Копья Рассвета

Я лежал, пытаясь отдышаться. Все болело. Но я был жив. Тишина пещеры, глухая и полная, обволакивала меня. Я поднял голову. Пещера была небольшой, гротом. И я был в ней не один.

В дальнем углу, куда не доставал свет с поверхности, шевельнулась масса темнее самой тьмы. Раздалось низкое, грудное ворчание, от которого задрожала земля подо мной. И тогда я увидел. Сначала два тусклых уголька, вспыхнувших в темноте. Потом огромный, грузный силуэт, поднимающийся на все четыре лапы.

Медведь. Старый, могучий гризли. Его сон был нарушен обвалом и моим падением прямо в его спальню. Теперь он стоял между мной и единственным выходом – тем отверстием далеко вверху, куда я не мог добраться.

Время остановилось.

Внутри меня вспыхнула паника Алексея. Чистая, животная, парализующая. Медведь! В замкнутом пространстве! Оружия нет! Я умру! Этот голос визжал, требуя сжаться в комок, закрыть глаза и молиться.

Но из глубин, из самых пяток, из ноющих мышц спины, поднялось что-то иное. Тихий, холодный голос Серого Волка. Он не говорил словами. Он знал. Зна́л запах зверя – запах старой шерсти, земли и дикой мощи. Зна́л, что бежать некуда. Зна́л, что страх – это запах, который спугивает оленя, но сводит медведя с ума. Этот голос не боролся с паникой. Он просто взял ее под контроль, как рука берет дрожащую тетиву.

И в этот миг – щелчок.

Два голоса, два сознания, две правды, бившиеся во мне все эти недели, вдруг не слились, а сошлись в фокус. Как два глаза, долго смотревшие врозь, наконец находят одну точку и видят глубину. Алексей, с его пониманием стратегии, слабых мест, пространства. Серый Волк, с его звериным чутьем, знанием тела, принятием смерти как части круга.

Я не стал «кем-то одним». Я стал целым. Наполненным до краев и абсолютно пустым одновременно. Мыслей не было. Было только видение.

Я видел не «медведя». Я видел силу, вес, траекторию возможного удара. Я видел пещеру не как тюрьму, а как поле боя. Узкое пространство у стены, где его масса будет ему мешать. Валун слева от меня, размером с голову. Сырую, скользкую глину под его лапами.

Медведь, оглушенный светом и шумом, сделал нерешительный шаг вперед, рыча. Его голова была опущена, плечи – огромная гора мышц и ярости.

Мое тело двинулось само. Не отскочило назад, а шагнуло в сторону, к стене, уводя его от центра пещеры. Я присел, моя рука нащупала на земле не камень, а осколок старой кости – тяжелый, заостренный, может быть, ребро самого медведя, умершего здесь давно. Примитивный кинжал.

Зверь взревел, почуяв вызов, и рванулся ко мне. Это был не стремительный бросок, а мощная, размашистая атака, рассчитанная раздавить. В последнее мгновение я не прыгнул в сторону, а нырнул вперед, под его поднятую ладу, пригнувшись к самой земле. Запах зверя, густой и сладковатый, окутал меня. Я почувствовал, как когти разорвали мне спину – неглубоко, но больно, как удар раскаленного плети.

Но я уже был позади него, у него в слепой зоне. И, используя весь вес и импульс, всадил заостренную кость ему в основание шеи, туда, где по смутным воспоминаниям Алексея из книг проходили важные сосуды.

Кость вошла туго, с противным хрустом. Медведь взвыл – уже не от ярости, а от боли и удивления. Он рванулся, пытаясь достать меня лапой, но я уже откатился к валуну. Он развернулся, кровь темной струйкой текла по его бурой шерсти. Но ярость сменилась паникой. Он видел во мне не добычу, а угрозу.

Еще один шаг вперед от меня – и его задняя лапа на полном ходу ступила на мокрую глину. Он поскользнулся. На миг его могучий бок, грудь оказались незащищенными. И тут уже сработала память Серого Волка об ударе копьем. Я не думал. Я взял валун обеими руками и со всей силы, с криком, в котором было отчаяние и освобождение, вколотил его, как таран, прямо в грудную клетку зверя, под лапу.

Раздался глухой, влажный звук. Медведь рухнул на бок. Он еще дышал, хрипло, с бульканьем. Его глаза, совсем близко, смотрели на меня. В них не было ненависти. Было изумление и уходящая жизнь.

Я стоял над ним, дрожа всем телом, кровь сочилась по моей спине и рукам. В пещере пахло кровью, медведем и сыростью. И тишиной.

Это сделал не Алексей. Не Серый Волк. Это сделал я. Тот, кто родился в эту секунду в темноте пещеры, когда смерть смотрела в глаза.

Шум сверху заставил меня вздрогнуть. В отверстии показалась голова.

– Серый Волк! Ты жив?

Голос был знакомым. Это была Летящая Стрела. В ее голосе я впервые услышал не насмешку, не холод, а неподдельное напряжение.

Я попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип.

– Держись! Спускаем веревку!

Ко мне спустилась петля из скрученных ремней. Я с трудом, превозмогая боль, надел ее под мышки. Меня стали вытягивать. Последнее, что я увидел, покидая пещеру, – неподвижную темную гору внизу и два погасших уголька.

Когда я, весь в крови и грязи, выполз на свет, меня окружили. Каменная Ладонь, Смеющийся Пень (теперь не смеющийся), и она. Летящая Стрела. Она смотрела на меня, потом заглянула в провал, в темноту, откуда шел запах зверя и смерти.

– Что там? – тихо спросила она.

Я встретил ее взгляд. Глаза мои, наверное, были все еще пустыми от того, что я только что пережил.

– Медведь, – сказал я просто.

– Спящий. Больше не спит.

Каменная Ладонь резко наклонился над отверстием, всматриваясь. Он обернулся ко мне, и в его каменном лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Признание.

– Один?

– Один.

Он медленно выпрямился и положил свою тяжелую ладонь мне на плечо. Это был не жест учителя к ученику. Это был жест воина к воину.

– Расскажешь потом. Сейчас надо тебя доставить. Ты истекаешь.

Когда мы двинулись обратно, Летящая Стрела шла рядом, готовая поддержать, если я упаду. Она не смотрела на меня свысока. Она изучала. Ее взгляд скользил по моим ранам, по застывшей на лице грязи, по тому, как я, несмотря на боль, держал спину.

Она ничего не сказала. Но в ее молчании больше не было насмешки. Было тихое, почтительное недоумение. Кто-то, в кого она тыкала острыми словами, только что сошел в царство духов и вернулся назад, пахнущий кровью победителя.

А внутри меня все еще звучала та же тишина, что и в пещере после боя. Тишина целостности. Страх не исчез. Он просто нашел свое место. И стал частью силы.

Глава 5. Кровь, Шкура и Дорога

Боль от ран была жгучей, но чистой. Ее заглушал не столько отвар ромашки, который Поющая Птица заставляла меня пить, сколько оглушительная тишина в лагере. Тишина, полная взглядов.

Меня уложили на шкуры в вигваме Остролиста. Шаман не торопился. Он очистил рваные полосы на моей спине водой с полынью, что заставило меня впиться пальцами в шкуру, чтобы не закричать. Потом он наложил пасту из толченых корней и листьев, прохладную и успокаивающую. Его пальцы, шершавые и точные, были похожи на корни старого дерева.

– Раны зверя заживают быстро, – сказал он, завязывая повязку из мягкой кожи. – Особенно если зверь внутри сильнее того, снаружи. Ты нашел свое зрение, Видящий Далеко.

Я вздрогнул от нового имени. Оно прозвучало не как вопрос, а как факт.

– Кто так назвал?

– Лес. Пещера. Медведь. Они шепчут. А я слушаю. Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде была усталая мудрость и что-то вроде гордости.

– Ты не просто выжил. Ты принял бой в логове силы и взял ее. Это меняет человека. Теперь ты должен решить, как носить эту силу: как шкуру, чтобы греться, или как когти, чтобы рвать.

Шум снаружи нарастал. Голоса, возгласы, тяжелые шаги. Я попытался приподняться, но Остролист мягко, но твердо прижал мое плечо.

– Подожди. Пусть они закончат.

Через открытый полог вигвама я видел ноги, тени, движение. Потом услышал знакомый голос Каменной Ладони, отдающий короткие, рубленые команды. И наконец – глухой, влажный стук огромной туши, которую волокут по земле. Запах крови и дичи стал резче, заполнив собой воздух лагеря.

Они вытащили. Медведя. Моего медведя.

Тушу, темную и грузную, протащили мимо моего вигвама к центру лагеря. Я видел, как на шкуру, покрытую запекшейся грязью и кровью, ложился первый золотистый свет вечернего костра. Видел, как воины и охотники, молча, с непростыми лицами, окружали добычу. Никто не смотрел на нее с триумфом. Смотрели с уважением, даже с благоговением. Убить медведя-гризли, да еще одного, в его логове – это была не просто удача. Это был знак.

Смеющийся Пень, тот самый насмешник, стоял ближе всех. Он смотрел на когтистые лапы, на массивную голову, и на его лице не было ни капли прежнего веселья. Было смятение.

И тут я увидел ее. Летящая Стрела стояла чуть в стороне, опираясь на свое копье. Ее глаза переходили с медвежьей туши на вход моего вигвама. Наши взгляды встретились. Я ждал изменения. Признания. Может быть, даже уважения, которое я видел в глазах других.

Но ее губы, чуть тронутые холодной усмешкой, изогнулись. Она медленно покачала головой и сказала достаточно громко, чтобы я услышал:

– Повезло духу из другого мира. Даже спящий медведь не выдержал его чужеродного запаха.

Слова ударили, как плетью. После тишины пещеры, после слившихся воедино душ, после этой победы – ее насмешка прозвучала особенно ядовито. Это была не проверка больше. Это была… зависть? Неприятие факта, что «слабак» совершил то, на что не всякий опытный воин отважился бы?

Кровь бросилась мне в лицо. Я хотел вскочить, закричать что-то в ответ. Но рука Остролиста снова легла мне на плечо, тяжелая и неумолимая.

– Ее путь – путь прямого, как стрела, солнца. Твой путь – путь луны, которая светит отраженным светом и видит другую сторону гор. Вы говорите на разных языках. Ее слова сейчас – последняя попытка говорить на старом. Игнорируй.

Я заставил себя откинуться на шкуры, стиснув зубы. Раны на спине горели.

На следующее утро меня позвали к костру вождя. Быстрая Соколиха и Остролист сидели рядом. Шкура медведя, уже снятая и натянутая на раму для просушки, возвышалась позади них, как темное знамя.

– Ты принес племени большую силу, Видящий Далеко, – начала вождь. Ее голос был ровным. – Шкура согреет пойдет на оплату твоего обучения. Мясо накормит детей. Когти и клыки станут оберегами. Это дар. Но дар, добытый в одиночку, в темноте.

Она сделала паузу, ее острый взгляд буравил меня.

– Каменная Ладонь говорит, что ты научился слушать лес. Но ты не научился стоять в строю. Ты победил зверя хитростью и отчаянием, но это не искусство воина. Искусство воина – защищать племя, а не просто выживать самому. Твое зрение… оно направлено внутрь или вдаль. Но не на брата слева и справа.

Остролист кивнул, как будто они уже все обсудили.

– Орел учит орленка летать, сбрасывая его с утеса. Но есть и другой путь. Путь копья. Длинного, прямого, требующего не только силы броска, но и связи с тем, кто бросает рядом. Чувства единого ритма.

Я понимал, куда они клонят. Сердце упало.

– Вы… изгоняете меня?

Быстрая Соколиха почти усмехнулась.

– Нет. Мы отправляем тебя учиться. В племя Стоящих Скал, к их оружейных дел мастеру и учителю копий – Прямому Древу. Он старше гор и упрямее бизона. Он не верит в духов из других миров. Он верит только в точность удара, силу руки и верность копья в бою. Если ты сможешь научиться у него… тогда мы узнаем, что в тебе говорит не удача и не дух, а настоящий воин.

Это был приговор. И вызов. Меня отправляли в суровейшую школу, подальше от поддержки Остролиста, от знакомых лиц, в племя, славящееся своей суровостью и неприятием всего необычного. Это был способ либо закалить меня, либо сломать окончательно, доказав Летящей Стреле и всем сомневающимся, что я – аномалия.

– Собирайся, сказал Остролист. – Возьми шкуру медведя как дар учителю. И свои две души, которые теперь стали одной. Покажи им только одну – ту, что хочет учиться.

Через три дня, когда раны затянулись в розовые полосы, я стоял на краю лагеря. За спиной – мешок с едой, мои немногочисленные вещи и тяжелая, свернутая шкура гризли. Передо мной – тропа в горы, к далеким долинам Стоящих Скал. Каменная Ладонь молча вручил мне хорошее, простое копье.

– чтобы не пришел с пустыми руками.

Поющая Птица заплакала, обняв меня.

Летящая Стрела стояла в стороне. Когда я уже собрался уходить, она подошла.

– Прямое Древо сломает тебя, как сухую ветку, – сказала она без предисловий. Но в ее голосе не было злобы. Было что-то вроде… досады.

– Может быть, ответил я, впервые глядя на нее без страха и внутренней суеты. – А может, я научу его, что некоторые ветки гнутся, но не ломаются.

Она нахмурилась, изучая мое лицо. Видя в нем не прежнюю неуверенность, а ту самую тишину из пещеры.

– Принеси ему свою удачу, – вдруг сказала она, отводя взгляд. – Может, она и там сработает.

И, не прощаясь, развернулась и ушла.

Это не было пожеланием удачи. Это было признанием, что моя «удача» – это уже сила, с которой приходится считаться.

Я вздохнул, взвалил шкуру на плечо (она была невероятно тяжелой) и ступил на тропу. Сзади оставалось племя, которое стало мне родным и которое теперь отвергало меня, чтобы сделать сильнее. Впереди ждал учитель, который не верил в духов. И внутри – новое, цельное «я», которому предстояло пройти через огонь настоящего ремесла, чтобы вернуться не просто выжившим, а нужным.

Видящий Далеко смотрел на дорогу. Она вела не только через горы. Она вела к самому себе – к той версии, которая сможет постоять не только за себя в темной пещере, но и за других под открытым небом.

Глава 6. Прямое Древо и Кривое Полено

Дорога к племени Стоящих Скал заняла пять дней. Я шел с тяжелой шкурой на плечах, и каждый шаг напоминал о медведе, о пещере, о той силе, что теперь жила под моими ребрами. Имя «Серый Волк» осталось там, в долине моего первого племени, вместе с неуверенностью и раздвоенностью. Я был Видящий Далеко. И я нес с собой доказательство – шкуру, пахнущую кровью и победой.

Племя Стоящих Скал жило не в долине, а на уступах серых горных склонов. Их вигвамы казались продолжением скал, такими же суровыми и неприступными. Люди здесь двигались скупой, экономичной походкой, а разговоры были короткими, как щелчки камня о камень.

Мастер Прямое Древо нашелся у обрыва, под навесом из шкур. Он был стар. Не так стар, как Остролист, но старше Каменной Ладони. Его кожа напоминала потрескавшуюся кору, а в широком, почти плоском лице светились два острых, как наконечники, глаза. Перед ним на грубой колоде лежало незаконченное копье, а в руках он держал обсидиановый отщеп, счищая тончайшую стружку с древка. Он не поднял головы, когда я остановился в почтительном отдалении.

Я положил свернутую шкуру на землю между нами.

– Меня прислали. Меня зовут Видящий Далеко. Мне сказали учиться у Прямого Древа.

Он наконец оторвал взгляд от копья, медленно перевел его на меня, потом на шкуру. Взгляд был оценивающим и абсолютно лишенным тепла.

– Шкура большая. Медведь был старым и глухим, раз подпустил к себе такого? его голос был низким, скрипучим, как скрип ветра в сухих ветвях.

Это была не просьба рассказать. Это было первое испытание.

– Он не подпустил. Я упал к нему в берлогу. Ему это не понравилось.

Мастер хмыкнул, поставил копье.

– Падальщик. Удачливый падальщик. Так и знал. Остролист всегда присылает ко мне дураков с удачей, а не с умением. Разворачивай.

Я развернул шкуру. Вечерний свет лег на темный мех, на страшные шрамы от когтей, на огромные прорехи от ударов камнем и костью. Мастер встал, подошел, наклонился. Он потрогал места ударов, где мех был сбит и заскорузлый от крови.

– Камнем, – констатировал он. – И чем-то острым. Не сталью. Кость?

– Ребро. Старое.

– Глупо. Можно было проще. Он выпрямился, снова посмотрел на меня.

– Но для падальщика – сойдет. Шкура хорошая. Зимой спать буду. Ладно. Остаешься. Будешь поленом.

Я моргнул.

– Поленом?

– Да. Кривым, мокрым поленом, которое мне предстоит выстругать в хоть что-то похожее на стрелу. А пока – таскай поленья. Настоящие. Для костра и для работы.

Так началось мое обучение. Если у Каменной Ладони было молчаливое насилие земли и бега, то у Прямого Древа был насильственный, едкий поток слов, смешанный с нечеловечески точной работой.

День первый. Заготовка древков.

Я таскал срубленные молодые ясени и кизил. Он заставлял меня не рубить их, а сгибать и ломать особым образом, «чтобы волокна остались живыми».

– Сильнее, Кривое Полено! Ты что, из теста слеплен? Твой медведь, наверное, сам на кость наткнулся, чтобы избавиться от позора!

Когда я, наконец, с треском сломал нужную ветку, он тут же бросил:

– Наконец-то. А то я думал, ты его уговорить собрался.

День пятый. Обработка древка.

Я учился снимать кору обсидиановым скребком, не задевая сердцевину. Получалось криво.

– Ох, – вздыхал Прямое Древо, наблюдая.

– Смотрю я на твою работу и понимаю, почему твое первое племя решило от тебя избавиться. Такую палку только слепому врагу в темноте можно всучить. И то, он обидится.

– Меня не изгнали. Меня послали учиться, – огрызался я, стиснув зубы.

– Разницы не вижу. Иди, наточи скребок. Он после твоих рук тупее моего деда.

День десятый. Выравнивание.

Нужно было, зажав древко между двумя деревьями, выправить его над огнем, придавая идеальную прямую форму. Дым ел глаза, я обжигал пальцы.

– Не бойся огня, он тебя не съест! – кричал мастер с другого конца лагеря, даже не глядя.

– Хотя, кто его знает. С твоей-то удачей, он, наверное, попробует. Держи ровнее! У тебя древко кривее, чем твоя судьба!

Диалоги с ним были односторонними. Его реплики – это были либо насмешки, либо короткие, как удар топора, указания.

Вечер, после двух недель.

Я сидел, натирая готовое древко жиром. Руки болели, на ладонях не было живого места. Прямое Древо курил трубку, глядя, как я работаю.

– Расскажи, как ты медведя убил. По порядку. Без прикрас. Как для отчета о плохой охоте.

Я, удивленный, кратко описал падение, медведя, свои действия.

Он слушал, не перебивая. Потом хмыкнул.

– Глупо. Безрассудно. Рискованно. Но… с пониманием пространства. Ты не метался. Ты использовал стены. Это не ум воина. Это ум… ловца в капкан. Не гордись.

– Я и не горжусь. Я выжил.

– Это единственное умное слово, что я от тебя сегодня услышал. Выжил. Для начала – достаточно. Завтра начнем балансировку наконечников. Твои кривые руки, наверное, сделают их лететь задом наперед. Будет весело.

День двадцатый. Первый бросок.

Я стоял с грубо сбалансированным учебным копьем. Мишень – соломенный сноп в двадцати шагах. Я замахнулся, вспоминая все его бесконечные придирки к стойке, хвату, переносу веса. Бросил.

Копье описало дугу и воткнулось в землю в пяти шагах от мишени.

Раздался громкий, искренний хохот. Прямое Древо хохотал так, что давился, держась за живот.

– О-хо-хо! Видел? Видел?! Я же говорил! Оно испугалось цели! Побежало в землю, как суслик!

Мне было жгуче стыдно. Но сквозь стыд пробивалась и ярость. Я молча подошел, выдернул копье.

– Не дуйся, Кривое Полено! – сквозь смех сказал он. – Это прогресс! Хоть не в себя попало! Многие с первого раза в ногу себе бросают. Ну, или в соседа. Иди, бросай еще. Пока твоя рука не запомнит, что она – часть копья, а не отдельное несчастное существо.

Он был невыносим. Но в его невыносимости была странная чистота. Он не сомневался в моей природе, не боялся моих «духов». Он видел только ученика. Плохого, неумелого, смешного. И методично, через насмешки и невозможные требования, выбивал из меня все лишнее. Страх ошибки?

– Ошибайся громче, чтобы все видели, как не надо! Гордыню?

– Какую гордыню? У тебя пока что гордиться нечем, кроме умения падать в медвежьи берлоги!

Как-то вечером, когда я наконец-то попал в мишень три раза подряд, он молча кивнул и сказал:

– Наконец-то. Теперь можно начинать учиться.

– Это… что, все предыдущее не было учебой?

– Нет. Это была уборка мусора. Твои старые привычки, твоя жалость к себе, твои мысли о том, «как правильно». Все это – мусор. Я его вымел. Теперь здесь пусто. Завтра начнем заполнять. Настоящим.

И впервые за все время в его скрипучем голосе не было насмешки. Была усталая, суровая констатация факта.

Я смотрел на свои руки, покрытые мозолями и ссадинами. На прямое, почти идеальное древко, которое я сам сделал. Я больше не был ни Алексеем, ни Серым Волком. Я был почти чистым листом. Кривым поленом, которое мастер Прямое Древо начал обтесывать в нечто новое. И в этой болезненной пустоте была странная, незнакомая свобода.

Глава 7. Кривое Полено и Братья по Копью

Пустота, о которой говорил Прямое Древо, была не метафорой. Это было физическое ощущение. Он выбил из меня все: городскую суету мыслей, нервозность Серого Волка, даже остатки гордости за медведя. Остался только гулкая усталость в мышцах и острое внимание к тому, что было здесь и сейчас: к шершавой поверхности древка в ладони, к свисту ветра, предсказывающему траекторию, к земле под босыми ногами.

Настоящая учеба оказалась в тысячу раз тяжелее «уборки мусора».

Урок первый: Копье – это продолжение руки. А рука – продолжение земли.

Мастер не просто учил бросать. Он учил чувствовать баланс. Заставлял часами стоять с вытянутым копьем, пока руки не начинали дрожать, а спина не горела огнем.

– Если дрожишь – ты отдельно, копье отдельно. Бросишь – упадет. Найди точку покоя. Не в руке. В животе. В стопах. Будь деревом, а копье – твоей веткой, которую качнет ветер твоего решения.

Урок второй: В бою нет «правильно», есть «результативно».

Мы начали спарринги на учебных копьях с тупыми наконечниками. И тут я снова стал посмешищем. Мои попытки применить «логику Алексея» или «чутье Серого Волка» разбивались о простые, грубые приемы других учеников. Меня сметали с ног, били древком по рукам и ногам, тыкали в грудь, заставляя отступать.

– Думаешь! – орал Прямое Древо, наблюдая, как я очередной раз лежу в пыли. – Опять думаешь! В бою думает тело! Голова должна быть пустой, как горшок после пира! Тело знает! Заставь его вспомнить!

И я учился. Через синяки и унижения. Учился не просто парировать удар, а подставлять древко так, чтобы атакующий потерял равновесие. Учился короткому, хлесткому тычку в горло или солнечное сплетение, который выводил из строя на секунду – а в бою это вечность. Учился использовать все: можно было резко ткнуть древком в землю перед собой, чтобы остановить противника, или, пропуская удар, резко наступить на конец его копья, вырывая оружие из рук.

Мастер называл это «уловками старого барсука».

– Честный бой – для дураков на праздниках, – ворчал он. – В настоящей схватке цель одна: чтобы враг упал, а ты остался стоять. Все, что к этому ведет, – хорошо. Плюнь ему в глаза, если надо. Главное – плюнь метко и сразу бей.

Но самыми неожиданными оказались другие ученики. Их было пятеро. Двое парней из Стоящих Скал – Бурый Медвежонок (широкоплечий и удивительно добродушный) и Быстрая Река (подвижный, с острым умом). Девушка из племени Степных Трав – Степной Огонь, чьи удары были стремительны и беспощадно точны. И два брата из далеких северных племен – Тихий След и Громовой Вал (который, вопреки имени, говорил мало, но двигался с сокрушительной мощью).

Сначала они смотрели на меня как на диковинку – «падальщика-медведеубийцу», «Кривое Полено» мастера. Но суровая школа Прямого Древа стирала все различия. Когда все покрыты одинаковой пылью и синяками, а мастер орет на всех подряд, рождается странное братство.

Первым пробил лед Бурый Медвежонок. После особенно жестокого спарринга, где я снова оказался на земле, он подошел, протянул руку.

– Не грусти. Он на прошлой неделе мне сказал, что мои удары медленнее, чем рост мха на северном склоне. А я считался хорошим бойцом.

Я, хрипя, взял его руку.

– Спасибо. А про мои он что сказал?

– Что твои удары предсказуемы, как восход солнца. Но восход хотя бы красивый. А твои – нет.

Мы расхохотались. Это был первый настоящий смех со времен падения в пещеру.

По вечерам, у общего костра, мы делились скудной едой и историями. Я рассказывал (очень урезанно) о «мире железных птиц». Они слушали, раскрыв рты, а потом Степной Огонь сказала:

– Значит, твои люди воюют, сидя внутри этих птиц? Странно. Не чувствуешь ли ты дыхание врага, не видишь блеск его глаз. Как тогда знать, прав ли был твой удар?