Тропа Предков

Тропа Предков

Глава 1. Когда воздух имеет вкус

Я умер.

Это первое, что приходит в голову, когда сознание пробивает мутную пелену. Я умер, и это, видимо, и есть та самая темнота, небытие, тишина.

Но тишина была неполной.

Где-то далеко, на самой границе восприятия, ритмично стучало. Тук-тук. Тук-тук. Слишком медленно, слишком гулко. Это не могло быть биением моего сердца – мое сердце всегда стучало быстро, нервно, под стать городской жизни. А это звучало как шаги великана по гигантскому барабану.

Потом пришел запах. Это не был запах больницы – стерильной чистоты и лекарств. Не было запаха бензина и выхлопных газов, к которым я привык настолько, что перестал их замечать. Пахло землей. Сырой, жирной землей, прелыми листьями и еще чем-то терпким, хвойным, живым. Этот запах заполнил все, вытесняя мысли, просачиваясь сквозь поры.

Следом пришла боль. Ломота во всем теле, будто меня пропустили через мясорубку и собрали заново, перепутав кости и мышцы. Особенно сильно ныла левая рука. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чем-то жестком и бугристом.

С усилием, раздирая веки словно наждачной бумагой, я открыл глаза.

Надо мной не было беленого потолка палаты. Надо мной был полог из переплетенных ветвей, сквозь который пробивались лучи солнца, рисуя на моем лице танцующий узор из света и тени. Я смотрел наверх и не мог понять, почему ветки расположены так правильно, так ровно, словно их специально переплели, создавая укрытие.

Шалаш.

Я лежал в шалаше.

Резко сев и едва не застонав от прострелившей спину боли, я огляделся. Небольшое пространство, устланное толстым слоем папоротника и какой-то пушистой травы. Вход, завешенный шкурой. Через щели в стенах пробивается свет. И запах… запах дыма, пота и сушеного мяса.

Паника накатила мгновенно, ледяной волной с головы до пят. Это не сон. Я никогда не видел таких реалистичных снов. Я провел рукой по лицу, ощущая многодневную щетину, провел по телу – на мне была какая-то странная одежда из грубой ткани, напоминающей мешковину, и поверх – что-то вроде жилетки из меха.

Вчера… а что было вчера? Я напряг память, но она отзывалась лишь обрывочными вспышками. Дорога. Дождь. Фура, идущая на обгон на встречной полосе. Ослепляющий свет фар. Удар. А дальше – пустота.

Меня выбросило. Выбросило из моей жизни, из моего времени. Туда, где люди живут в шалашах и носят шкуры.

Руки задрожали. Я сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Нужно взять себя в руки. Первое правило выживания – не паниковать. Осмотреться, оценить обстановку, найти ресурсы.

Я отодвинул край шкуры и выглянул наружу.

Солнце слепило глаза. После полумрака шалаша свет показался нестерпимо ярким. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, мир предстал передо мной во всей своей пугающей красе.

Я находился на небольшой поляне, окруженной вековыми деревьями. Но это были не те стройные сосны, к которым я привык в подмосковных лесах. Это были исполины. Стволы толщиной в несколько обхватов уходили высоко в небо, их кроны смыкались где-то там, в вышине, создавая причудливую игру света. Воздух… воздух здесь был другим. Плотным, влажным, насыщенным. Каждый вдох ощущался как глоток живительной влаги, он пьянил, кружил голову.

Поляна была обитаема. Кроме моего шалаша, я увидел еще два таких же сооружения, чуть поодаль – остатки кострища, обложенного камнями, деревянные рогатулины, на которых, видимо, сушили шкуры или мясо. У одной из хижин сидел человек.

Точнее, сидел некто. Это был мужчина, но выглядел он так, как будто сошел с картинки в учебнике истории, посвященной каменному веку. Низкий лоб, мощные надбровные дуги, крупные черты лица. Его тело, покрытое редкими волосами, было неестественно мускулистым – не как у культуристов в спортзале, а как у дикого зверя, каждый мускул которого налит силой, необходимой для выживания. Одет он был в набедренную повязку из кожи, а на плечи была накинута шкура какого-то животного.

Он сидел и строгал палку острым камнем, ловко отбивая от нее щепки. Рядом с ним копошились двое детей, абсолютно голых, с раздутыми животиками.

Он почувствовал мой взгляд мгновенно. Резко вскинул голову, и наши глаза встретились.

В его взгляде не было ни капли агрессии. Скорее, настороженное любопытство и… облегчение? Он что-то быстро проговорил, обращаясь ко мне, но я не понял ни слова. Язык состоял из гортанных звуков, щелчков и мычания. Но интонация была явно вопросительной: «Ты очнулся? Как ты?»

Я не знал, что ответить. Язык жестов – вот мое единственное спасение. Я коснулся рукой груди, потом головы, пытаясь изобразить, что я в порядке, но голова болит. Мужчина понял. Он кивнул и, отложив свою работу, поднялся.

Тут я увидел его в полный рост. Он был невысок, чуть выше меня, но казался гораздо массивнее. Он подошел ко мне, и я невольно сделал шаг назад. Он протянул руку, на которой не хватало двух пальцев, и осторожно коснулся моего плеча, потом задрал рукав моей странной одежды и осмотрел руку, которая у меня болела. На предплечье красовался огромный синяк, переходящий в багрово-черную опухоль. Он ощупал ее своими корявыми, но на удивление нежными пальцами, покачал головой и снова что-то пробубнил. Потом подошел к кострищу, взял оттуда какую-то грязную тряпицу, в которую был завернут бурый комок, и протянул мне.

Это была лепешка. Пресная, пахнущая золой и перетертыми желудями. Мой желудок свело судорогой – оказывается, я был зверски голоден. Я взял лепешку, вгрызся в нее зубами. На вкус это было отвратительно – горьковато, жестко, песок скрипел на зубах. Но я жевал, потому что организм требовал энергии.

Мужчина смотрел на меня с довольным видом, как смотрит хозяин на подобранного щенка, который наконец начал есть.

– Арр, – сказал он, ткнув себя пальцем в грудь. – Арр.

Я понял. Это его имя. Или то, чем он себя называет.

Я проглотил противный комок лепешки, прочистил горло и, ткнув себя пальцем в грудь, произнес свое имя:

– Сергей.

Он попытался повторить. Получилось что-то среднее между «Сеггей» и шипением. Он засмеялся – смех его оказался вполне человеческим, заразительным. Дети, игравшие в траве, подняли головы и тоже захихикали, глядя на нас.

Я, Сергей, тридцать два года, москвич, менеджер среднего звена, только что позавтракал желудевой лепешкой в компании неандертальца по имени Арр. И это была самая странная и самая реальная ситуация в моей жизни.

Арр что-то сказал детям, те вскочили и убежали в лес. Он жестом показал мне следовать за ним. Я послушался, как послушался бы любой, кто вдруг оказался в абсолютно чужом мире без карты и компаса.

Мы прошли через поляну и углубились в лес. Арр двигался бесшумно, мягко ступая босыми ногами по мху и опавшим листьям. Я же, обутый в какие-то подобия кожаных поршней, надетых на мои ноги, спотыкался на каждом шагу, цеплялся за корни, шуршал, как стадо слонов. Арр оглядывался и цокал языком, видимо, обозначая мое неумение прятаться.

Минут через десять мы вышли к небольшому ручью. Вода была кристально чистой, на дне виднелись камни и проплывающие мальки. Арр встал на колени, зачерпнул воду ладонями и жадно напился. Я последовал его примеру. Вода была ледяной, обжигающей горло, но невероятно вкусной. Не приторно-минеральной, не хлорированной, а именно живой. Я пил и не мог напиться.

Вдруг Арр замер, превратившись в статую. Я замер тоже, чувствуя, как напряжение передается мне по воздуху. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону зарослей у воды. Я проследил за его взглядом и сначала ничего не увидел. Потом заметил.

Там, на камне, грелась на солнце огромная ящерица. С полметра длиной, с мощными лапами и шипастым гребнем на спине. Она напоминала помесь варана и броненосца. Арр медленно опустил руку к поясу, где у него висел каменный топор – простое, но грозное орудие: заточенный камень, примотанный жилами к прочной рукояти.

Ящерица почуяла опасность. Она резко повернула голову в нашу сторону, щелкнула пастью. Арр выдохнул и сделал шаг вперед, замахиваясь топором. Но ящерица оказалась быстрее. Молниеносным движением она соскочила с камня и, шлепая по воде, скрылась в зарослях на другой стороне ручья.

Арр выругался. Очень по-человечески, хоть и на непонятном языке. Он плюнул в воду и повернулся ко мне, разводя руками, мол, упустили обед. А потом посмотрел на меня с новым выражением. Не как на больного щенка, а как на напарника, который своим неуклюжим присутствием спугнул дичь.

Мне стало стыдно. Я, человек, который умеет пользоваться смартфоном и водить машину, оказался бесполезным куском мяса в этом мире. Я не умею охотиться, не умею разводить огонь, не умею даже тихо ходить по лесу.

Арр махнул рукой, призывая следовать за ним. Мы пошли вдоль ручья. Он то и дело останавливался, срывал какие-то листья, корешки, бросал их в плетеную корзинку, которая висела у него за спиной. Иногда он что-то объяснял мне, показывая растение и делая жест, будто кладет его в рот, или, наоборот, мотал головой и отдергивал руку, изображая отравление. Я старался запоминать. Вот это, с мелкими белыми цветочками, – съедобное. А это, с красными ягодами, похожими на нашу бруснику, – яд.

Вдруг Арр снова замер. Теперь он смотрел не в кусты, а в воду. Я присмотрелся. В небольшом омутке, у самого берега, стояла рыба. Крупная, с ладонь, темная спина, серебристые бока. Она стояла неподвижно, чуть шевеля плавниками.

Арр медленно, стараясь не создавать ряби, зашел в воду. Холод, видимо, был ему нипочем. Он замер, подняв руки. Рыба не шевелилась. Прошла минута, другая. Я затаил дыхание. Вдруг, с молниеносной быстротой, Арр сложил ладони лодочкой и резко опустил их в воду прямо под брюхо рыбы. Всплеск, и вот он уже стоит, а в руках у него бьется, сверкая чешуей, добыча.

Арр вышел на берег, сияя улыбкой, как ребенок, получивший долгожданную игрушку. Он подошел ко мне, разжал руки, и рыба упала на траву. Он показал на нее, потом на меня, потом на наши хижины, и жестом изобразил, как мы будем ее есть.

Это был подарок. Мне. Добытчик в этом племени, человек с грубым лицом и отсутствующими пальцами, делился со мной, немощным и бесполезным, своей добычей. Он не обязан был этого делать. Он мог съесть все сам. Но он принес ее мне.

В этот момент что-то перевернулось у меня внутри. Страх и паника не исчезли, но они отошли на второй план. Уступили место чему-то другому. Чувству благодарности. И чувству долга.

Я посмотрел на свою распухшую руку, на свои неуклюжие ноги в дурацкой обуви, на свою полную беспомощность перед лицом этого мира. И я дал себе слово, молча, глядя на то, как Арр ловко сворачивает шею еще бьющейся рыбине.

Я выживу. Я научусь. Я стану своим в этом мире.

Мы вернулись в стойбище. Арр развел огонь – это был целый ритуал. Он достал из мешочка кусок пирита, кресало из другого камня и пучок сухой травы. Ударил раз, другой, третий. Полетели искры. Одна из них попала в траву, та задымилась. Арр начал осторожно дуть, и вот уже веселый огонек лизнул сухие стебли.

Он ловко насадил рыбу на прут и воткнул его над углями. Запахло жареной рыбой. Дети подобрались ближе, глотая слюну, глядя на огонь голодными глазами. Пришла женщина – худая, с впалыми щеками, с ребенком на руках. Она села рядом, молча глядя на рыбу. Это была вся семья. Арр, его жена, их трое детей. И я, седьмой лишний.

Когда рыба поджарилась, Арр разделил ее. Самый большой кусок – мне. Я попытался отказаться, показывая на детей, но он нахмурился и сунул мне его в руки. Я понял: здесь так принято. Гостю – лучшее. Или слабому. Я не знал, кем меня считают, но спорить не стал.

Рыба была великолепна. Без соли, без специй, с легким привкусом дыма. Пальчики оближешь. Я ел и смотрел, как этот первобытный человек ест руками, обгладывает кости и бросает их в огонь, как его жена кормит крошечным кусочком младенца, как старшие дети жадно грызут хребет.

Вечер опустился на стойбище быстро, как это бывает в лесу. Сначала потемнели стволы деревьев, потом небо над головой стало густо-синим, а потом зажглись звезды. Их было невероятно много. Никакой засветки, никаких городских огней. Огромное, бесконечное полотно, усыпанное бриллиантами.

Я лежал в своем шалаше, на пахнущей травами подстилке, и слушал ночные звуки. Где-то ухал филин, шуршали мелкие зверьки, потрескивал догорающий костер. Арр с семьей уже спали в соседнем шалаше.

Я смотрел на полог из веток надо мной и думал. Думал о том, что моя прежняя жизнь кончилась. Что там, в будущем, остались родители, которые, наверное, уже получили извещение о моей гибели. Осталась работа с ее вечной гонкой, кредиты, начальник-самодур, девушка, с которой мы расстались полгода назад. Остался шум города, пробки, кофе на вынос, сериалы по вечерам. Остался мир, который я знал, который был мне привычен и удобен.

А здесь? Здесь холод по ночам, здесь опасность, здесь голод и жесткая трава, которая колет спину. Здесь нет никаких благ цивилизации. Но здесь есть Арр, который поделился со мной последним. Здесь есть воздух, который имеет вкус. Вкус свободы и жизни.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Самый трудный день в моей жизни. День, когда я, Сергей, должен начать учиться жить заново. В каменном веке. В параллельном мире. Среди людей, которые станут моей новой семьей.

Я умер. И я родился заново.

Так пахнет начало новой жизни. Пахнет дымом костра, сырой землей и жареной рыбой.

Глава 2. Язык камня

Я проснулся от холода. Не того привычного утреннего озноба, когда хочется зарыться поглубже в одеяло, а от пронизывающего, въедливого холода, который пробрался под все мои лохмотья и заставил зубы выбивать мелкую дробь.

Ночью костер прогорел, а мой организм, измотанный вчерашними потрясениями, не смог вырабатывать достаточно тепла. Я лежал, скорчившись в позу эмбриона, и никак не мог согреться. Рука, та самая, с синяком, распухла еще сильнее и теперь болела тупой, ноющей болью, отдавая в локоть.

Сквозь щели в шалаше пробивался серый, неласковый свет. Едва рассвело. Где-то в лесу истошно орали птицы, и этот крик резал слух, не давая забыться даже в полудреме.

Я заставил себя сесть. Голова кружилась, в висках стучало. Тело ломило так, будто я всю ночь разгружал вагоны. Я посмотрел на свою руку и похолодел. От кисти до локтя кожа натянулась, блестела, а синяк из багрового стал желто-фиолетовым по краям. В центре, там, где, видимо, был самый сильный удар, темнело лиловое пятно. Плохой признак. Очень плохой. В моем мире я бы пошел в травмпункт, сделал рентген, наложили бы гипс. Здесь…

Здесь был Арр и его грязные тряпки с непонятной мазью.

Стиснув зубы, я выполз из шалаша. Утро встретило меня ледяной росой, мгновенно промочившей мои кожаные поршни. Ноги онемели от холода. На поляне было пусто. Кострище почернело, угли остыли, пепел разлетелся от ночного ветра. Только на одном из камней, окружавших костер, сидела большая серая птица, похожая на ворону, но раза в два крупнее. Она нагло посмотрела на меня, склонив голову набок, и каркнула так, что я вздрогнул.

– Иди отсюда, – прохрипел я. Голос прозвучал чуждо, сипло. Птица даже не пошевелилась.

Из шалаша Арра донеслись звуки возни, потом детский плач. Скоро полог откинулся, и показался сам хозяин. Он увидел меня, стоящего босиком в росе, и что-то быстро заговорил, жестикулируя. Я понял только одно: он зовет меня к себе.

Внутри их жилища было тесно, пахло кислым, застарелым потом, прокопченными шкурами и чем-то прогорклым. Глаза защипало. Арр усадил меня на подстилку рядом с собой, его жена, которую, как я потом узнал, звали Ила, протянула мне кусок вчерашней рыбы, оставшийся с вечера. Рыба была холодная, жесткая, но я съел ее, обгладывая кости дочиста.

Арр взял мою больную руку, повертел ее, ощупал. Я зашипел от боли. Он нахмурился, покачал головой и снова полез в свой заплечный мешок. Достал все ту же тряпицу с бурой мазью, отодрал кусок размером с ноготь и принялся втирать ее прямо в распухшее место. Мазь пахла травами, жиром и еще чем-то гнилостным, но, странное дело, через несколько минут боль немного утихла, словно руку обложили холодом.

– Хорр-рошо? – спросил Арр, глядя мне в глаза.

– Хорошо, – ответил я, кивая. – Спасибо.

Слова благодарности он понял без перевода. Улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и похлопал меня по здоровому плечу.

Дальше начались мои трудовые будни. Арр вышел из шалаша, жестом позвал меня и указал на кучу хвороста, которую он, видимо, натаскал вчера. Потом показал на кострище, на меня и на кучу. Задача была ясна: разжечь огонь.

Легко сказать. У меня не было спичек, не было зажигалки. Арр достал свое кресало – кусок пирита и кусок кремня – и протянул мне. Потом показал, как он это делает вчера: резкий удар камнем о камень под углом, чтобы высечь искру, и направить ее на трут – пучок сухой травы и древесной трухи, который он достал из берестяного коробка, висевшего у входа в шалаш.

Я взял камни. Они были тяжелыми, неудобными. Я попробовал ударить. Кремень скользнул по пириту, высек жалкую искорку, которая погасла, не долетев до трута. Еще удар. Еще. Искры летели, но все мимо. Рука, и без того больная, быстро устала. Я злился, чувствуя, как закипает внутри раздражение. Я, человек, умеющий управляться со сложной техникой, не могу добыть элементарный огонь!

Арр сидел рядом и терпеливо наблюдал. Иногда он качал головой и что-то бормотал, наверное, комментируя мою неуклюжесть. Через полчаса моих мучений он не выдержал. Забрал у меня камни и одним точным, отточенным движением высек сноп искр. Одна из них упала прямо в центр трута. Арр бережно взял тлеющий пучок в ладони, начал осторожно дуть. Трут задымился сильнее, потом вспыхнул маленький огонек. Арр подложил сухой мох, тонкие веточки, и через минуту веселый костер уже потрескивал на кострище.

Он посмотрел на меня с выражением: «Видишь, как просто?» А я почувствовал себя полным идиотом. Моя самооценка, и без того подорванная вчерашней неудачей с ящерицей, упала ниже плинтуса.

Но сдаваться я не собирался. Я показал на камни и произнес: «Еще». Арр удивился, но отдал кресало. И я начал бить. Раз за разом. Искры летели, я подносил к ним трут, но они гасли, не успев зажечь сухую траву. Я менял угол удара, пробовал бить сильнее, слабее. Прошел час. Солнце поднялось выше, припекая спину. Рука ныла нестерпимо, ладонь стерлась до мозолей. Я взмок, но продолжал.

Ила и дети вышли из шалаша, уселись неподалеку и с интересом наблюдали за моими мучениями, перешептываясь и посмеиваясь. Арр сидел с каменным лицом, но в глазах его плясали веселые чертики.

И вдруг – получилось. Искра упала точно в центр трута, он задымился. Я замер, боясь дышать, бережно взял его в ладони и начал дуть так, как дул Арр. Осторожно, ровно. Дым повалил сильнее, защипало глаза. Я дул, не останавливаясь, чувствуя, как тлеющий комочек начинает жечь ладони, но терпел. И когда из трута вырвался маленький, робкий язычок пламени, я чуть не закричал от радости.

Я поднес его к тонким веточкам, подложил мха. Огонь перекинулся на них, затрещал, заплясал.

Я поднял глаза. Арр улыбался во весь рот. Ила захлопала в ладоши, дети повскакивали и начали прыгать вокруг костра. А я сидел на корточках, смотрел на свое творение и чувствовал такую гордость, какую не испытывал, наверное, даже когда получил свой первый диплом.

Это был мой первый осознанный поступок в новом мире. Я добыл огонь. Как древний человек. Сам.

День покатился дальше. Арр, видимо, решил, что раз я освоил огонь, пора приступать к более серьезным вещам. Он взял свой топор, поманил меня за собой, и мы пошли в лес. На этот раз не за растениями, а за деревом.

Он выбрал молодое, но крепкое деревце, толщиной с руку. Показал мне, как надо рубить. Я думал, что это просто – махнул топором, и дело в шляпе. Но каменный топор – это не стальное лезвие. Это тяжелый, неуклюжий инструмент. Им нельзя рубить поперек волокон, как обычным топором. Им нужно тесать, скалывать щепку за щепкой, под углом, постепенно углубляясь в ствол.

Арр показал несколько ударов, и дерево жалобно хрустнуло. Я взял топор. Он оказался тяжелым, рукоять – шершавой, неудобной для моей городской ладони. Я размахнулся и всадил камень в дерево. Топор застрял. Я дернул – бесполезно. Арр вздохнул, подошел, ловко расшатал топор и вытащил его. Покачал головой и жестом показал: не надо бить сильно, бей часто, но точно.

Я попробовал снова. Мелкие удары, щепки летят в лицо, руки быстро устают. Я рубил, рубил, рубил. Прошло, наверное, часа два, прежде чем деревце жалобно хрустнуло и повалилось на землю. Я стоял, тяжело дыша, обливаясь потом, с дрожащими от напряжения руками. Но я это сделал. Я срубил дерево каменным топором.

Арр одобрительно хмыкнул. Он очистил ствол от сучьев – это у него заняло минут десять – и показал, что теперь мы понесем это домой. Я думал, что это просто – взять бревно и переть. Но сырое дерево весило, наверное, килограммов сорок. Мы вдвоем взвалили его на плечи и потащили через лес. Я спотыкался на каждом шагу, бревно больно давило на больную руку, пот заливал глаза. Арр шел впереди и, кажется, вообще не чувствовал тяжести.

Когда мы дотащили бревно до поляны и бросили его у костра, я рухнул на траву и лежал пластом, глотая воздух. Арр даже не запыхался. Он подошел к костру, взял уголек и начал что-то чертить на куске коры, поглядывая на бревно. Я понял: он объясняет, что мы будем делать дальше.

Оказалось, что из этого бревна он собирается сделать мне новое оружие. Не топор, а что-то вроде копья. Или дротика. Он показывал то на бревно, то в лес, то изображал, как кидает палку в воображаемого зверя.

День пролетел незаметно. К вечеру я был вымотан до такой степени, что едва ворочал языком. Мы сидели у костра, Ила варила в кожаном мешке, подвешенном над огнем, какую-то похлебку из корешков и кусочков вяленого мяса. Пахло съедобно, даже аппетитно.

За едой я наблюдал за ними. За Арром, который ловко управлялся с деревянной ложкой (ложкой! у них были ложки!), за Илой, которая кормила младенца какой-то жижей изо рта в рот, за старшими детьми, которые возились в пыли. И вдруг меня осенило. Я смотрю на них, как на дикарей. Но они не дикари. У них есть свой уклад, свои навыки, своя культура. Арр за несколько часов научил меня тому, без чего я бы здесь просто погиб. Он терпеливо объяснял, показывал, давал пробовать снова и снова, когда у меня ничего не получалось. Он не злился, не унижал, не смеялся надо мной (ну, разве что самую малость)

Они – мои учителя. А я – тупой, неуклюжий, беспомощный, но очень старательный ученик.

После ужина, когда стемнело, Арр достал из мешка странный предмет. Это была костяная дудочка, грубо обработанная, с несколькими отверстиями. Он поднес ее к губам и начал дуть. Полились звуки – низкие, тягучие, заунывные. Мелодии как таковой не было, были просто переливы, похожие то на вой ветра, то на крик ночной птицы, то на журчание ручья.

Ила запела. У нее оказался удивительно чистый, высокий голос. Она пела без слов, просто тянула гласные, вплетая их в звуки дудочки. Дети притихли, прижавшись к матери. Я сидел, смотрел на огонь, слушал эту первобытную музыку и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, сжатое в тугой комок страха и отчаяния.

Это было красиво. По-настоящему красиво. Не хуже симфонического оркестра.

Ночью я снова лежал в своем шалаше и не мог уснуть. Не от холода – сегодня я нагрелся за день так, что тепло шло от самого тела. Не от боли – рука, смазанная мазью Арра, почти не беспокоила. Я не мог уснуть от мыслей.

Я думал о том, как много я не знаю. Как многому мне нужно научиться. Разводить огонь, рубить деревья, делать оружие, охотиться, различать растения, говорить на их языке. Я здесь никто. Я здесь младенец, который учится ходить.

Но впервые за эти два дня я не чувствовал паники. Я чувствовал азарт. Интерес. Желание доказать самому себе, что я смогу. Что Сергей из Москвы, менеджер, привыкший к комфорту и кофе с собой, способен выжить в каменном веке. Способен стать своим.

Я повернулся на бок, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то далеко ухал филин. Шуршали листья. Трещал сверчок. И в этом шуме мне уже не чудилась опасность. Мне чудилась жизнь. Настоящая, первобытная, дикая жизнь, в которую я теперь был вплавлен, как искра в трут.

Главное – не погаснуть.

А наутро Арр разбудил меня ни свет ни заря. Он был взволнован, глаза горели, в руках он держал готовое копье – мое копье, сделанное из вчерашнего бревна. Неровное, корявое, с обожженным на огне и заточенным камнем острием. Он сунул его мне в руки и показал в сторону леса. Языка я не понимал, но жест был красноречивее всяких слов: «Пойдем. Сегодня ты будешь учиться охотиться».