, гибкие, молодые. Плетение корзины с узким горлышком, куда рыба заходит, а выйти не может. Примитивная конструкция, гениальная в своей простоте.

– Арр, – сказал я, хватая его за руку. – Ты иву знаешь? Дерево у воды, гибкое?

Он посмотрел на меня непонимающе. Я начал жестикулировать, изображать дерево, ветки, реку. Наконец до него дошло. Он кивнул и повел меня к зарослям у ручья, где росли густые кусты ивы – тонкой, длинной, идеально подходящей для плетения.

Я наломал целую охапку прутьев, притащил к стойбищу и уселся у котера. Арр и Ила с интересом наблюдали, дети облепили меня со всех сторон, как воробьи. Я взял первый прут и начал.

Ничего не вышло.

Прутья ломались, не слушались, выскальзывали из рук. Я пытался вспомнить схему плетения, но в голове была каша. Начал сначала. Опять неудача.

– Что ты делаешь? – спросил Арр, когда я в десятый раз бросил безнадежно перекрученные прутья.

– Ловушку для рыбы, – ответил я, показывая руками форму корзины.

Он долго смотрел, потом подошел, взял прутья и начал плести сам. Но плел он не то, что нужно. Он плел обычную корзину для кореньев – широкую, с большими отверстиями. Я покачал головой, забрал у него прутья и начал заново, медленно, проговаривая про себя каждый шаг.