Жизни медленный строитель

Алексей Цветков

Жизни медленный строитель

© А. П. Цветков, наследники, 2026

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2026

* * *

Кеннеди Кеннеди кинг и прочие жертвы

и с моста в пролом талахачи а смерти нет

билли джо макалистер о ком бобби джентри

пела пока не канула в интернет

в год когда я ждал на бульваре гири

в теремке термитном скорых даров судьбы

антиподы-прадеды с лязгом зубы в супы

упустили и рты утереть забыли

аж до орденских плашек висла слюна

в год когда я дернул к иным пределам

к синему заливу и пылким девам

запевай струна

от рассвета по трайборо вброд до бронкса

до заката на дилерской тачке в тендерлойн

грыжа держит азимут авось доберемся

в путь по солнечной в обратный по теневой

поздних зорь резеда в парнике партийном

муровали в гранит эти челюсти и тела

зимовать потому что смерти нет в противном

случае надо признать что жизнь была

к руслу миссури нимфы на фавнов падки

над cbgb лето прольет елей

мост над синим проломом по радио панки

the kkk took my baby away

погляди меня в гугле господи всех вселенных

если я записан в какой-нибудь их народ

очарованный житель в рощах твоих целебных

дегустатор нимф и редких рифм нимрод

сквозь гикори и гинкго слепящий свет одинаков

сквозь хитон рентгеном костей любой сантиметр

я вернулся открыть вам тайну двух океанов

горизонт безлюден как был и смерти нет

кто затеплил свет перед светом навек в ответе

не уйти в полутьму астролябий и ветхих книг

под окном паркинг-лот на асфальте играют дети

кеннеди кеннеди кинг

* * *

стекла в стрелках дым в трубу

лес одетый в мыло

конькобежцы на пруду

вот и все что было

стрекот ходиков скорей

стриж в лазури лихо

после ловли пескарей

сбор ботвы и лыка

своз соломы на возах

сельские приметы

исчезают на глазах

ветхие предметы

так привидится потом

отчая сторонка

на окне лежит батон

на столе солонка

ночь проспим и время с ней

ни молвы ни толка

станем тише и грустней

жить уже недолго

* * *

на пляже тени влажные ложатся

кружат стрижи и не хотят снижаться

сто шестьдесят девятый день в году

скрипят ворота и орфей в аду

река на букву с и бессловесны

птицеподобья в тучах муляжи

животных на притворном водопое

над всеми кипарисовые свечи

пылают черным правильным огнем

и бабочки как проруби в сетчатке

стократ черней чем допускает глаз

не шелохнуть ушей бесшумной лирой

вот жители умершие из нас

и страшен всем ротвейлер троерылый

он здесь повторно раньше он имел

спецпропуск на какую-то одну

из этих нас но слабо в мелкий шрифт

вчитался и ротвейлер на контроле

вмиг завернул которую привел

тот даже с горя спел по-итальянски

стеная вслед упущенной добыче

в окошко тыча справку и печать

мол дескать que faro senza euridice

что дескать делать и с чего начать

нас нет никак мы созданы из вздохов

из допущений и негодований

из слез и всхлипов тех кто нами был

на елисейских выселках отныне

где так черны стрижи и кипарисы

и метит камни оловом река там

наверху зачем кадите богу не

возвратится с музыкой жених

из этой бездны где ротвейлер ногу

вздымает над надеждами живых

* * *

проснуться прежним навеки на этих фото

вмиг ориентир на буфет и виски залпом

буржуазно живут но видно вышел кто-то

в красивой стране в июле своем внезапном

словно от старости света день фиолетов

еще догорает тостер и чайник жжется

вниз по стене золотые девки берн-джонса

а бушевал что в жопу прерафаэлитов

к старости вкус снисходительней если телки

щедрость зла и добра откуда что берется

не то что чужая душа своя потемки

или это все-таки я а тот вернется

вот на комоде широкоморд и бледнее

рядом возможно но боже только не это

так загреметь в чужое без пощады лето

жутко как жизнь одинакова но длиннее

куцые тени это точно дальше к югу

снова изящное искусство та же тема

телка в соку и ей скелет клешню под юбку

никлаус мануэль рисунок смерть и дева

только не это боже сердце в кровь о гравий

времени в тусклом стекле лиловее вечер

черный такой в клочьях тлена навек обвенчан

со всеми но не с тобой не с тех фотографий

ваза с розами вдребезги об пол и ладно

жители гасят свет и тоже гаснут сами

ключ прогремел в замке и не заснуть обратно

уговори что это случится не с нами

что рожденным в лучах авроры в пене снежной

не входи минуту слушай о чем толкую

дают ледяное сердце и жизнь такую

чтобы вровень со смертью страшно но с надеждой

* * *

клекот из горла ли лепет из чашки петри

осциллограмма легкой капелью пульс

раньше росла трава и птицы пели

нравилось лучше все состоится пусть

гром метеоров в грозу города отважны

всплыть чтобы мокрые звезды рыбьим ртом

все что возможно случится сейчас однажды

пусть никогда никогда никогда потом

в темень струит стволы и в ливень лица

бережный сад к оврагу журчит дрожа

трудно сбывается все что не смело сбыться

страшно и сразу как в сумерки блеск ножа

третий удар тишины и дробью снова

кто там стоишь у ослепшей стены

одна воля твоя велика но вслух ни

слова землю разверзни но не

затворяй окна

свернута кровь в рулоны сыграны роли

слипшихся не перечислить лет в душе

сад в соловьиной саркоме лицо до боли

и никогда никогда никогда уже

* * *

диспетчер погоды грозу громоздит из угла

пейзажного дня где луга в котловине пологи

в полуденном поздняя небе нелепа луна

но вспученно дачный ручей обивает пороги

он вымок до нитки в чем прошлую ночь провожал

на выдохе бег и повадка погоды опасна

вдомек ли кому осторожный народ горожан

что скоро гроза и луна в голове неотвязна

жара и природа в бобрах у запруды жива

порой парусами врасплох не расплещутся шторы

влюбиться с разбега покуда не гром из жерла

бояться спотьма и к живому невеститься чтобы

надежда напрасна что день перед устьем багров

как синтаксис песня латинский ручья прихотлива

мы дачники вечно неместные гости бобров

искатели мелкого жемчуга в ленте отлива

покуда не молния с преображенных небес

и жадное в синенький ситец обернуто око

плеснуть из сосуда за прелести летних невест

весь в трещинах воздух и в бурю без них одиноко

* * *

с колосников проворны провода

песком и солью тяжела кулиса

она стоит и кто она тогда

она поет о том что нет улисса

что мир как дым и время как вода

в великом море островам просторно

настанут снова солнце и луна

tu sol del tuo tornar perdesti il giorno

она поет но кто тебе она

в чужих краях корабль не прогадает

верстая путь покуда не поймет

что мир как миг в который пропадает

любой из нас о ком она поет

ткань времени до середины спета

узор ковра губителен и прост

она луна одна в руинах света

и солнце днем где не осталось звезд

в соленых брызгах догорает птица

на берегу прощальный ветер пуст

она поет и нам не возвратиться

пока она не затворяет уст

* * *

так облака бледны олени в долгой лежке

так бережен в бору невидимый костер

замешкаться у штор нашептывая кошке

такая жизнь на свете mon enfant ma sœur

блаженство что сентябрь и снова звезды оземь

из нежной пропасти слепые светляки

и то что мы живем превозмогая осень

неведомы нигде и так невелики

сентябрь и серп жнеца когда бы только знали

всегда как вьется свет волнуя и слезя

как точно сложится все что случится с нами

мы жили бы давно уже не жить нельзя

осины у ворот их медленное стадо

из земноводных уз зеленый водолаз

им невдомек пока что умирать не надо

когда стоит любовь как полынья до глаз

звон близкой осени на все края и версты

в зените бронзовом где журавлиный след

и ты что движешь солнце и другие звезды

когда мы смотрим вверх превозмогая свет

* * *

голый глаз как светильный газ в слюдяной воде

костяные по стенам жабры и бедный бубен

окажись вполне он и был бы да нет нигде

всем скелетом ввысь так и пел бы весь но не будет

трудный прах и себе никто и другим не друг

полый свет вблизи но отсюда наискось старец

из последних мышц в проницающем ветре рук

существуй вообще бы еще называлось танец

раз пробоины звуков в слоистый ввинчены чад

кто ли женский в ответ полувплавь из ночного чума

воздевая навстречу откуда запястья торчат

кровеносным нутром наперед предчувствие чуда

заюлит в пандан симметрично тому кто был

или не был конечно крестцом наподдаст шалава

уминая поверхность как барабанный блин

всем тапирам святая сестра и мать шакала

навести пустоту на резкость взять напоказ

буровые пробы света хоть неодинаков то

он мерче то ярче а то навсегда погас

негативом пламени над головнями маков

потому что первой в огне закипает боль

липким зельем гнева напитаны злые зерна

результат этих двух которые в сумме ноль

но рядятся плясать и в одно сплетены позорно

продавщица страха всей тоски скоморох

сотворенье дней из брения их и кашля

обещает все что положено скоро мох

станет шерстью земли и лишайник хитином камня

дальше прянут вверх хвощи из удобных дыр

вдалеке практикуется предков двуногих двойка

в парном виде спорта

теперь существует мир

но другой не этот

и тоже совсем недолго

* * *

толпа не знала времени отъезда

окрестными теснима небесами

откуда башня падала отвесно

с мерцающими как ручей часами

толпа листвой шумела и дышала

она жила бегом как от пожара

но нашему прощанью не мешала

пока ждала и время провожала

благословенны юности руины

в районном центре солнечного круга

на станции где мы тогда любили

без памяти и все еще друг друга

там пел в толпе один невзрачный видом

с гармошкой и в нестиранной тельняшке

прикинувшись вокзальным инвалидом

эскизом человека на бумажке

пускай тогда он не глядел на нас но

отсюда видно чьих коснулся судеб

поскольку пел о том что все напрасно

что все пройдет и ничего не будет

но мы ему не верили конечно

а солнце дни усталые верстало

чтоб доказать как утверждал калека

что все прошло и ничего не стало

так все сбылось и ничего не страшно

остался свет но он горит не грея

и там на площади осталась башня

с дырой откуда вытекло все время

* * *

в просторной стране где совсем ни кола ни двора

так остро спросонок в мороз чем медлительней летом

когда за костром от росы коченеет кора

а сердце очерчено лугом и сплюснуто лесом

мы жили уже или живы тогда но не те

чьи лучшие лица повержены в гибкую воду

прозрачны заре или в хвойной светясь темноте

по локти в чернике что птиц отпускали на волю

мне пробило двадцать покуда умолк календарь

простясь с отраженьем навек обнимали друг друга

отведать награда которому мир повидал

одними губами где небо на ощупь упруго

пространство светло без вреда если время не труд

кто прибыл вперед за меня сочиняющий тут

там лето не дрогнет и сосны резные тверды

все в звездах насквозь по краям радиально ложатся

когда я навстречу лицом из кромешной воды

в которой привычно что некому мной отражаться

костром возведен симметричный порядок теней

им нет соответствий где воздух осмысленный в нише

им каждые сумерки каждое небо темней

в чернике лиловые зори но сосны все выше

откуда плывут возвратившихся птиц голоса

молчания легче как в музыке промах короткий

как млечная по небу вся эта жизнь полоса

и вся эта смерть продолженье где этот который

все пишет обратно все дышит на доску стола

но пауза только раз воздух не держит слова

* * *

двадцать третье апреля гостей снарядил и лег

сутки в скользкой листве как дождевая водица

просыхают под ветром солнечный мотылек

вслед последнему свету за рваной рекой садится

джонсон отчалил в лондон дочь учи не учи

месит сено с куини но время вперед прямое

жестко стелет полночь космические лучи

на скиптроносный остров в серебряном море

речью венчал безъязыких и жестом но ныне нет

платных страстей суфлера тем кто тут обитает

под караулом с младенчества верных планет

он лежит в чем прожил с утра шекспир отдыхает

на лучшей из двух кроватей за гранью мер

в доме который воздвиг для него лорд-мэр

стынет взор кому заказан возврат дневной

через стрэтфорд пролягут века куда не дожил

пусть и прежде больше барыш стакан в пивной

тот кто может все уже никому не должен

но платил исправно брал повторный сосуд

точным золотом слова с помоста покрыта трата

он чеканил им речь которую пронесут

от разливов миссури до самых трясин евфрата

перед ликом лизбет и северный варвар джеймс

он им пел как вол чтобы семь суббот в неделе

изваял им любое имя и каждый жест

в этом полураю в своем другом эдеме

чтобы жить по средствам всем на тысячи лет

даже если умолк суфлер и автора нет

но покуда ночь и в городе ни огня

за щеколду бережно нежно должно быть джудит

силуэт украдкой и опрометь вдоль окна

в комнату где не одна но и двух не будет

где без снов поперек постели спит властелин

полумира и больше певец на смертном ложе

составитель планеты которую населил

племенами зла и добра и нами тоже

перед самым уходом сверху ему видны

агинкур и верона богемское море и реки

всех народов в которых доля его вины

ибо с верхним светом ума и даром речи

весь повергнутый в ужас но не подобревший мир

в тишине где не было бога и мертв шекспир

* * *

и еще к однокласснице супруги в честер

вспоминали подруг думал совсем засохну

но разговор скоро выдохся и весь вечер

рубились в monopoly по центу за сотню

кассирша из аптеки с топотом носила

из кухни twinkies и в чашке со снупи кофе

господи до чего же была некрасива

глаза от жалости вбок но мороз по коже

потом вошел кот вразвалку в кошачьи двери

дворняга но хитрован с надменной статью

какой-то была харизматической веры

через полгода звонила звала на свадьбу

посидели без танцев болтали о разном

пели гимны нашарив соседские руки

муж после семинарии с энтузиазмом

вместе на курсы и миссия в камеруне

папаша ввиду отсутствия сперва грустный

потом разжился плеснул тайком чтобы зависть

не грызла а про меня все знали что русский

знакомили с пастором тепло улыбались

пастор пылко поведал как вся твердь и суша

внемлет их молитве на пяти континентах

а мы подарили занавеску для душа

с ангелами на музыкальных инструментах

по дороге домой купила торт готовый

радовалась до слез мужа с руки кормила

пока я думал об этом боге который

так и носит нас по всем камерунам мира

* * *

два зеркала она дала ему

одно взаправду и еще ночное

где отраженье спрятано в дыру

невидимое зеркало ручное

две лопасти а вместе вся стена

с той стороны заключена причина

она сама пока была всегда

как в зеркале простом неразличима

смотри стекло просверлено насквозь

нить времени проложена подкожно

там предстоит все что давно сбылось

а то что было раньше невозможно

она ему два зеркала дала

в одном лицо для памяти хранится

жизнь без нее короткая длина

где днем ночное зеркало граница

не вспоминай зачем она вообще

саднит стекло но если глянуть слева

взорвется ночь и в треснувшем зрачке

сощелкнутся две половинки света

* * *

помнишь они нас учили на человека все

по мозгам резьба но судьба несла вот

ты и стала точно не чем хотела северных

встреч невеста и невесна страшный на

мачте сучил холода и годы

в трюме с трезубцем морочил вьюшку котла

так постепенно ты умерла и кто ты

после всего то есть где ты или когда

знать не зазорно но вскользь как ножом сказали

диву далась бы в памяти у меня

там на подушке проснется лицо с глазами

не говори так тихо ведь ты умерла

тяжесть твоя в ладони жизнь все та же

только дыханье ветер сносит в пески

все не весна никому не невеста даже

разве разлука могила постой не спи

если один напоследок вопрос из списка

невмоготу во рту и мозг на замке

настежь объятья только не стой так близко

ты неживая а я лебеда на земле

как научили любить верней не умели

ангелы в этом огне как одна семья

страшно догнать потопчусь провожу у двери

мертвую в мертвый простор береги себя

* * *

на секунду в мозгу светло

пропасть в прошлое как в стекло

если вслед самому себе

оказаться внизу в стекле

далеки они в белом блеске

бороздящие бред челны

помнишь прошлое будто вместе

пеленали его в чехлы

раньше звук издавали вещи

их зрачки пламенели резче

степь стекала в изгиб стальной

где холмы по краям тюлени

в заповедных глазах темнели

расставанья твои со мной

с крутизны ледяного верха

слишком лишних шеренга лет

оттого так надвое время

а другой половины нет

в горький срок на краю парома

в шлеме с гребнем горит аврора

протянув острие копья

можно снова и никогда

* * *

когда в густом саду когда в тенистом

я вызывал тебя условным свистом

сойти к реке где нам луна светла

когда к утру мы первых птиц кормили

я ни на миг не сомневался в мире

что он таков как есть что он всегда

как мы играли там в эдеме дети

нам верилось существовать на свете

он состоял из лета и весны

какие липы нам цвели ночами

и каждый знал что завтра нет печали

наступит день где мы опять верны

теперь река за плесом половины

уходит в рукава и горловины

слепые липы угнаны в пургу

мир выстоял но уцелел не очень

дороже прежнего но так непрочен

он весь река а мы на берегу

там на холме все светит в сад веранда

я посвищу тебе моя миранда

до первых зорь пройдем в последний раз

где тени прежних птиц над нами грустно

и на глазах прокладывает русло

прекрасный новый мир уже без нас

* * *

когда философ кант родился резвым крошкой

он умер в свой черед но вот светясь из тьмы

старинной поводя нейзильберовой ложкой

он ест немецкий суп и снова весь как мы

защитник против тех кто поступает грубо

которому подлог и кража не в чести

он говорит не лги не сотвори прелюбо

кто станет спорить с ним как нам себя вести

нас плохо держит жизнь нам старость не в науку

но если честен кто сомненья проглотив

такому сквозь века протягивает руку

категорический как рубль императив

вот только скоро смерть а жизнь полна вопросов

в ней вор и хулиган открыто верх берет

хотя бы ты и дух ответь ему философ

как надо поступить чтоб шла мораль вперед

слагая свой трактат ты думал о герое

герои мы не все а совесть только тень

он умер и молчит ему несут второе

все ложкой шевелит и светится как день

но верится что вдруг есть компас или карта

взять азимут с утра и по стопам твоим

пройти в хрустальный мир иммануила канта

где мы честны и зря прелюбо не творим

пробраться по черте магнитного прибора

где солнце совести всегда горит слепя

там с подлинным верна вся правда и природа

а жизнь простая вещь к себе и от себя

* * *

зима струилась вязко как сметана

где кое-что на гулком этаже

я сторожил а ты была светлана

или марина может быть уже

в очакове где ты жила положим

прорабу или отчиму женой

я всю судьбу приоткрывал прохожим

мою с твоей наташа боже мой

в ладонях небо стыло и немело

без выдоха наружу но внутри

вход в гастроном там слово рубль имело

старинный смысл и означало три

когда я кербер первому аверну

курировал свой вверенный объект

в очакове неверную царевну

ласкал прораб и требовал обед

повелевал а я пока разлука

на улице из солнца и стекла

твой иероглиф выдыхал без звука

мари тама ната но вся светла

в бреду сображникам по равнодушью

где радость без тринадцати цена

изображая как на шелке тушью

любви пленительные имена

я не солгу как в те снега когда-то

сквозь всю необъяснимую страну

ты повела меня на цвет граната

на вкус его и с чем подать к столу

но скоро старость обесточит память

обратный мост не выстроить из строк

дай разлюбить тебя так проще падать

нам с дерева когда настанет срок

* * *

помнишь цинтия перно на петровке

где грустили мы ладонями к небу

но пропали с той поры как микробы

о микробах долгой памяти нету

собирались в трускавец или байи

бурным морем до тартесса и дальше

получилось только в лес за грибами

ночевали на малаховской даче

или в тушине ждала где привыкли

ревновала к молодым поэтессам

это желуди морские прилипли

к днищу сердца за последним тартессом

без тебя тут наши вышли в светила

за квадригой на подушке медали

встретил меммия в мундире эдила

в старину-то он не ладил с ментами

редко локоны впотьмах или губы

душный воздух навевает под старость

вечерами я ловлю тебя в гугле

в википедии найду что осталось

навещу лишь в годовщину наверно

за померием безлюдно и тесно

ни перно тебе сюда ни фалерна

так квадратно твое цинтия место

вот и вещи раздаю скоро следом

будем буквами вдвоем и листами

где горели на ветру быстрым светом

и могли бы жить всегда но не стали

фауст

точней и недоверчивей чем ты

я постигал беды скупые свойства

конструкцию преступной простоты

сквозящую в пазах мироустройства

в стране где одиночество лютей

но иночества подвиги похожи

я постепенно так простил людей

что стал бы с ними говорить без дрожи

там вызубрив законы волшебства

проверил я сложив слова и числа

как возникает ум из вещества

и мог бы тоже но не видел смысла

мир оставался пуст лишь ты одна

в кривой решетке света из окна

существовала на садовом стуле

навстречу ночи и впотьмах потом

листала книжку патнэма о том

что я не человек а мозг в кастрюле

там на заре взамен тебя верна

неназванная плакала вина

ничья из нас она жила снаружи

я заклинал всех чисел имена

чтоб лучше спать но бодрствовал все хуже

откроешь кровь и топором в кровать

не жизнь из жил а жиденькая порча

из первых рук и нечего кивать

на патнэма или алонзо черча

я воскресал и подходил к окну

где в лунном облачении стояла

и отраженьем падала ко дну

ты у пруда и вся твоя собака

туда текла сознанья полоса

ветвясь на утренние голоса

то в иве иволга то вслед синица

ты в темный ил ступала на носок

и время в пруд бросала как песок

топя совместно прожитый кусок

я понимал что время тоже снится

теперь пришло в расколотой стране

твое письмо в котором ты писала

что яблоко лежало на столе

которое ты принесла из сада

кругом тесней древесная гурьба

не поразит и судная труба

стекла где с той поры луна повисла

сиять на поле моего труда

на бережные чертежи и числа

* * *

мозг ослаблен силлабическими стихами

играй аллерген если тополя пушисты