Копья Рассвета

Алексей Орлов

Копья Рассвета

Глава 1. Падение

Последнее, что я помню – это вкус пыли и металла во рту. Громкий треск, похожий на выстрел, но это была не пуля. Это ломалось дерево. Моё дерево. Леса, которые я сам проектировал. Я не упал, нет. Мир подо мной резко дернулся в сторону, как полотно, которое вырывают из-под ног. Небо – холодное, осеннее, стеклянно-серое – закружилось, превратившись в размытый водоворот. Мысли не было. Был только животный ужас, сконцентрированный в точке под диафрагмой, и этот бесконечный, беззвучный визг всех клеток тела, протестующих против невесомости.

А потом – удар. Не о бетон. Что-то более жесткое и в то же время податливое. Землю? И одновременно – удар изнутри. Мир взорвался белой болью, а затем мгновенно схлопнулся в абсолютную, бархатную тишину.

Тишина длилась вечность. Или мгновение. В ней не было меня. Не было Алексея Петрова, тридцатисемилетнего архитектора, у которого завтра было совещание по смете. Не было ничего.

Первым вернулось обоняние. Пахло дымом. Но не городским, едким. Это был запах сухих поленьев, горьковатой травы и чего-то животного, жирного и теплого. Пахло жизнью, примитивной и настоящей.

Потом пришла боль. Она жила у меня в виске, пульсируя горячим, тупым молотом. Я застонал. Звук был чужим, хриплым.

– Он возвращается. Дух начинает вспоминать дорогу к телу.

Голос был низким, будто шуршал сухими листьями. Я заставил себя открыть глаза. Мир плыл, медленно складываясь в картинку.

Надо мной склонилось лицо. Кожа цвета темной меди, испещренная морщинами, как карта высохшей реки. Но глаза… Глаза были молодыми, острыми и невероятно спокойными. В них отражалось пламя костра, но казалось, это горело что-то внутри самого этого человека.

– Не торопись, Серый Волк. Твоя голова побывала в схватке с камнем. Камень всегда сильнее.

Серый Волк? Мысль была вязкой, как смола. Я хотел сказать:

– Меня зовут Алексей, но из моих губ вырвался лишь хриплый звук, и на его месте возникло другое слово, знакомое и чужое одновременно.

– О-остролист… – прошептал мой собственный голос.

Старик – Остролист – кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики новых морщин.

– Видишь? Ты помнишь. Твое тело помнит. Теперь дай время вспомнить душе».

Ко мне подошла женщина, Поющая Птица. Ее руки, шершавые и сильные, поднесли к моим губам чашу из темной кожи. Вода была прохладной и имела странный, травяной привкус. Я пил жадно, и с каждым глотком в меня вливалась не только влага, но и волны чужой памяти.

Я узнавал шкуру бизона, на которой лежал. Помнил, как сам снял ее год назад. Я знал, что дымок от костра, струящийся в отверстие в вершине вигвама, уносит с собой молитвы. Это обрушилось на меня лавиной чувственных воспоминаний, в которых не было «я» Алексея. Там был другой «я». Застенчивый, молчаливый юноша, который лучше читал следы оленя, чем лица соплеменников.

И сквозь этот поток пробивался холодный, острый клин моего разума. Панельные дома. Метро. Ноутбук. Дизайн-проект. Падение. Я умер. Я умер, и меня не стало. Так не бывает. Это галлюцинация. Кома. Бред.

Паника, чистая и рациональная, сжала мне горло. Я попытался сесть. Мир накренился, боль в виске вспыхнула ярче костра, и я снова рухнул на шкуры.

– Тише, мальчик мой, – сказал голос Поющей Птицы, мягкий, как шелест кукурузных листьев. – Твое тело здесь. Теперь собери в него свою душу. Всякую тень, что бродит в мире духов. Собери и вернись к нам».

Она говорила со мной, как с ребенком, вернувшимся из страшного сна. А я был тем ребенком. И я был тридцатисемилетним призраком, запертым в его коже.

Я закрыл глаза, чтобы спрятаться от этого невозможного мира. Но под веками мне открылся другой: я видел, как мое падение с высоты обрывается не ударом, а плавным вхождением в быструю, холодную реку. Я был в теле Серого Волка. За мной гнались воины с лицами, раскрашенными в черное и охру. Я оступился. Камень у виска. Темнота.

Это было его воспоминание. Моя вторая смерть. Или второе рождение?

– Боль – это подарок, Серый Волк, – снова зашелестел голос Остролиста где-то рядом. – Она говорит тебе: ты жив. Ты здесь. Прими этот дар. Начни с этого».

Я лежал, прислушиваясь к гулу в собственной голове, где сталкивались два мира. С одной стороны – тихий, мудрый голос шамана и тепло костра. С другой – пронзительный, безжалостный внутренний вопль: Этого не может быть!

Но боль в виске была реальной. Дым щипал глаза. И эта чужая память наливала мои мышцы знаниями, которых у Алексея Петрова никогда не было.

Я сделал первый шаг. Не физический. Шаг внутрь себя. Я принял боль. Подарок. Знак жизни.

И тихо, так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком, я сказал – и не знал уже, кто из нас это сказал:

– Я… здесь.

Наступила ночь в обоих моих мирах. В одном – первая. В другом – возможно, последняя. Но это уже не имело значения. Я был здесь. А где было «там» – я больше не был уверен.

Глава 2. Осознание себя.

Неделя. Семь восходов и закатов, отмеренных не циферблатом, а болью, которая медленно отступала, как вода после паводка. Семь ночей, проведенных в борьбе с кошмарами, где падение с лесов сливалось с падением в горную реку, а лицо прораба – с размалеванной охрой мордой воина из племени Железного Медведя.

Остролист был всегда рядом. Он не лечил меня травами – он лечил пространство вокруг меня. Окуривал дымом полыни, шептал слова на языке, который мое новое тело понимало, а разум – нет, но от которого теплело в груди. Он заставлял меня молча смотреть на огонь, пока глаза не начинали слезиться, а мысли не утихали.

На четвертый день я смог сидеть, опершись спиной о шест вигвама. Силы хватало ненадолго. Остролист сидел напротив, скручивая что-то в своих коричневых, узловатых пальцах.

– Ты задаешь много вопросов внутри себя, – сказал он, не глядя на меня. – Они гудят, как потревоженный улей. Спроси один. Самый жгучий.

Я вздохнул. Воздух все еще казался непривычно чистым, обжигающим.

– Кто я?

Вопрос висел в дымном воздухе.

Остролист наконец поднял на меня взгляд.

– Тело твое – тело Серого Волка. Сын Седая Трава, погибшего на охоте. Мать твоя, Поющая Птица, стала тебе матерью по крови и по молоку. Дух твой… шаман сделал паузу, вглядываясь в меня, как в темную воду.

– Дух его ушел. Испугался. Заблудился в мире теней после того, как камень коснулся его виска.

Он протянул мне то, что держал в руках. Это была игла, тонко выделанная из кости птицы.

– Душа, оторвавшаяся от тела, – как эта игла. Острая, одинокая, ни к чему не пришитая. Она может колоть, может валяться в пыли. А может найти новую кожу, чтобы сшить ее во что-то целое.

Я взял иглу. Она была теплой от его рук.

– Ты… призвал меня? Мою… одинокую иглу?

– Я искал душу для сына моей жены. Искал сильную, запутавшуюся, но не сломанную. Твоя тень металась у края мира живых. В ней была тяжесть многих зим и пепел несгоревших костров. Ты не хотел уходить. Он сказал это просто, как констатацию факта.

– Я дал тебе нить. Ты за нее ухватился.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. «Пепел несгоревших костров». Разочарование, рутина, тоска по чему-то невыразимому – все, что я нес в себе в старой жизни. Он это увидел.

– Зачем? – голос мой сорвался на шепот. – Я не знаю ваших обычаев. Я другой. Я слабый.

– Слабый? – Остролист почти улыбнулся. – Река, встречая на пути камень, не ломает его силой. Она обтекает его. Годами. Веками. И камень становится гладким. Сила – не в твердости. Сила – в течении. В умении менять форму, не меняя сути. В тебе есть течение. И в тебе есть память камней, которых касалась твоя прежняя вода. Это может быть полезно.

Он встал, его старые кости мягко хрустнули.

– Тело помнит все, что нужно. Как ходить, как держать лук, как просить прощения у оленя, прежде чем выпустить стрелу. Дай телу вести себя. А душа… душа научится. Или научит нас чему-то новому.

На пятый день я впервые вышел из вигвама. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Поселение раскинулось в зеленой долине, окруженной зубцами синих гор. Вигвамы из шкур и коры, стойла для лошадей, дети, гоняющие обруч, женщины, выделывающие шкуры. Картина была настолько ясной и насыщенной, что казалась гиперреальной после туманных воспоминаний о бетонных коробках.

И на меня смотрели. Взгляды были разными: от жалости Поющей Птицы до сдержанного любопытства и… холодного оценивания. Вождь, Быстрая Соколиха, наблюдала за мной с другого конца лагеря, скрестив руки на груди. Ее взгляд был взвешивающим, как перед торговлей.

Рядом с ней стояла девушка – Летящая Стрела. Ее темные глаза скользнули по мне, от моей неуверенной позы до бинта на голове, и в них мелькнуло что-то вроде презрения. Она что-то резко сказала матери, развернулась и ушла, движения ее были грациозными и стремительными, как у ее тотема.

Мое тело сжалось от знакомого чувства – чувства несоответствия, чужака. Но вместе с ним пришел и новый импульс, глубокая, почти мышечная обида Серого Волка на это пренебрежение. Два чувства слились в один комок в горле.

На шестой день Остролист принес мне лук. Простой, из гибкого дерева, тетива из сухожилий.

– Покажи, что помнишь.

Мои руки сами взяли его. Пальцы нашли правильный хват. Но когда я попытался натянуть тетиву, мышцы спины и плеча, ослабленные болезнью и непривычные для Алексея, взбунтовались. Лук задржал в моих руках, стрела свалилась на землю. Из ближайшего вигвама раздался короткий, насмешливый смешок. Я не видел, кто это, но жар стыда залил мне щеки.

Остролист ничего не сказал. Он просто поднял стрелу, вложил ее мне в руки снова и встал сзади, положив свои ладони поверх моих.

– Не думай о силе. Думай о прямой линии. От твоего глаза – к цели. От твоего сердца – к дереву лука. Позволь телу вспомнить полет.

Он направлял мои движения, медленные, как в ритуале. И в этот раз, когда тетива натянулась, дрожь стала меньше. Я отпустил. Стрела улетела, недалеко и не сильно, но воткнулась в землю, а не упала плашмя.

– Видишь? – прошептал Остролист. – Память – в мышцах. Доверься им. Они честнее твоих сомнений.

К вечеру шестого дня я сидел у общего костра, стараясь быть незаметным. Ко мне подсел мальчик лет восьми, с серьезными глазами.

– Правда, что твой дух летал к самым высоким облакам и видел железных птиц? – спросил он без предисловий.

Меня будто обдали ледяной водой. Я посмотрел на Остролиста. Тот спокойно курил трубку, глядя в огонь, будто не слышал.

– Откуда ты знаешь? – осторожно спросил я.

– Дедушка Остролист сказал, что ты принес сны из далекого мира. Мне приснилась вчера птица с огненным хвостом, она ревела, как сто бизонов. Это ты?

В его глазах не было страха. Было жгучее любопытство. И я вдруг понял, что шаман не просто принял мою сумасшедшую правду. Он вплел ее в мифологию племени. Превратил мою слабость – память о другом мире – в потенциальную силу, в знак избранности.

– Это был не я, – честно сказал я. – Но я видел таких птиц. Они… большие и шумные.

– Они вкусные?

Я не сдержал хриплого смешка, который перешел в кашель.

– Нет. Не вкусные. И летать на них не весело. Это как… быть в трясущейся пещере.

Мальчик, удовлетворенный, кивнул и убежал. А я остался сидеть, осознавая страшную и прекрасную вещь. Меня здесь не просто терпят. Меня изучают. Мой грех – моя чуждость – становился частью новой легенды.

На седьмой день, на рассвете, я проснулся от того, что боль в виске стала тихой, фоновой. Я вышел из вигвама и вдохнул воздух, пахнущий хвоей и холодной росой. Я посмотрел на свои руки – руки юноши, с уже проступающими мозолями от лука и топора, которых не было у Алексея.

Я не принял свою судьбу. Нельзя принять то, что обрушилось на тебя, как лавина. Но я перестал отпихивать ее от себя. Я начал ощупывать ее. Как слепой ощупывает новое помещение.

Я был Алексей, душа которого застряла между мирами. И я был Серый Волк, тело которого помнило, как бегать по лесу. Остролист говорил, что нужно сшить эти две кожи в одну. Пока что у меня была только костяная игла. И бесконечно запутанная нить.

Но где-то глубоко внутри, под грудой страха и непонимания, тлела искра чего-то нового. Не надежды даже. Любопытства. Что если… что если эта новая кожа окажется прочнее и честнее старой?

Я повернулся и увидел Летящую Стрелу. Она шла к ручью с кожаными бурдюками. Наши взгляды встретились. На этот раз в ее глазах не было презрения. Было холодное изучение. Как охотник изучает нового зверя.

Она кивнула, едва заметно. Не как другу. Как тому, кого заметили.

И я, к своему удивлению, кивнул в ответ. От имени обоих нас.

Первая неделя закончилась. Урок выживания только начинался.

Глава 3. Уроки земли и камня

Меня определили в ученики к Каменной Ладони. Имя говорило само за себя. Это был мужчина лет сорока, плечи его напоминали валуны, а рукопожатие когда он в знак принятия сжал мое предплечье, могло переломить кость. Он был молчалив и неумолим, как мороз в лунную ночь. Наставник Быстрой Соколихи и, по слухам, ее бывший муж. Мое обучение было не прихотью шамана, а приказом вождя: сделать из «блудного духа» полезную единицу племени или окончательно доказать его никчемность.

Тренировки были не просто тяжелыми. Они были тотальными.

На рассвете – бег. Не по дорожке, а вверх по крутому склону, поросшему колючим кустарником. Легкие Серого Волка горели огнем, но выносливости, закаленной городским жителем Алексеем, не хватало катастрофически. Каменная Ладонь бежал впереди, не оборачиваясь, его дыхание было ровным, как шум далекого водопада. Я отставал, спотыкался, рвал одежду и кожу о камни. Он не ругал. Он просто ждал на вершине, глядя куда-то в даль, а когда я, кашляя, подползал к его ногам, беззвучно разворачивался и бежал вниз. Следующий круг.

Потом – лук. Тысячи выстрелов в день. Пальцы стирались в кровь, плечо ныло так, что я не мог поднять руку к ужину. Каменная Ладонь поправлял мою стойку одним грубым толчком, заставляя меня потерять равновесие.

– Дерево гнется, но стоит крепко. Ты качаешься, как тростник на ветру. Укоренись. Ногами чувствуй землю. Она не бетон, – бросил он как-то сквозь зубы. Слово «бетон» прозвучало странно и чужеродно из его уст. Остролист, видимо, поделился с ним моей «легендой».

Но самыми мучительными были не физические испытания, а уроки тишины. Он мог заставить меня просидеть неподвижно полдня на опушке, «слушая лес». Для Алексея это было адом. Мозг, привыкший к постоянному инфошуму, метался, как пойманная птица: мысли о прошлом, расчеты, воспоминания, страх. Я слышал лишь свое сердцебиение и назойливый писк комаров.

– Ты слышишь тревогу сойки? – внезапно звучал голос Каменной Ладони позади, заставляя меня вздрогнуть. – Она уже кричала три раза. На западе. Там кто-то идет. Не наш. Ты упустил предупреждение. В бою ты бы уже был мертв.

– Какая сойка, что это за зверь? Думал я. А вторая часть меня понимала что это птица и звук я слышал но не обратил на него внимание.

Он не учил меня быть воином. Он пытался стереть Алексея, чтобы дать прорасти Серому Волку. И это было невыносимо.

И на фоне этой ежедневной, выматывающей борьбы была она. Летящая Стрела.

Я видел ее повсюду. Она была воплощением всего, чего я не мог достичь. Ее движения при стрельбе из лука были единым, плавным жестом – выдох, поворот, звон тетивы. Ее смех, когда она тренировалась с другими молодыми воинами, звучал чистым и дерзким. Она была частью этого мира, его плотью и кровью, а я – кривым зеркалом, в котором все отражалось неправильно.

Однажды, когда я в очередной раз промахнулся мимо соломенной мишени, а моя стрела с жалким звуком воткнулась в землю, позади раздался ее голос:

– Стрела твоя тоскует по небу, Серый Волк. Ты держишь ее, как будто боишься, что она улетит. Отпусти. Или ты и правда думаешь, что можешь призвать железную птицу, чтобы она поразила цель за тебя?

Я обернулся. Она стояла, опираясь на свой лук, и смотрела на меня с холодной, насмешливой улыбкой. Ее слова обожгли сильнее, чем любое поучение Каменной Ладони. В них была не просто насмешка над неумехой. В них было презрение к самой моей сути, к тем «дарам», которые, по словам Остролиста, я принес. Для нее я был не загадкой, а слабостью, которую терпят по воле шамана.

Кровь ударила в лицо. Голос Алексея в голове зашептал:

– Объясни ей! Скажи о баллистике, о физике полета, о том, что ты проектировал здания выше этих деревьев!

Но что я мог сказать? На языке племени не было слов для «баллистики». Только для «силы духа», «прямого взгляда» и «милости ветра».

– Возможно, железная птица хоть бы попала в солому, – хрипло выпалил я, ненавидя и ее, и свою беспомощность.

Ее улыбка не дрогнула, лишь в глазах вспыхнул азарт.

– А, так ты еще и с зубами? Хорошо. Докажи, что твои слова стоят больше, чем шелест сухих листьев. Попади. Хотя бы в край мишени.

Я стиснул зубы, вложил новую стрелу, отчаянно пытаясь слиться с телом Серого Волка, вспомнить то состояние потока, о котором говорил Остролист. Я отпустил. Стрела просвистела и вонзилась… в землю, в двух шагах от мишени.

Летящая Стрела засмеялась. Коротко, беззлобно, но от этого еще обиднее.

– Птица твоя, я смотрю, тоже не летает. Может, твой дух слишком тяжел от чужих снов?

Она развернулась и ушла, легкая и невредимая, оставив меня одного с трясущимися руками и жгучим стыдом.

После этого я видел ее чаще. Казалось, она находила особое удовольствие в том, чтобы быть рядом, когда я терпел неудачу. Она не дразнила меня постоянно – только метким, точным словом, как выпускала стрелу. Она могла прокомментировать мою неуклюжую стойку в схватке на тренировочных палках:

– Корни, Серый Волк! Ты дерево или мельница? Или заметить, как я, по старой городской привычке, ищу глазами что-то похожее на часы, глядя на солнце:

– Тень бежит быстрее тебя. Может, догонишь ее?

И самое ужасное – я не мог перестать думать о ней. Ее насмешки становились для меня главным событием дня. Я ловил себя на том, что на тренировках ищу в толпе ее силуэт. Ненавидел ее за презрение. И безумно, отчаянно хотел заслужить хотя бы крупицу ее уважения.

Как-то вечером, когда я, весь в синяках и с мозолями, сидел у ручья и промывал свежую ссадину, ко мне подошел Остролист.

– Рана от стрелы заживает быстрее, чем рана от слова, – заметил он, присаживаясь рядом.

Я не стал притворяться.

– Она презирает меня.

– Она не презирает. Она проверяет. Быстрая Соколиха растила дочь, чтобы та была сильнее любого мужчины в племени. Летящая Стрела видит в тебе вызов. Не воину – нет. Ты пока не воин. Вызов ее картине мира. Ты пришел оттуда, где сила рождается не из мышц и скорости, а из чего-то иного. Она не понимает этого. И потому бьет в самое слабое место – в твою физическую немощь. Чтобы доказать, что ее правда – единственная.»

– А какая моя правда? – с горечью спросил я. – Что я могу рассчитать угол падения стрелы, но не могу ее выпустить?

– Твоя правда в том, что ты видишь мир двумя глазами. Одним – здешним, острым, как коготь рыси. Другим – тем, далеким, который видит узоры и связи, невидимые для нас. Пока эти глаза смотрят врозь – ты слепой. Когда научатся смотреть вместе – ты увидишь то, что не дано видеть никому в племени.

Он положил свою сухую руку мне на плечо.

– Каменная Ладонь учит тебя земле. Летящая Стрела… невольно учит тебя огню. Огню, который жжет и очищает. Прими и этот урок. Но не дай ему спалить тебя дотла.

В ту ночь я лежал без сна, слушая, как завывает ветер в горах. Во мне бушевали два чувства. Яростное желание доказать ей, доказать всем, что я не просто «блудный дух». И странное, новое понимание. Ее насмешки… они не были бессмысленной жестокостью. Они были взаимодействием. Единственной формой контакта, которую она пока считала возможной с таким существом, как я.

На следующий день, когда на беге я в очередной раз запнулся и упал, разбив колено в кровь, я услышал ее голос сбоку. Она шла по тропинке выше, неся воду.

– Земля здесь не любит, когда по ней бегут, как испуганный заяц. Она любит, когда бегут, как волк. Уверенно. Чувствуя каждый камень.

Я поднял голову, хватая ртом воздух. В ее глазах не было сегодня насмешки. Было… легкое раздражение, смешанное с долей любопытства.

– А как бежит волк? – спросил я, вытирая кровь с руки.

Она на мгновение задумалась, потом пожала плечом.

– Не знаю. Спроси у своего тотема.

И ушла. Но это был уже не уход-отрезвление. Это было отступление. Маленькое. На шаг.

Я поднялся на ноги. Колено горело, в боку кололо. Я посмотрел на тропу перед собой, на камни, корни, неровности. И попробовал сделать не то, что велело тело Алексея (бежать, стиснув зубы, через силу), а то, что подсказывала смутная память Серого Волка. Не бежать по земле. Бежать с ней. Чувствовать упругость грунта, отталкиваться не слепо, а выбирая точки.

Это получилось не сразу. Я снова спотыкался. Но один отрезок… один короткий отрезок я пробежал иначе. Плавнее. Сильнее.

Каменная Ладонь, ждавший меня на повороте, ничего не сказал. Но его взгляд, обычно пустой, на миг задержался на мне чуть дольше обычного.

А в груди, под усталостью и болью, тлел тот самый огонь. Очищающий. Унизительный. Живой.

Глава 4. Пещера и Зверь

Это случилось не в один день. Это был как рассвет – медленное, неотвратимое прояснение. После того разговора с Остролистом о «двух глазах» я перестал бороться с тишиной. Я начал впускать ее. Не ждать, что лес заговорит со мной человеческим голосом, а наблюдать, как он дышит.

Я заметил, как перед дождем муравьи спешно несут свои яйца вглубь муравейника. Как ветер меняет направление за час до заката. Как внезапное умолкание птиц в одном секторе леса – не пауза, а кричащая тишина, полная значения. Каменная Ладонь больше не упрекал меня за «глухоту». Он лишь кивал, когда я, задыхаясь после бега, сообщал:

– С востока идет лиса. Сытая. Это было знание не ума, а кожи, доносимое каким-то древним, невербальным чутьем.

На четырнадцатый день после моего возвращения к жизни меня включили в охотничью партию. Не в почетный авангард, конечно. Мне велели идти сзади, нести запасные стрелы и шкуры для добычи. Вожаком был сам Каменная Ладонь. С нами были еще двое молодых охотников, в том числе насмешливый парень по имени Смеющийся Пень, и… Летящая Стрела. Она шла рядом с вожаком, ее взгляд скользил по лесу, выискивая больше, чем следы – намеки, тени возможности.

Мы шли на север, к Отступающим Холмам, где видели стадо оленей. Я шел, погруженный в новый для себя навык – считывание леса. Мое внимание было так сосредоточено на папоротниках, узорах мха на деревьях и пении невидимых птиц, что я почти отключился от группы. Это была моя ошибка.

Атака случилась мгновенно. Они выросли из-за деревьев, как злые духи. Воины племени Железных Медведей. Их было не больше нашей группы, но у них был элемент внезапности и свирепая, не знающая пощады ярость. Все смешалось в хаосе криков, свиста стрел и звона томагавков.

Мне в голову ударила одна мысль, четкая и ледяная: «Ты не умеешь драться. Ты умрешь». И мое тело, тело Серого Волка, отреагировало на нее бездумно. Оно побежало. Не от страха даже, а по инстинкту молодого зверя, загнанного в угол.

Я услышал крик Каменной Ладони:

– В ущелье!» – но я уже не видел ущелья. Я видел только стволы деревьев, мелькавшие перед лицом, и слышал за спиной тяжелый топот двоих, кто оторвался от общей схватки и погнался за самой легкой добычей – за мной.

Адреналин придавал моим ногам скорость, которой у меня никогда не было. Я петлял между сосен, прыгал через ручьи, но они не отставали. Их крики были похожи на лай голодных псов. Один из них бросил томагавк. Он просвистел в сантиметре от моего уха и с глухим стуком вонзился в дерево впереди.

Я рванул в сторону, под гору. Земля под ногами внезапно исчезла.

Не было ни падения, ни удара. Был обвал. Слой дерна, корни, камни – и я проваливаюсь в темноту. Падение было коротким, но болезненным. Я рухнул на что-то мягкое и сырое, воздух вырвался из легких со стоном. Сверху, сквозь новое отверстие, лился слепящий столб света с кружащейся в нем пылью. Крики преследователей стали приглушенными, потом умолкли. Они либо не нашли это место, либо решили не лезть.