Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя

– Сладка былина, но теперь у нас ангина.

Многочисленные его аффиксы дают мне понять, что нашу страну раскачивают, потому что она ведёт себя как сильно сдавшая, сумасшедшая старуха. С точки зрения остальных государств, безопасней всего её добить. Орден – родом из Волкариума. И это как раз та страна, из граничащих с Иллюмиросом, у которой есть сильная армия, и с которой граница изобилует равнинными и безболотистыми участками.

– А, – говорю, – понятно. А почему наша страна сумасшедшая?

– Бывшая империя, поработившая, в значительной степени, всех… Выбилася из сил, вшпотела, и грабли не служат. Ждёт нас пучина.

Имеется в виду, что сгинувший центр власти имел в свои лучшие времена прихоть управлять миром не из нашей столицы, а из трёх городов Маристеи. Это, по транслируемым Тимотеусом смыслам, до сих пор создаёт множество проблем с элитами Маристеи, а также недопонимание по всему миру. В стране сейчас проживают остатки родов, в прошлом очень влиятельных, но сейчас вынужденных оставаться в Иллюмиросе безвылазно после бегства из потерянных колоний. И это единственная страна, не являющаяся обычной авторитарной монархией. У нас – теневой кабинет.

– Думаешь, лишние два гроша сегодня – часть той же беды? Я с таким не сталкивался прежде, – спрашиваю я.

– Не знаю. – Тимотеус поскучнел, – скажи-тко, братец, лучше, что про краго-десницу мою мыслишь? Думаю шаг-за-шагом всё тело собрать. Полное облачение. Вот будет махина!

– А оно сразу всё не продаётся? Или тебе денег накопить надо?

– И этоть тоже.

Я прошу пояснить, как и где адепт собирается настраивать сочленения. Кроме того: зачем? Норушка мне шепчет: «Махина, ага. Думает, что это просто предмет, механизм. Он к ней привыкнет, сам болваном станет, и с ней сравняется. В итоге тот, кто эту машину создал, обоих оседлает. Этически нейтральной технологии не бывает, скажи этому дураку за меня, пожалуйста».

Адепт пояснил, что в его планы входит освоение парадоксального психологического воздействия. Губы Тимотеуса растягиваются в улыбке:

– Видел поди на ярмарках, как вялы мордовороты-силачи? И многие видели. Масса-то какая! А эта штука – ты сам бдел – пушинко! Буду я ‘грузной молнией’ с толку сбивать. И ещё: избежать утопления проще.

– Ты в дорогу собрался? Что тебе до плавания здесь, в Фольмельфтейне?

Адепт признаёт, что хотел бы открыть многие двери и попутешествовать. Я соглашаюсь, что запертых дверей много, и это расстраивает. Тимотеус говорит, что его уже обескураживает, а не расстраивает. Я сам с собой обсуждаю, что двери, в буквальном смысле, тоже вещь не из приятных. Навигационный меш сбивается. Направление открывания не всегда очевидно. С другой стороны, любой риск несёт возможность, а принятая на себя ответственность – признание за вами власти. Я вспоминаю о двери в основании Септумпорты. По ассоциации: о кастелянше. Тьфу ты, мысли запутались. Я делаю Тимотеусу знак, что не ожидаю ответа и, жестом же, приглашаю за собой на выход. Тим всё же отвечает:

– Ну ты и осина.

⁂

Расставшись с другом, я иду на мыльню, опасаясь по дороге, что и там взвинтили цену. Но нет: за монетку в десятую часть тэллера кастелян выдаёт мне две простыни, кусок мыла и таз с ручками, а привратник пропускает на территорию, предупредив, что через два часа найдёт и выгонит, если сам не выйду.

Говорят, что мыльни построили Предки. Не воспитатели наших воспитателей, а именно те самые, мифические. Может быть. Я сомневаюсь, что кто-то может в наше время подобное сооружение возвести. Огромная ванна характерной формы: набор широченных цилиндров, вставленных друг в друга, чем глубже под воду, тем у́же. Вода греется сама, из-под земли. Внизу, под чашей, куда можно спуститься, множество водопадов. Вода проточная, поступает подземным давлением. Насосов в мыльнях нет. Ходят слухи, что раньше возле чаш были ещё и ле́дники, но они работали от механизмов, которые давно разрушились. Как они работали, никто не знает. Не удивительно, что их разрушили. Ледник – это источник заработка. Можно товар хранить. Передрались, видимо, и сломали. Но почему, если известно, что они как-то работали, никому не хватило упорства выяснить, как?

На ратуше бьют часы. Использовав лишь половину купленного времени, я подхожу к привратнику и пытаюсь договориться, что приду ещё, позднее. Мне отказывают, я пью из фонтанчика, одеваюсь, выхожу на улицу и отправляюсь к Академии. Течение времени ускоряется.

Держу курс на деканат – собираюсь отложить до-аттестацию под предлогом поздно полученного уведомления. Улицы в центре узкие, без зелёных посадок. Тротуары то и дело перегорожены вынесенными из заведений столиками. Стало жарко. Вспрев, вскакиваю на подножку конки. Вступаю в утомительный внутренний диалог по поводу оплаты, намеренно затягивая его вплоть до нужного мне поворота у сквера вблизи главного здания Академии. Сквер является частью большой единой парковой зоны, на которую приходится чуть ли не четверть всей площади города. Основатель был, видимо, лунником, поэтому и увековечил характерные лунные пятна на карте города. Я захватываю оставленный кем-то бульварный листок и спрыгиваю. Прохожу вдоль длинной тени главной водонапорной башни, отвлекаюсь на перепалку у ворот регламентного порохового схрона, расположенного в основании башни. Иду в тени дубов и клёнов.

– Рано ещё, – окликает меня со скамейки Штиглиц, набивающий камору курительной трубки с самоотдачей и любовью, вкладывая в результат часть души, несмотря на то, что следует поспешать. Вовсе не «рано ещё».

Спокойно приказывает:

– Присаживайся, – он загрёб воздух полусогнутой ладонью, пальцы вверх.

Он всегда делает вещи в режиме мераки, если здоров. Гадешо Штиглиц, аспирант-корреспондент Академии изысканий, образец собранности и целеустремлённости. Единственное существо на свете, кроме моих воспитателей, кто в курсе печальных дел моего рода. У него есть умение быстро додумываться о потребностях собеседника и его намерениях, разбираться на глаз и понимать по глазам. Продолжает, применяя это нунчи:

– Аттестация несущественная, я выяснил. Во-первых, материал несложный, во-вторых, будет длинная вспомогательная лекция в начале, в-третьих, дам списать. Так что, не бери в голову. – Штиглиц со скучным видом продолжает специфицировать наши обстоятельства; я несколько расслабляюсь.

Я не держу новости в себе: излагаю мнение, теперь уже совокупно моё и Тимотеуса, прошу прокомментировать.

– Мнение Тима, что надругательство над святыней есть запоздалый артефакт распавшейся империи, достойно критики. – Штиглиц всё ещё упаковывает смесь в стаммель. – Чьё-то желание раскачать обстановку в стране трудно отрицать. Важно отметить, что такая ситуация – везде, включая Предками забытый Солартис. На курево тоже цена на той семерице чуток поднялась. Тогда я счёл это следствием неурожая в Маристее. Сейчас, однако, считаю, что мы имеем дело с мировым кризисом.

«Случайность, которая не случайность» – подумалось. Замечаю, что повысилась частота появления самопроизвольных мыслей. Вслух выражаю доверие догадкам Штига4. Между делом, по ходу беседы, я пишу поддельные анонимки по поводу разных поставщиков арганорской продукции, пользуясь названиями из полосы объявлений в бульварном листке. Они нужны мне во входном журнале регистрации канцелярии, где я подрабатываю, в качестве закладок для моих потенциальных ударов вразрез – я продолжаю опасаться агрессии со стороны ‘разрушителей обелисков’.

– Под ковром склоки идут уже несколько селен, но почему выводят скандал в публичную плоскость именно на теме Предков. Это мне непонятно.

– Чтобы задеть религиозные чувства? – предполагаю я.

Штиглиц морщится. Я продолжаю писать. Выдохнув клуб дыма, товарищ выводит левую руку вперёд и успокаивающе касается моего плеча: «наберись терпения, сейчас попробую объяснить». Гадешо всегда заботится обо мне. Беспокоится даже. Возможно, я ему небезразличен. Возможно, он считает, что я толком не ориентируюсь в окружающей действительности. Я нередко обращаюсь к нему за советом; это так. Но неверно думать, что это вызвано моей неспособностью сообразить. Мне просто лень думать на такие приземлённые темы. Это даже не лень, это мендокусай. А Штиглиц приземлён в самом хорошем смысле. Он фундаментален.

– Что ты знаешь о Предках? – с фундаментального он и начинает. Это мудро. Предками я не интересуюсь, как и подавляющее большинство индивидов. Я бессчётное количество раз слышал и читал, благодаря различным официальным источникам, что их надо чтить. На этом – всё.

– Ни гроша, – честно признаюсь я.

– Я до последнего времени знал немного, – начинает Штиглиц, холодно засвидетельствовав моё невежество. – Недавно попалась информация (или дезинформация, но об этом позже), что якобы Предки запрещали нам переселяться с нашей земли. Мне показалось это новым, потусторонним, и я решил проверить первоисточники. В переводах на наш язык таких требований точно нет. Что касается оригинальных документов, то задача оказалась невыполнимой.

– ? – удивляюсь я. Не потенциальному наличию ограничений на чтение, а абсурдности запрета на переселение. Куда? Вокруг земли – льды. Затем океан. И зачем?

– Невозможно перевести, в принципе.

– ??

– Именно так, – Гадешо продолжает: – Их язык вообще не был языком, в нашем понимании. Тебе вот сколько знаков понадобится, чтобы сформировать фразу «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства»? Или, например, «ощущение, когда два человека хотят друг от друга одного и того же, но при этом ни один из них не решается начать первым»?

– Четырнадцать и шестнадцать при обращении к тебе и сейчас, плюс пять-семь символов в ином контексте, – не моргнув, отвечаю я.

– Так. А у Предков – от шести до примерно двухсот в зависимости от страны, при этом, по сравнению с твоими пятнадцатью символами будет утеряна информация, зачем ты это сказал, и как ты к этому относишься.

Я снимаю шляпу, кладу её на скамью. Прекращаю писать, отвечаю Штигу на его вопрос, что́ пишу. Реку́ в этот раз с заполнением реплики максимально возможной неопределённостью. Замечаю:

– Для чудовищной дисперсии, от шести до двухсот, ещё можно поискать объяснений, но удивителен сам минимум! Шесть… Нас учили, что наш язык лаконизирован до теоретически предельного уровня. Как же так?

– Слово. – Ответ Штиглица оказывается непонятным.

– Что такое «слово»?

⁂

Штиглиц объясняет:

– Естественный подход, тот единственный, к которому мы привыкли – это рассматривать всю ситуацию, которая привела к необходимости сказать реплику, целиком. Учитывая всё. Кто, зачем, почему, в каких связях и так далее. Проще говоря, требуется просто узреть интегрированные комплементарные аспекты единственной целостной сущности. Собственно и «узревать» их не нужно, так как они либо уже «узреты», что и привело к необходимости реплики, либо необходимости в реплике нет. Далее, отбросив несущественное, что является простейшим действием, если строго задать своё намерение и свою оценку степени и вероятности, автор реплики выбирает подходящий центральный корень, коих хилиады. Наша практика показывает, что примерно тридцать шесть сотен достаточно в девяносто восьми ситуациях из ста. Но, для учёного сообщества, есть еще столько же. Остаётся нанизать с обоих концов корня аффиксы и инфиксы. Всё, реплика готова. В языке Предков выбор того, какие мысленные концепты и категории будут публично отражены через корни и основы, абсолютно произволен. Принципиально бессистемен. Результатом является изобилие отдельных, особых корней, слов, которые не несут ни морфофонологической, ни морфосемантической связи друг с другом.

– Примеры? – прошу я.

– Пожалуйста: “Мужчина, который представляется девушкам серьезным и интеллигентным, только для того, чтобы оказаться наедине и начать приставать” – это слово. А такие часто встречающиеся явления как “следы от чернил”, “случайно надетая наизнанку рубаха”, “тупая сторона ножа”, “пыль в недоступных местах”, “вытертости на стенах от ручки хлопающей двери”, “часть карандаша, не являющаяся грифелем”, “одичавшее домашнее животное”, “соседи в гостинице”, “мерный повторяющийся звук” – словами не являются.

– Некоторые наши мысле-корни тоже имеют лишь историческое происхождение, – пытаюсь возразить я. – А структурно кратких формулировок нет вообще ни для чего. Фонетическая краткость есть лишь результат продуманной работы с чередованием звуков. Комбинаторика, не семантика.

– Ты пока просто не понял масштаба явления, я так понимаю, – Гадешо продолжает. – Еще слова: “люди, склонные к радости от несчастья других”, “промежуток времени, за который человек съедает один банан”, “человек, который присоединятся к группе скорбящих на похоронах, чтобы бесплатно поесть”, “мужчина, живущий за счёт развития поддельных отношений с женщинами”, “вкус загнанного животного”, “проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”, “ожидание достижения взаимовыгодных деловых отношений между людьми, связанными семейными узами”.

– Если дело в художественных аллюзиях, наш язык их тоже не лишен. В чём всё-таки принципиальная разница? – спрашиваю я.

– Наши метафоры всегда имеют ясный смысл. Мы можем намеренно, из чувства юмора, подменить сферическую топологию обсуждаемого объекта тороидальной. Но мы не будем говорить «перестать думать о бессмертии майского жука» в качестве требования «заплатить толикой внимания». – Гадешо спрашивает меня глазами: «Будем разве?».

– При чём тут бессмертие жука? – я подаю голос, вначале беззвучно, осторожно поднятой расслабленной ладонью.

– Вот именно, – Штиглиц кивает. – А вот ещё важные понятия, словами не являющиеся: “заранее тебе известный якобы сюрприз”, “тот, кто только что опоздал буквально на несколько минут на дилижанс”, “плавное ползучее наступление”, “работа без договора”, “симуляция здоровья, желание выглядеть здоровым, в рамках преследования определённых целей, когда таковым не являешься”, “неоднократно повторенное намерение”, “вес собственного тела”, “боязнь продолжительных отношений”, “минимальный суверенитет”, “действие, стимулирующее принятие решения”.

Я спрашиваю: «Как же они справлялись?». Штиглиц отвечает:

– ‘Если бы двери восприятия были очищены, всё предстало бы перед человеком таким, каково оно есть на самом деле – бесконечным. Но человек замкнулся в себе, и теперь видит всё лишь сквозь узкие щели своей пещеры’. Это почти цитата, насколько возможно. Так и справлялись – отговорками. Условностями. Например, «очень умный?», «умный очень?» и «слишком умный?» являются не вопросами, а утверждениями, означающими, соответственно, дружескую обиду, издёвку и угрозу. Примечательное следствие: все до одного в обществе Предков были колгунами. Причём высокого уровня, не чета нам с тобой. Все и каждый.

Проскочила мысль: «может и поделом, что обелиск спилили?». Я издаю звук, указывающий на то, что не совсем согласен с тем, что говорит собеседник.

– Только лишь за счёт слов? – спрашиваю я.

– Нет уверенности, – отвечает Штиглиц. Он уже шагает своей размеренной походкой. Я поспеваю. – Могу дать иллюстрацию: у Предков были свои религиозные движения. Ключевой документ самого крупного из них начинается словами «В начале было Слово».

⁂

Здание Академии представляет собой длинную стену из подобных вертикальных сегментов, каждый из которых кажется отдельным пятиэтажным домом в одно громадное окно шириной. За счёт того, что все сегменты выступают в сторону проезжей части на разное расстояние, здание в целом на давит своей громадностью, подсовывая иллюзию квартала, сплошь заселённого дисциплинированными домовладельцами, разместившими заказ у одного архитектора. Первые три этажа дышат старой эпохой мрачного гладкого камня, верхние два и чердаки – новыми веяниями деревянных балок и деревенских деталей экстерьера. Над входом трепещет маркиза из золотой ткани. За изящество окон, качество отделки углов и нарочито заметных сочленений этажей строители наверняка получили отдельные премии. Здание внуша́ет любопытство, а любопытство мотивирует жить.

В Большую академическую аудиторию есть два входа, один со второго этажа, второй – с четвёртого. Ряды парт выстроены как в амфитеатре. Я решаю зайти вокруг, сверху, чтобы избежать встречи с начальством. Штиглиц – со мной. Я усаживаюсь во втором сверху ряду, товарищ ровно за мной, на последнем. Народ собирается, в большинстве своём припозднившись. Видимо, за лектором водится не приходить вовремя, и это известно. Пока аспирантов двести. Я их рассматриваю. Примечаю ту девицу, что была с негодяем из чёрной блестящей колы. Она меня не видит. Входит тот самый белобрысый ухарь. О, так он заезжий лектор из столицы. Решившись утром на оскорбление, я лишил себя возможности зафиксировать его жетон и имя. А он, в свою очередь, знает, что здесь меня найдёт – меня должна была узнать девушка.

Лекция скучная, местами – бредовая. Час назад, когда мы беседовали с другом, я наслаждался потоком несшегося стремглав время… Теперь оно еле тянулось, вязло в загустевшем воздухе в ожидании ударов часов ратуши. Неприкаянное томление, сизая тоска, зудящее раздражение, летаргическое оцепенение. Белобрысый ухарь вещает о заимодавцах и лишевниках, о том, как можно и как нельзя гешефтмахерам обустраивать с ними дела. Деньги в рост. Если я получу должность по специальности, изыскателем младшего чина, мне это может понадобиться, чтобы сжимать рамки возможностей хитрых душегубов и воров. Но я сильно сомневаюсь, что получу должность, поэтому внимание моё ограничено. Кроме того, меня отвлекают посторонние вопросы: кто он такой? кто его подельники? кто та красивая девица? не арганорские ли они шпионы? как мне разрешить ситуацию с ремнём?

Как и любой лектор Академии, ухарь пользуется в своей речи множеством нитей лжизни. Без этого никак. Тщетно описывать обман, полностью оставаясь в рамках безобманья. Помимо обычного беззвучного звона натянутых вертикально к небу струн лжизни, мне чудится что-то ещё. Фон. Как будто за нитями висит плотное, но почти прозрачное плоское полотно. Полотно из хилиад нитей, пусть и предельно тонких. Почему я это вижу? Почему другие этого не видят?

Многие в аудитории глядят на меня, несмотря на неудобство их поз, снизу с вывертом вверх. А, это лектор обращается ко мне.

– Я повторяю свой вопрос, мастер Жеушо, – спрашивает жлычъ: – Какие факторы повышают эффективную процентную ставку?

– Разрешите начать свой ответ с уточняющего вопроса, господин наставник, – чётко и громко говорю я.

– Валяй, – намеренно контрастируя с моим казённым тоном отвечает он.

– Если у меня было до того, как я вложил деньги, сто монет, а по завершению периода стало восемьдесят, сколько я потерял процентов?

– Двадцать, – чувствуя, несомненно, потенциальный подвох, но не находя причины не ответить или серьёзного повода отшутиться, отвечает лектор.

– А сколько мне теперь нужно заработать, в процентах, чтобы вернуться в исходное состояние? – задаю я следующий вопрос. Я прошуршал неплотным кулачком по висящей ладошке, дескать, невиновен-с.

– Двадцать пять, – с отчетливой хрипотцой говорит он, в данный момент уже вовсе не имея возможности не ответить, сменить тему или даже канву диалога.

– Следовательно, исчисление в процентах является в данном применении обычной инерциальной системой отсчёта, что запрещено при рассмотрении задач о замкнутых системах без определения краевых условий. Что означает следующее: здесь и сейчас Вы совершило публичный категорийный обман. Я имею честь немедленно инкриминировать Вам это.

Треснул воздух. Шаденфройде! С характерными, отдающимися прямо внутри голов каждого присутствующего звуками, порвались, одна за другой, все нити лжизни, соединявшие белобрысого с небом. Взорвалось клочками почти невидимое полотно. От каждого из присутствующих вихрями полетели в моё нутро частички строительной паутины, сверкающие чудесной белой материей – все сопричастные обязаны меня возблагодарить за разрушение обмана. Мой жетон изменил характер свечения. Я теперь действительный аспирант. Я молча потёр руки, радуясь выгоде.

Время для меня потекло по-другому.

❡

Глава α3. Попытка убийства изыскателя

Я предложил Гадешо рассмотреть возможность зайти по пути к адептам, оставить для Тимотеуса записку, а к восьми часам приходить к “Добросовестной пятнице”, заведению у башни №1. Там недорого, хороший эликсир и минимальный шанс огрести неприятностей. Возражений не получил. Я также прошу у него три тэллера взаймы, на селену. С новым статусом найду новую работу, делаю я правдоподобное предположение. Штиглиц зажиточный. Вновь соглашается. Я отправляюсь в канцелярию, а по пути скидываю в разные приёмные ящики поддельные анонимки.

⁂

На работе меня не ждало ничего хорошего, но и ничего плохого. Я достаю из лотка «входящие» очередное дело и бегло его просматриваю. Кто-то, анонимно, жалуется на холопа тележной мастерской при монастыре. Мастерская обслуживает не только клириков, но и обычных горожан. Один из таких горожан выдвигает запоздалое обвинение, что его повозке скрытно навредили. Полгода назад он подправлял там обода колёс. При этом слегка повздорил с одним из работников, который сделал ему не относящееся к делу замечание. Ссора ни во что не вылилась, но, по утверждению горожанина, трудник затаил обиду и, злостно и с умыслом, подпилил запорные механизмы оси так, чтобы при следующем обслуживании, уже, вероятно, в другой мастерской, они бы обязательно сломались. Я решаю наведаться в мастерскую. Зачем писать кляузу такого рода анонимно? Из боязни мести послушника? Наши церковники в кровожадности замечены не были.

Я выхожу из канцелярии, ничем не примечательного одноэтажного барака неподалёку от башни № 12, и двигаю к мастерской. Треть версты топать, не дальше. Жара спала, и прогулка в удовольствие. Немного хочется есть, но я давно привык к этому ощущению. “Лишние” три тэллера я не собираюсь тратить до вечера. Жетон действительного аспиранта греет душу. Какое там “слово” Предков приводил в пример Гадешо? “Проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”. Вот-вот. Я стальными шагами иду проверять свой новый жетон.

Предприятие действительно находится на территории монастыря, однако с нюансом. Напротив – въезд на ипподром. Видимо, основная клиентура оттуда. Ворота мастерской распахнуты. Трудники на месте. Я за несколько минут выясняю, что смены состава за последние семь селен не было. А за следующие полчаса выуживаю, что да, имел место такой случай. Сознался бедолага. А куда он денется, если правильно поставить диалог. Имя автора подмётного письма выяснил, на кляузе подпись обидчика получил. Жертва моего изыскания – индивид в средних летах. Некрупный, но очень крепкий мужичок с прямыми редеющими волосами, зачёсанными на правый бок. Его движения по охотничьи уверенны, но общая осанка несёт в себе печать долголетнего осознания своей подчинённости. Глубоко в глазах виден ум, возможно подкреплённый неплохим начальным образованием, но его блеск лишь на мгновения прорывается из-за пелены напускной босяцкой хитрецы. Тёртый калач.

Не знаю, что меня кольнуло – может, вновь прорезавшиеся способности, может, старые какие инстинкты. Спрашиваю у тележника, а не в их ли мастерской выковали такой приметный знак на задник колы, в виде гарцующего коня.

– Да что Вы! – снисходительно улыбается слесарь, – это тавро одной из самых престижных арганорских мануфактур.

– Вот как, – удивляюсь я. – А что, любезный, видел ли ты у нас в городе такую?

– Видел, как не видеть. Делали ей даже замену колёс.

– Зачем ей замена колёс? Она же совсем новая. Я её видел. – В недоверии, я скривил брови закладывающей вираж чайкой.

– А Вы сами посмотрите, – потянул меня на внутренний двор трудник. Через несколько шагов он опомнился и спросил, – Вы, надеюсь, имеете право; в рамках изыскания?

– Всенепременно.

Под навесом стоят четыре треугольных монстра из потустороннего мира. Я присел на лавочку, благо прямо тут и подвернулась. Снял шляпу. Тут же был столик и жаровня с углями для подогрева блюд и напитков.

– Может, эликсирчика? – участливо спрашивает работник.