Жизни медленный строитель

у ларька на взводе боевые стаканы

по лицам видно что наши а не фашисты

качнись упасть и ветер подстилает вату

лежи поперек лета впереди недели

кому невмоготу передай стакан брату

он предан делу чтобы ряды не редели

природа в борьбе ради маковой росинки

вот и глотни все же человек а не робот

пей пока наливают принесут носилки

отвезут сделают укол быстро зароют

для чего пчелы утром покидают улей

для того ларек на углу возводят людям

раз у колькиной людки воробышек умер

за воробышка по глотку и все там будем

мы стоим у ларька в тополиной метели

летят брызги времени столетия что ли

прежних не узнать чьи черепа облетели

но когда умираем не чувствуем боли

потому что сущее только мнится телом

жизнь лишь подобие инсулиновой комы

а душа воробышка летит за пределом

и мы кажется тоже но не знаем кто мы

* * *

абеляр элоизе вот что спешу напомнить

из пустого ковша порожнего не наполнить

если взять утомленных пеших в зной у колодца

то что было уже к тому и прибавится столько

только тем кто не станет пить вода достается

но умножится жажда тех в ком все пересохло

в честном диспуте праздную спесь одолеет самый

терпеливый и чистому сердцем весь мир отчизна

без труда обойдет капканы универсалий

кто стоит на торной дороге номинализма

ибо истина отпрыск упорства а не каприза

вот что следует помнить дитя мое элоиза

элоиза в ответ абеляру спасибо отче

я могла бы сама но у вас получилось четче

я вчера у часовни для вас собрала ромашки

потому что другого подарка найти не в силах

жалко мать-аббатиса нашла в рукаве рубашки

раньше было их больше но не таких красивых

и еще я писала по-гречески вам записку

но сестра донесла и велели впредь на латыни

а латынь проста не пристала такому риску

как нас жаль что мы перестали быть молодыми

раньше я гуляла и дальше к ручью и вязу

там теперь собаки с мусорных куч с цепи ли

иногда я плачу но это проходит сразу

ваши мудрые письма меня почти исцелили

если трезво взглянуть пожилые ведь тоже люди

даже если погасли глаза и обвисли груди

даже если рассудок прочь от беды и скуки

почему они что они сделали с нами суки

* * *

Where Alph, the sacred river, ran

Through caverns measureless to man

Down to a sunless sea.

марко поло долго жил в поднебесной

год в любую сторону если прямо

впал в фавор и стал фигурой известной

всем наместникам от манчу до аннама

а потом в европе военный узник

все не мог решить это смерть или снится

да возьми пособи грамотей французик

описал со слов в генуэзской темнице

как курьерские кони храпят по стойлам

наготове и как на войлоке колком

пировал хубилай в ханбалыке стольном

в тростниковом дворце, перешитом шелком

он теперь на поруках где дом и дожи

но и это и это фантомы тоже

пролистай наугад хоть до той страницы

где клевреты в сапфирах ползком к помосту

где с речное русло размахом птицы

промышляют слонов на прокорм потомству

там привозят пряжу из уйгурстана

что не вспыхнет в огне за билет бумажный

или вспомни когда погребают хана

кто завидит кортеж погибает каждый

вот лагуна и город по кромке блюдца

как отрывисто время пространство голо

певчий голос в мозгу позовет проснуться

не вернешься умрешь вернись марко поло

пронеслось словно памяти не касалось

это правда было или казалось

что ж ты чертова память круги и пятна

распустила нить растеряла годы

неужели можно пройти обратно

в прежний рай миражей по огненной гоби

здесь палатки менял и с макрелью сети

там гроза и милость царского лика

недурна и венеция но на свете

нет столицы блистательней ханбалыка

одолев гангрену и долгий голод

в долг глазам пока глазеть не устали

спозаранку войти в невозможный город

где прозрачны хребты и ручьи хрустальны

запах смерти но жизнь обжигает ярко

собирайся в путь

возвращайся марко

эдип в коломне

шумно вздохнуло чудище и отвечало

рассуди сам по науке если философ

в термодинамике есть второе начало

и число ответов меньше числа вопросов

вот на эту разницу и живем с супругой

с утра наличных ноль но на кон ставлю смело

пораскинь чем бог над этой правдой сугубой

и взмахнуло лапой и убило и съело

жалко ослепнуть в зобу не прозрев ни разу

плохо кончить век дичью без избытка знаний

человек не чета идеальному газу

раз передний ум тормоз не вывезет задний

страшно когда среди природы постепенной

суслик пополам плугом с небес камнем птица

тепловая други мои гибель вселенной

по ту сторону шанса налить-похмелиться

домик допустим в коломне за вином прямо

ответ или-или судьба обыкновенна

здесь кто папу зашиб кому дала чья мама

вопрос не острый не австрия чай не вена

взыграет на солнце льдинкой прозвенит фикса

о берега стакана и в путь ко второму

а какие и гибнут то не в пасти сфинкса

с константой больцмана на устах в дар харону

* * *

когда-нибудь пришла и встала у окна

к присутствию спиной а в небесах чертила

всю синеву и траекторию орла

я очинял перо и разводил чернила

мир вечерел квазары падали в подол

пускай бы вымысел удачен был у бога

так подмывало петь но видимо потом

когда прокашляться после ее ухода

хотелось что судьба отсюда не беда

сквозь трепет изнутри где близко плоть слепая

я постигал с трудом кто у меня была

пришла и у окна когда-нибудь стояла

навек и светится что никогда прошло

как у себя в ласко в большой бизоньей шкуре

вся радость на стене лазурное пятно

где кажется умри и будешь жив не хуже

сойдя по паспорту в неброскую страну

в окрестность скромную москвы или саранска

припоминаешь как однажды жил в раю

и голос пробовал так сипло но старался

рождественская ода

как нас мало в природе чем свет сосчитал и сбился

в большинстве своем кворум из мрамора или гипса

а какие остались что в бостоне что в москве

кто в приюте для странников духа кто с круга спился

собирайтесь с аэродромов по мере списка

вот проснешься и думаешь где вы сегодня все

состоимся и сверим что мы кому простили

на коре зарубки круги на древесном спиле

только день в году для кого эта ночь темна

а потом как в лувре друг другу в лицо полотна

потому что раз рождены то бесповоротно

нежные словно из звездной пыли тела

это хвойное небо под ним пастушки коровки

всех хвостатых и без бегом достаем из коробки

старичок с топориком ослик и вся семья

с колыбели как мы добыча клинка и приклада

как умел любил и не ведал что бог неправда

мы убили его и живем на земле всегда

даже веру в фантом за такую любовь заочно

мы прощаем ему то есть я совершенно точно

как обязан прощать а другие поди пойми

вот у люльки кружком в канители в крашеной стружке

человечки-венички плюшевые игрушки

да сияет сегодня всем звезда из фольги

в этом сонме зверей рождество твое христе боже

так понятно живым и с судьбой человека схоже

соберемся по списку когда истекает год

заливает время запруды свои и гати

и две тысячи лет нам шлет дитя на осляти

если бога и нет нигде то дитя-то вот

скоро снова к столу простите что потревожу

я ведь сам пишу как привык то есть снявши кожу

лоскуты лица развесив перед собой

те кого уместил в вертеп в еловую нишу

это вы и есть а то что я вас не вижу

не толкуйте опрометью что лирник слепой

праздник прав а не святочный бог когда-то

наши дети в яслях и гусеницы и котята

минус мрамор и гипс но в барыше любовь

у истока вселенной подсмотрев это слово

я с тех пор как двинутый снова о ней и снова

и не стихну пока язык не ободран в кровь

пазолини

ты вспомни как соседу позвонили

уже и с пляжа топала толпа

что ночью был зарезан пазолини

мы зимовали в остии тогда

увы нам в этом не было урока

бидон фраскати лучший люминал

бездельникам и спали до упора

а он буквально рядом умирал

народ наутро сплетничал у почты

без стукачей для навлеченья порчи

день как волна то шел вперед то вспять

за песней пиний солнечной и вязкой

жизнь предстояла терпеливой сказкой

не торопясь однако наступать

все бывшее теперь в оплывшем воске

или как павлу в пелене стекла

на поезд до piramide a после

был снова рим он возникал всегда

смерть невозможна на чужом примере

где труп времен едва прикрыт травой

и марк аврелий конный на пленере

стоял еще не взятый под конвой

в последней юности нагой и нищей

как прыгают за подоспевшей пищей

с ноябрьских молов юркие нырки

там было сладко созерцать ликуя

две дюжины столетий с яникула

с марсалой предварительной внутри

так жили мы когда лежало тело

стремясь ничком в объятия луны

потом они опять открыли дело

вообразив что дело не в любви

история перебирает ветошь

напялив проволочные очки

но жизнь прошла и вот уже не веришь

ни в эту смерть ни в эту жизнь почти

прошла и ничему не научила

но остается точная причина

существовать и лишь она не ложь

а жертвоприношенье на рассвете

l’amor che move il sole e l’altre stelle

и нержавеющий на пляже нож

* * *

стал он звать золотую рыбку

голосом молвит человечьим

хочет в бабы секретаршу ритку

и за декабрь ипотеку тоже нечем

приплыла к нему рыбка спросила

записала в блокнот и все забыла

ни чтоб здрасьте ему ни он спасибо

чайка подписью под досье залива

что еще скажешь синему морю

плесни в стакан чем помочь горю

эти рыбки и вся морская закуска

сочинение без совести и чести

жизнь как мессинский пролив где узко

там и нет прохода утони на месте

что ни утро ни дома нигде ни ритки

пушкин на ветвях кот ученый в мыле

так и тянет к прибору типа бритвы

кота наголо и себе опочить в мире

прах любое богатство грош вся гордость

детство кончится и ничего не будет

в синем море лишь человеческий голос

без человека кричит оторванный бурей

умирает чайка голову в перья прячет

голос чуть помолчит и опять плачет

* * *

безмолвие кругом на километры

тьма поднимается за милей миля

я не увижу знаменитой федры

и с полки не возьму войны и мира

не стану праздно предаваться блуду

с утра в ларек не отнесу посуду

связали в сноп и дальше жить не буду

такая тишина теперь повсюду

так жаждал пить но пересохло в луже

дерзал дышать но по-другому вышло

теперь сбылось и так темно снаружи

терпения что ничего не слышно

здесь каждый жест одаривая встречно

сирот и вдов не обносил я водкой

вот только почему похмелье вечно

а выпивка была такой короткой

на выселках статистики семейной

заботой звезд отглажена пижамка

где собирают вещество вселенной

для новых нужд и вот уже не жалко

пусть это будут солнечные пятна

в речной воде и цвет июньской липы

хоть что-нибудь получится и ладно

из темной копоти из долгой глины

ткачиха

я говорит навек жена того улисса

который пропал а не который вернулся

двадцать лет отстояла на полоске пирса

двадцать лет ткала саван до пробелов пульса

тот которого к дверям привела афина

найденыш а не потеря не по нем плачу

пусть кормилицу провел поймал в капкан сына

я всю драхму платила не обол на сдачу

шрам кабаний похож так печаль всем известна

никому не вдова твоя невеста море

двадцать лет как щеколда щелк а все ни с места

лучше буду еще двадцать горевать горе

снова саван растяну в тени у платана

ой улисс мой ненаглядный ой дана-дана

а который пропал он тоже не вся правда

то есть правда но спит на солнцепеке самом

жарко и видит во сне родная ограда

дом и под платаном сидит жена ткет саван

как отбыл так с тех пор не миновало лето

гудят шмели вспыхивает на солнце спица

только невдомек видит ли во сне все это

или вечной ткачихе сам отсюда снится

такой расклад по сердцу за шаг до калитки

прекратило течь время дремли и не кашляй

нимфа ли калипсо девки ли феакийки

проснешься жизнь обнажена и должен каждой

стайка в тонких хитонах лиры у фонтана

ой ты редкий гость заморский ой дана-дана

в этом сне своем чужом ли видит внезапно

подвиги старца с луком в нищенском прикиде

жена замужем уж не наступит ни завтра

ни послезавтра и спящий на сон в обиде

или та кому он сам приснился за женским

рукодельем под деревом жене ведь тоже

что привиделось насмешкой и лживым жестом

вышло явью но другие вдвоем на ложе

тряпка с лучницей-девой в чужих пятнах пота

долго плывешь морем потом топаешь полем