Босиком за солнцем

Алексей Павлович Зорин

Босиком за солнцем

Как я в поисках свободы проехал автостопом

пол-России без трусов и без денег.

Посвящается прекрасным людям, которые помогали нам в дороге. А тем, кто в пути, – шершавой трассы!

© Зорин А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

От автора

В наше время путешествовать автостопом стало очень легко. Посудите сами: навигатор проложит маршрут, на интернет-форумах каучсерфинга 1найдешь бесплатные вписки или недорогие хостелы, кончились деньги в дороге – переведут на карту друзья-близкие, а то и кредит можно оформить онлайн. Да и вообще абсолютно любую информацию легко найти в сети в пару кликов! Но всего пару десятков лет назад все обстояло несколько иначе…

В этой книге нет выдуманных историй. Все, что вы прочитаете ниже, произошло со мной и моими друзьями летом 2002 года. Некоторые имена изменены.

Спасибо бета-ридерам:

Светлана Борисова

Анна Кондратьева

Наталья Сафонова

Адара Биза

Наталия Волкова

Анастасия Кочнева

Йола

Рони Феникс

Благодаря им эта книга стала лучше!

*Для тех, кому книга не понравится: если бы не эти люди, она была бы еще хуже.

Все трюки выполнены профессионалами, не повторяйте в домашних условиях.

Часть 1:

Птенцы оперились

Каждая птица имеет право летать, свобода есть сущность каждого, и потому все, что ее ограничивает, должно быть отметено прочь.

Ричард БахЧайка по имени Джонатан Ливингстон

Введение в эпоху

Это было тогда, когда мы уходили из дома…

Дмитрий Ревякин

2002 год, август

Я стою на трассе где‐то на просторах Западно-Сибирской равнины и битый час пытаюсь поймать машину. Кто‐то там сверху накинул на мир покрывало ночи, только под ним почему‐то не тепло – хоть ночь и августовская, температура около десяти градусов. На мне драные кроссовки, которые я уже зашивал в пути, камуфляжные штаны со сломанной ширинкой (я закалываю ее булавкой) и майка без рукавов. Даже трусов нет. За спиной – гитара без первой струны, а должен быть рюкзак с палаткой, спальником и теплой кофтой. Но рюкзак у Шерифа, а Шериф где‐то «под стелой на въезде в Челябинск» – это примерно пятьсот километров отсюда. Но доехал ли он? Связи нет, потому что у Шерифа нет телефона.

В Тюмень я уехал случайно – проспал нужный поворот в машине, которую застóпил прошлой ночью. Объезд велик – трасса огибает Петропавловск, потому что никто не хочет ехать через Казахстан – говорят, таможенники любят запускать руки в чужие карманы. Правда, у меня из вещей одна гитара, но кому нужны проблемы на границе?

Денег – четыре рубля мелочью, хватит на коробок спичек. Я думаю о спичках, потому что хочу курить, а зажигалка сломалась. А еще потому, что стою в таком месте, где пролетающим машинам меня совсем не видно; я для них – что упавшая звезда, на секунду мелькнувшая в темном небе. Моргнул – она уже исчезла. При таком раскладе стоит подумать о ночлеге, да и уши от холода уже ломит.

Вдалеке виднеется лес. Я мог бы разложить палатку, если бы не отдал рюкзак Шерифу. Я мог бы разжечь костер – мой единственный вариант пережить холодную ночь, – но у меня нет даже спичек. Я мог бы… да к черту! Нет никаких «мог бы». Есть только здесь и сейчас. И здесь и сейчас я… счастлив.

Это не то счастье, когда ты реализовал мечту, купил квартиру или родил ребенка. Это свобода от той жизни, которой ты жить больше не можешь, – но эта свобода похожа на смерть. Тот, кем ты был раньше – птица со сломанными крыльями, запертая в клетке, – умер. И если уж удалось вырваться, проломив грудью решетку, то так ли важно, где и кто ты? Важно, что тебя там уже нет. Это похоже на бегство, на прыжок веры – с обрыва в бездну.

Я слышу шелест крыльев орла, слышу, как ветер играет в перьях. Что делает орел под Тюменью? Поворачиваю голову – то ли тень скользнула за моим плечом, то ли сама подруга-смерть, про которую еще Дон Хуан говорил: обернись – и ты узришь! Но нет, на обочине трассы в темнеющих сумерках я вижу силуэт индейца. Так вот что за шелест перьев! Ну да, индеец на трассе под Тюменью как будто привычней орла. Что он делает здесь? Что здесь делаю я? Возможно, я и оказался в этой ситуации, чтобы понять.

За полгода до этого

Это случилось в те далекие времена, когда в метро проходили по жетонам, разливное пиво продавалось в трехлитровых стеклянных банках, а сигареты в палатках – поштучно, в литровом пакете молока был действительно литр, а в килограммовом пакете пельменей… а этого никто не знает, потому что пельмени все лепили дома. Это были времена кнопочных Nokia‐3310, долгих бесед по домашнему телефону и того самого «А Леша выйдет? А скиньте мячик!». Закат эпохи отчаянных путешественников, которые пускались в неизведанные края без малейшей информации о них, надеясь только на удачу да на вольный ветер, ибо больше надеяться было не на что – впрочем, им этого вполне хватало.

– Собьет машина.

– Не, в подворотне прирежут.

– В рабство продадут.

– Да просто замерзнут ночью насмерть, как бомжи, и все.

Варианты нашей бесславной кончины обсуждали абсолютно все друзья и знакомые, когда летом 2002 года мы собрались ехать автостопом на Алтай. Шутка ли – 4000 километров на попутках, и это только в одну сторону!

Мы – это трое тощих восемнадцатилетних парней с длинными хаерами.

Бóрыш – поэт из прошлого века, случайно перепутавший время. Любитель посиделок с философскими беседами, интровертная душа компании, но с острым языком.

Агап – человек-загадка, окутанный мистическим флером, «вещь-в-себе» по Канту. Обладатель поистине дзенского спокойствия, словно хранящий внутри сдержанность Будды.

И я, Кесарь. Прозвище мне дали местные скины. Как‐то ледяной зимой они пьяные ходили по подъездам (а в те времена можно было найти определенные подъезды, где зимой на лестничных клетках собиралась молодежь за распитием чего‐то крепкого и не очень) и стреляли деньги на водку. У нас денег, конечно, не было – мы уже давно пропили те жалкие крохи, что удавалось наскрести по сусекам. Один из скинов – парень по кличке Буденный, весьма образованный, с глубокими познаниями в истории, – долго и пристально смотрел на меня, сидящего с насупленными бровями в углу у батареи. А чего их не насупливать? Зима, холод, денег нет, выпить охота. И тут Буденный выдал:

– Вот ты сидишь в углу, брови нахмурил, аки Цезарь. – Он вскинул руку, словно на ней висел плащ с кровавым подбоем, и гордо провозгласил: – Цезарь! Спаси империю! Дай семь-писят на водку!

Из всей компании я, пожалуй, меньше всего подходил на роль Цезаря – хилый, забитый подросток с длинными патлами, греющийся у подъездной батареи в покрытом снегом Селятино. Друзья не могли не оценить столь яркий контраст, быстро переиначили Цезаря в Кесаря, и прозвище прижилось.

Нас с братом воспитывала мама – и тогда мне казалось, что это самое ужасное, что может произойти с пацанами. Брат рос сильным, здоровым и самостоятельным, и родители от него как‐то быстрее отстали, а я постоянно болел. Еще в младенчестве я случайно отравился средством от клопов и чудом выжил, неделю пролежал в больнице один – маму ко мне не пускали. Она говорит, что, когда забрала меня, я был живым скелетом, и после меня еще долго в детском саду дразнили Кощеем. Воспитатели на выпускной даже стишок написали:

 Ходит Леша, как Кощей, Ест ни супа и ни щей. Падает от слабости, Уважает сладости.

Все смеялись над стишком, а я нет.

Мама постоянно боялась за меня, опекала чрезмерно – а я и без того был до крайности стеснительным. Чего стоит тот день в детском саду, когда я сильно хотел в туалет, но стеснялся попроситься выйти. Набравшись смелости, я тянул руку, но, как назло, именно в этот момент воспитательница задавала очередной вопрос. «Дети, вы знаете, сколько ног у лошадки? Вот Алеша тянет руку – молодец, Алеша! Сколько же у нее ножек?» Я молча вставал и смотрел на воспитательницу, не в силах признаться, что на самом деле мне нет дела до ножек лошадки. «Забыл, пока вставал?» – Я кивал и садился обратно, краснея. В итоге в туалет я сходил в штаны – до сих пор помню, как тряслись от хохота и улюлюканья моих одногруппников стены детского сада.

В шестнадцать лет я боялся спросить в поликлинике, кто последний в очереди, – мог запросто уйти домой, так и не найдя в себе силы спросить…

Поездка на Алтай мне была необходима. Ее бы прописал мне какой‐нибудь бородатый врач с очками в роговой оправе, если бы изучил историю моего детства. Внимательно прослушав грудь через стетоскоп и уловив сдавленное клеткой дыхание, он бы со вздохом вынес вердикт:

– Э, батенька, да вы у нас слабохарактерный! Вам, батенька, пора бы выпорхнуть из родительского гнезда!

– Так я, это… – застенчиво сказал бы я, – того… летать не умею.

А доктор бы наклонился ко мне, прищурив взгляд, и так лукаво сказал бы:

– Так в гнезде летать и не учатся!

К тому же я только что успешно провалил зимнюю сессию и не имел понятия, что делать дальше. Какие перспективы могут быть у человека, который отучился в ПТУ на сварщика, поступил в педагогический на преподавателя физики, а в глубине души мечтал о кинорежиссуре, музыке и карьере писателя?

Неоперившиеся, перезревшие и инфантильные одновременно, мы искали себя как могли под звуки шиховской гитары, взращенные на нивах идей свободы, обильно политых паленой водкой «Чарка» за тридцать три рубля. Играли на гитарах, пели и пили – каждый божий день – от безысходности, которая привечала нас в промороженных подъездах подмосковного поселка Селятино. Жизнь предлагала стандартный набор: институт, работа, пенсия, смерть, – но нам хотелось большего. Но вот чего? Мы словно зависли в нашем поселке, а настоящая жизнь мчалась где‐то за его пределами.

«Потерянное поколение»… Нас воспитывали в жесткой системе подавления личности и в полной убежденности в собственной несостоятельности. Никто не спрашивал нас, кем мы хотим быть, – роли уже были заготовлены. Хочешь быть режиссером? Да кто тебя, дурака, возьмет! Хочешь быть музыкантом? Они все мордой в салате! Хочешь путешествовать? Отучись, женись, воспитай ребенка, а потом поезжай куда хочешь. Хочешь… да всем плевать, что ты хочешь! Дай бог, чтобы тебя, дурака, хоть на сварщика взяли. Ты – мышь, заурядная серая мышь, и вот тебе стеклянный коридор, за пределы которого ты никогда не выйдешь, – учеба, работа, дом, семья, радикулит, могила.

Мы со взрывом, свойственным подросткам, входили в тот возраст, точнее, влетали кубарем, цепляя все углы, когда в привычных рамках становится невыносимо тесно. И либо эти рамки сломают тебя, втиснут твою личность в услужливо подготовленную обществом штампованную форму, либо ты сломаешь их вместе с привычным миром и предстанешь один на один перед оглушающе пустой бескрайностью Вселенной. Что с этим делать – решать тебе. А пока ты мал, глуп, неопытен и знаешь только, как считать логарифмы, но это не пригодится тебе в жизни никогда.

Но есть ли у тебя выбор, когда ты растешь на книгах, фильмах и музыке философов, романтиков и бунтарей? Когда внутри пылает огонь? В стеклянном коридоре он сожжет тебя дотла, и ты сгоришь еще в начале пути. Твой прах развеет ветер времени, и никому до него не будет дела. Те, кто говорит о великой цели, забывают о том, что жизнь – процесс, а не результат. Нас втискивали в эти рамки, ломая крылья об острые грани, – а мы лишь помогали им своим бездействием.

Мир взрослых состоял из законов и правил и оттого был понятным; наш же мир еще не создан. Хотя на самом деле и их мира уже не существовало – просто они это еще не осознали.

Но главная проблема была в другом: отпускать в это путешествие нас никто не собирался.

Бойся Росомахи

А что нам надо? Да просто свет в оконце! А что нам снится? Что кончилась война. Куда идем мы? Туда, где светит солнце. Вот только, братцы, добраться б дотемна!

Сергей Галанин

2002 год, июнь

Когда я впервые сообщил родителям о грядущей поездке – они рассмеялись. Сейчас я понимаю, что это было крайне мудрое решение – начать готовить их заранее. Все‐таки психика людей советской закалки – вещь пусть и не хрупкая, но и к неожиданным изменениям не привыкшая. До лета было еще с полгода, и потому я периодически напоминал им о своем намерении. Мама продолжала смеяться, а отец через пару месяцев понял, что я не шучу. Возможно, потому что в моей библиотеке появилась толстенная книга «Руководство по выживанию в дикой природе», написанная бывшим спецназовцем ГРУ. Отец на это ничего не сказал, но постепенно в наших разговорах стал упоминать о различных методах выживания.

«Самый свирепый хищник – росомаха, – поучал он. – Ее даже медведь обходит. Увидишь – не связывайся!»

Надо сказать, что отец, до того как стать мастером производственного обучения в подмосковном ПТУ, вырос в деревне в Башкирии и детство провел в лесах – охотился, рыбачил, собирал грибы. К тому же увлекался журналами, книгами, телепередачами по теме выживания в лесу. Да, загуглить «что делать при встрече с медведем» мы тогда не могли…

Отец почти не занимался нашим с братом воспитанием, обычно все ограничивалось ремнем. Так что это были чуть ли не единственные его советы, и я запомнил их на всю жизнь, хотя до сих пор слабо представляю, как выглядит росомаха…

Так что, когда в конце июня 2002 года я накинул на плечи походный рюкзак со скудными пожитками, отец уже не удивился, в отличие от мамы. Но и она быстро поняла, что спорить бесполезно.

Обычно в нашей семье старшие пользовались непререкаемым авторитетом и с детьми особо никто не церемонился. Но здесь я проявил какую‐то особенную решимость.

Капитал на поездку мы заработали привычными методами – сдали кровь и бутылки. Этим мы занимались периодически, когда, к примеру, нужно было собрать денег на барабанную установку для нашей группы или (что чаще) когда не хватало на алкоголь.

– Мы как джайнские монахи, – говорил в таких случаях Агап. – Они скитаются без еды, денег и одежды, их так и называют – «обнаженные монахи». Между прочим, высшая каста в Индии.

– Бутылки твои монахи тоже собирают? – подколол его Борыш.

– И кровь сдают? – добавил я.

На самом деле нас устраивал такой вид заработка – все лучше, чем работать. На тот момент я несколько месяцев проработал на заводе сварщиком, где в сигаретном дыму занимался всем чем угодно, кроме сварки, и пару месяцев грузчиком на терминале приема алкоголя, откуда пришлось уйти из-за проблем с зэками – не любили они длинноволосых и порывались меня побить («ты че, баба, что ли?!»). С кровью и бутылками было проще.

Когда в назначенный день мы встретились с друзьями у булочной, первым делом подсчитали потери: мама Борыша никак не хотела его отпускать и отобрала паспорт. Сбежал он с боем, без документов, телефона и денег. Но нас это не смутило. Мы скинули финансы в общую копилку, получилось четыре-пять тысяч на троих. По меркам 2026 года это около двадцати пяти тысяч. Даже нам, привыкшим жить дома, было понятно, что на путешествие в восемь тысяч километров на троих это кот наплакал. Нас это нисколько не задержало, о таких мелочах, как деньги на дорогу, мы вовсе не переживали. Наоборот, мы были воодушевлены началом поездки, о которой мечтали весь год!

С таким настроением мы загрузились в электричку до Москвы. Там нам предстояло заехать в турклуб «Бездна», где наша подруга Лена обещала сделать какую‐то бумажку о том, что мы не бомжи, а научная экологическая экспедиция с целью мониторинга чего‐то там на Алтае. После этого мы планировали доехать на электричке до Петушков по Горьковскому направлению, а там… там для нас начнется новый, волшебный мир автостопа.

«Бездна» – место встречи необычных людей. Помимо турпоходов, в клубе проводились музыкальные сейшены, которые мы, само собой, не пропускали. Во времена новорожденного интернета было абсолютно непонятно, где искать новое. Мы свое находили в «Бездне».

Сюда нас привел Августин Гришин, старший брат одного из селятинцев. Августин выделялся среди тогдашних наших приятелей – занимался йогой и медитациями, играл БГ на гитаре, водил в походы тургруппы. Он был из другого мира – мира путешествий и свободы, в который нам так не терпелось попасть. Эдакий луч надежды в кромешной тьме, который обещает, что в мире есть что‐то еще, кроме водки, заводов, драк, скандалов с родителями и вечной серой пустоты.

* * *

Постсоветские электрички – это отдельный вид искусства, явно авангардного. Это сейчас они цивильные, с удобными сиденьями и бесконтактными зарядками для телефонов (по крайней мере, в больших городах). Тогда же электрички были с характером, а поездка на них – приключением. Никогда не знаешь, кого встретишь – торговца с огромными баулами, скинов, дерущихся с приезжими, музыкантов или цыган. В электричке могли избить, грабануть, можно было, заглядевшись в окно, получить из него же камнем от балующихся подростков, случайно познакомиться с неожиданным попутчиком и услышать интересную историю.

Мимо под стук колес проносились родные места, которые в следующий раз мы увидим нескоро. От этой мысли было одновременно радостно, волнительно и немного грустно.

– Почему у электрички колеса круглые, а все равно стучат? – внезапно спросил Борыш.

– Потому что у рельс есть стыки, – ответил Агап, изучая карту – шесть страниц, вырванных из автомобильного атласа времен СССР, которые мы взяли с собой, чтобы не заплутать на бескрайних просторах необъятной родины.

– Не, – хитро улыбнулся Борыш. – Ты площадь круга знаешь?

– Ну да, – вмешался я. – Число пи умножить на радиус в квадрате.

– Вот этот квадрат и стучит! – гордо объявил Борыш. Нас всех это объяснение устроило больше, чем банальные стыки рельс.

Пока ехали до Киевского вокзала, перебирали вещи. Вот, что мы взяли с собой: небольшой запас еды на первое время в виде консервов и круп, трехместная палатка, три легких спальника (мы называли их «с кондиционером», потому что они почему‐то совсем не грели), три туристические пенки, шиховская гитара, новехонький котелок, большой страшный армейский нож, по паре футболок и носков, два кнопочных мобильника и книга с названием что‐то типа «Автостоп для чайников». Главной ценностью была, конечно, гитара, которую я одолжил у родителей. Мы в то время без инструмента вообще из дома не выходили. Старенькое шиховское бревно 2 за плечами ощущалось как часть тела, и я ее уже не замечал. Как‐то пришел домой, разулся, пошел в туалет и только там обнаружил, что совсем забыл про гитару за спиной.

Рюкзаки были очень легкие – никто из нас не хотел брать в поездку много вещей. Но мы все тут же решили, что, например, вилки – абсолютно ненужная роскошь в таком путешествии.

– Вилка – это мажорство, – сказал Борыш, подняв палец вверх, словно тыкал самим небесам.

– Мажорство есть принадлежность к Системе, – подтвердил я.

– Система – часть Тоналя, который является лишь эманациями Орла, – меланхолично добавил Агап.

Единогласным решением вилки незамедлительно отправились в окно – да простят нас, неразумных, борцы за чистоту окружающей среды! Мы же сочли это жертвоприношением богу странствий и продолжили путь весьма довольные собой.

«Система» – понятие, под которым мы понимали нудные, архаичные правила социума, которые гласили, что мы должны учиться, работать, а о музыке и путешествиях даже не думать. Понятное дело, система нас не устраивала. «Выйти из Системы» – в то время это были очень модные слова в нашем общении. Не имея особого понятия, как и куда выходить, мы старались делать все, что, по нашему мнению, не укладывается в рамки этой самой пресловутой Системы. Вилки – укладывались. Поэтому они полетели в окно первыми.

* * *

Последний день июня медленно таял в летней жаре, которую уже сменяла вечерняя прохлада. Ветер закручивал в воронку хлопья белого пуха, который совсем недавно укутывал тополя. Он поднимал их над грязным асфальтом, превращая в небольшие торнадо. Вот так бывает: растешь себе на ветке, ни о чем не думаешь, вдруг налетает ветер – не обычный, а ветер странствий, – подхватывает и несет неведомо куда, неведомо зачем.

Дверь подъезда со скрипом отворилась, и из его недр появилась неунывающая Лена с листом А4 в руке. Она дружески обняла нас.

– Что‐то вы какие‐то невеселые!

Мы действительно выглядели подавленно, уж не знаю почему. Наверное, расставание с домом, пусть и не особо любимым, но единственным родным местом на земле, и предстоящий прыжок в неизвестность слегка удручал.

– Никак не можем поверить, что уезжаем отсюда, – хмуро сказал я.

– Это поднимет вам настроение! – жизнерадостно ответила Лена и вручила нам сопроводительное письмо.

Мы с интересом принялись изучать отпечатанный на принтере лист. В нем было сказано, что мы не просто бродяги, а участники экспедиции «Алтайский путешественник», в рамках которой проводим «экологический мониторинг окружающей среды». Что это такое – для нас оставалось загадкой. Но в книге «Автостоп для чайников» мы прочитали, что такую справку можно показывать любым госслужащим, которые, едва взглянув на нее, примутся оказывать нам всяческую помощь и поддержку. В самом низу листа стояла жирная печать и размашистая подпись какого‐то большого человека из департамента туризма (на самом деле – самой Лены).

– Теперь мы не просто лохи! – торжественно провозгласил я.

– Теперь мы суперлохи! – Борыш кивнул на небо, которое густилось грозовыми тучами.

– Жаль, что не могу с вами поехать! – вздохнула Лена. – Мне группу туристов в поезде везти. Не забудьте – пятнадцатого числа встречаемся в Чемале!

Пятнадцатое число, Чемал – это было не просто далеко, а словно с другой планеты. Фестиваль «Живая Вода» на Алтае начнется через две недели. В книге было сказано, что до Алтая ехать автостопом трое суток, а уж за две недели можно проехать всю Россию вплоть до Владивостока. Мы же, как опытные раздолбаи, решили не торопиться и заложили побольше времени, чтобы сполна насладиться этими четырьмя тысячами километров. А на самом деле мы просто не имели ни малейшего представления о том, что нас ждет. Да мы и не думали об этом, потому что как думать о том, что абсолютно незнакомо? Просто решили ехать, а там – будь что будет!

– Легкой трассы! – на прощание крикнула Лена, но ее слова потонули в раскате грома. С небес хлынули потоки дождя такой силы, какой Москва не видела несколько лет.

* * *

Трамвай больше походил на пароход – вода доходила почти до дверей, по обе стороны от железной махины горбами расходились темные волны.

– Дождь – это хорошо! – довольно произнес Агап и, глядя на наши непонимающие лица, добавил: – Благая примета.

– То‐то я весь в благости по самые трусы! – пробурчал Борыш, выливая из кроссовок воду.

– Наши предки верили, что дождь посылают боги в виде милостыни.

– Агап, естественно, дождь считался благом, когда жизнь зависела от урожая! – проворчал Борыш.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Дождь хоть настроение поднял.

Борыш хмыкнул и отвернулся к окну. Он долго смотрел на расплывшуюся в каплях дождя столицу – наверняка прикидывал, сколько нужно воды, чтобы превратить нелюбимую нами Москву в Атлантиду.

Казалось, дождь не только смыл с улиц города пыль – заодно и вымыл наши души. Хмурое выражение потихоньку покидало наши лица.

Электричкинг

Электричкой из Москвы

Я поеду, я поеду в никуда!

Там, где слышен крик совы,

Там, где стынет в лужах талая вода!

Александр Ф. Скляр

4100 километров до Живой Воды

Стук колес электрички, негромкие разговоры пассажиров, запах табака из тамбура и мерное покачивание вагона усыпляли. Километр за километром уносились во тьму летней ночи, мелькая на прощание белыми столбиками. 67 … 68… 69… 70… Старая жизнь оставалась позади. Я вглядывался во тьму за окном, но видел лишь неясные силуэты. Такой же мне виделась и прежняя жизнь – серая, монотонная. Сейчас же она устремилась в неизвестное будущее, и оттого становилось немного страшновато.

Электричкинг – это вообще отдельное направление в вольных путешествиях, при условии, конечно, что проезд не оплачивается – а тут мы были мастерами. Почему мы вообще решили часть пути проехать на электричках – я, честно сказать, не помню. Скорее всего, так решил наш штурман Агап, которому мы в этом вопросе доверяли безоговорочно, – думаю, по той простой причине, что брать на себя ответственность строить маршрут «в никуда» было страшно.

Так как мы любили пить дешевый алкоголь и играть на гитарах вместо институтов, родители, конечно, пытались как‐то это все прекратить. В какой‐то момент они полностью перестали давать мне деньги на еду и дорогу, и я наловчился ездить в Москву бесплатно. Для этого нужно было пройти несколько испытаний.