Здракомон

– Тихо, тихо, – бормотал Геннадий, сопя ей в шею. – Не дёргайся. Все так делают.

Его руки уже забрались под платье, нащупали резинку трусиков, потянули вниз. Даша почувствовала, как ткань скользит по ногам. В голове билось одно: что происходит? Должна ли она сопротивляться?

Ведь Геннадий – по сути, уже жених. Деревня решила, председатель благословил. Так, наверное, и должно быть? Так мужчины показывают желание? Никто не рассказывал ей, как бывает. В школе были сухие уроки по анатомии, но ничего о настоящей жизни. Мать не успела объяснить.

Его пальцы, шершавые и горячие, скользнули между ног, и Даша вздрогнула от этого прикосновения – слишком настойчивого, слишком чужого. Неправильного? Или так и нужно? Она не знала.

– Да расслабься ты, – выдохнул Геннадий ей в ухо, и она уловила запах водки. Когда он успел выпить? – Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь.

Эти слова – «потом привыкнешь» – отозвались в ней особенной болью. Что-то личное, что-то принадлежащее только ей – а его, личного, и так было мало – и вот оно разрушалось прямо сейчас. Но другая часть сознания – воспитанная в послушании и благодарности – твердила: ты должна быть хорошей, ты должна отплатить, ты ведь знала, к чему всё идёт.

Геннадий уже возился с ремнём. Навалившись на неё, расстёгивал пуговицы, спускал брюки. Матрас под ними скрипел. Даша лежала, глядя в потолок, где расплывалось жёлтое пятно от лампочки. Каждое его движение казалось бесконечно долгим и одновременно слишком быстрым, чтобы осознать.

Его пальцы вернулись, развели ей ноги. Когда Геннадий с силой вошёл в неё, тело сопротивлялось, и она не смогла сдержать тихий болезненный стон.

– Потерпи, – процедил он сквозь зубы. – Сейчас легче будет.

Боль была резкой и неожиданной. Даша вцепилась пальцами в простыню, закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Тело Геннадия, горячее и давящее, прижимало её к кровати. Она чувствовала его внутри – чужеродное вторжение, от которого хотелось сжаться и исчезнуть, но деваться было некуда.

Он начал двигаться – резко, ритмично, с каждым толчком вжимая её в матрас. Даша закрыла глаза. Может, так и должно быть? Может, всем больно в первый раз? Должно стать лучше. Должно.

– Хорошая девочка, – бормотал Геннадий. – Хорошая…

Слова казались странными, неуместными. Даша не чувствовала себя ни хорошей, ни плохой – она почти не чувствовала себя в этот момент, наблюдая за происходящим будто со стороны.

Она попыталась сосредоточиться на чём-то другом – на звуках с улицы, на ощущении ткани под пальцами, на запахе старого дерева и сухих трав над кроватью. Но отвлечься от боли не удавалось.

Движения Геннадия становились быстрее и отрывистее. Дыхание перешло в хрипы, лицо покраснело, на лбу выступил пот. Он навалился на неё так, что стало трудно дышать. Что-то впивалось в спину – пуговица или складка простыни.

А потом он замер, издал глухой стон и обмяк, придавив её ещё сильнее. Несколько долгих секунд они лежали так: он – дыша ей в шею, она – глядя в потолок. Потом он откатился в сторону и начал поправлять одежду.

Даша лежала неподвижно, ощущая между ног влагу и пульсирующую боль. Ей хотелось свернуться и спрятаться, но Геннадий всё ещё был здесь, в её комнате, в её пространстве.

– Ну вот, – сказал он буднично, застёгивая ремень. – Не так уж и страшно, а?

Даша не ответила. Она медленно села, одёрнула платье, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и какого-то глухого стыда. Должна ли она стыдиться? Ведь так и положено между мужчиной и женщиной? Это любовь? Или просто расплата?

Геннадий окинул её взглядом – теперь уже будничным, спокойным.

– Я завтра зайду, крышу доделать надо, – сказал он, будто ничего не произошло. – А ты это… простынь замочи, запачкалась.

Даша посмотрела вниз. На простыне – кровь. Небольшое пятно, но яркое. Свидетельство того, что уже не изменить.

– Хорошо, – ответила она.

Геннадий кивнул, надел куртку. Напоследок задержал взгляд на комоде у окна.

– Хорошо комод поставили, – заметил он с удовлетворением. – Надо будет ещё тумбочку тебе сделать. Или у меня есть лишняя, можно принести.

И вышел. Его шаги простучали по коридору, скрипнула входная дверь, и Даша осталась одна.

Она долго сидела неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле – к боли, к опустошённости, к влаге между ног. Потом медленно встала, поморщившись, и подошла к окну.

Темнело. В деревне зажигались редкие огни. Даша знала: завтра всё всем будет известно – не потому, что Геннадий расскажет, такие вещи не обсуждают открыто. Но все заметят перемену, проступившую близость. И будут кивать одобрительно: «Вот и хорошо, вот и славно». Мнюшкина пристроена.

Даша отошла от окна и медленно разделась. Аккуратно сложила платье, которое теперь казалось чужим. Налила в таз воды и начала осторожно обмываться, смывая следы чужого человека – его пот, его запах. Но ощущение чего-то непоправимо изменившегося смыть было невозможно.

«Так и должно быть, – повторяла она про себя. – Так и должно быть…»

Но что-то внутри – тихое, едва слышное – спрашивало: «А должно ли?»

Глава 3

Свадьба была назначена на конец сентября, когда даже самые поздние яблоки в саду Геннадия налились тяжестью, а листья на берёзах начали желтеть по краям. Даша стояла перед треснутым зеркалом в доме Никулихи в последний раз – с завтрашнего дня у неё будет другой дом, другое зеркало и другая жизнь. Простое белое платье, купленное в районном универмаге, сидело мешковато, будто подбиралось не на неё. Повернувшись боком, Даша разгладила складки на юбке, пытаясь увидеть в отражении невесту, но видела лишь испуганную девушку с бледным лицом и потухшими глазами.

В дверь постучали. На пороге возникла Лера – нарядная, с высокой причёской и в новом голубом платье.

– Ну что, невеста, готова? – она оглядела Дашу и поправила выбившуюся прядь из наспех сделанной причёски. – Красивая. Как куколка!

Даша лишь склонила голову. Горло сжалось от непрошеных слёз. Рядом с яркой, уверенной Лерой она казалась себе выцветшей, незаметной.

– Машина уже подъехала. Отец прислал колхозный уазик, весь лентами обмотали, – Лера взяла подругу за руки. – Не трясись ты так. Всё будет хорошо. Косилов – мужик основательный.

«Основательный» – это слово преследовало Дашу все последние недели. Так называли Геннадия все вокруг, словно других достоинств у него и не было. Основательный дом, основательный характер, основательно стоит на ногах. И теперь она становилась частью этой основательности – встраивалась в чужой, давно заведённый уклад.

Они вышли на крыльцо. Сентябрьский воздух, напоённый запахом палой листвы и подмороженной травы, наполнял деревню. У калитки действительно стоял украшенный уазик, а возле него топтался колхозный водитель Николай с красным от волнения или водки лицом.

– Красавицы! – воскликнул он, открывая скрипучую дверь. – Такая невеста! Повезло Геннадию!

Даша молча забралась внутрь. На сиденьях лежали чистые полотенца – чтобы платье не запачкалось. Эта забота отозвалась в душе привычной благодарностью: деревня снова позаботилась о ней, сироте Мнюшкиной.

Клуб, где должна была проходить регистрация и празднование, находился в центре деревни – рукой подать от дома Никулихи. Но для Даши эта короткая дорога растянулась надолго, отделяя прошлое от будущего, девичество от замужества, одиночество от семейной жизни.

Машина остановилась возле клуба. Снаружи уже собрались люди – почти все жители Здракомонова. Женщины в нарядных платьях с начёсанными причёсками, мужики в костюмах, вытащенных из нафталина по особому случаю. Даша разглядела Зинаиду Карпову с огромным подносом, укрытым полотенцем – наверняка пироги. Рядом Клавдия Петровна с корзинкой – судя по позвякиванию, там стеклянные банки с соленьями. Председатель Новиков в строгом костюме, выбритый и торжественный, будто на отчётном собрании.

А в центре всего этого стоял Геннадий – в новом тёмном костюме, с зачёсанными назад волосами и неподвижным лицом. Увидев подъезжающую машину, выпрямился и расправил плечи.

– Ну, с Богом! – шепнула Лера, сжимая руку подруги.

Николай распахнул дверь машины, и Даша ступила на землю под взглядами всех собравшихся. В этот момент остро отозвалось отсутствие родителей – некому было подвести её к жениху, некому благословить, некому всплакнуть украдкой, глядя на повзрослевшую дочь.

Геннадий сделал три шага вперёд и протянул руку – большую, жёсткую, с короткими сильными пальцами. Даша вложила ладонь в эту руку, и пальцы крепко сомкнулись – не больно, но основательно. Как всё, что он делал.

Регистрация прошла по-деревенски просто: работница ЗАГСа из района – полная женщина с усталым лицом – достала потрёпанную книгу регистрации в выцветшей обложке, раскрыла на заложенной странице и, слегка запинаясь, прочитала с листа фразы о создании семьи и взаимных обязательствах. Даша и Геннадий обменялись кольцами: у неё – тонкое, простое, без затей, у него – широкое и массивное. Затем молодые по очереди расписались в книге регистрации перьевой ручкой, оставлявшей чернильные кляксы на пожелтевшей бумаге.

Гости захлопали и закричали «Горько!» Геннадий быстро коснулся губами Дашиных губ – сухо, без намёка на нежность.

Во дворе клуба выставили длинные столы под белыми скатертями. Водка лилась рекой в гранёные стаканы, женщины несли из домов салаты в эмалированных мисках, заливное на блюдах, пироги с капустой и мясом, домашние сыры и соленья. В углу двора стояли деревянные бочки, из которых доставали квашеную капусту и солёные огурцы прямо руками, накладывая на газеты вместо тарелок.

Молодожёны сели в центре. Даша смотрела на изобилие блюд и на гостей, но от волнения не смогла проглотить ни кусочка.

Первый тост произнёс председатель колхоза Михаил Новиков, поднявшись во весь свой внушительный рост с гранёным стаканом, полным до краёв, в руке:

– За молодых! За Геннадия Борисовича и его молодую жену! —загремел его голос над столами. – Чтобы жили душа в душу, чтобы дом – полная чаша, чтобы детишек побольше, да здоровых! Чтоб хозяйство крепло и достаток множился! Горько!

Гости дружно подхватили – и Геннадий снова коснулся губ жены, так же коротко и отстранённо.

Затем были тосты за родителей – при этих словах Даша потупилась, за любовь, за здоровье, за достаток. Выпивка и еда таяли со столов, женщины подносили добавку.

Сначала негромко играла переносная колонка со шлягерами, но ближе к вечеру появился диджей из райцентра, подключил ноутбук и завёл танцевальное – то, что крутили на всех сельских свадьбах последние пятнадцать лет.

Пожилые женщины подходили к Даше, обнимали, шептали советы по ведению хозяйства и по обращению с мужем, намекали на брачную ночь, отчего её щёки заливал румянец. Мужики хлопали Геннадия по плечу, подмигивали и негромко поздравляли – тот кивал с непроницаемым видом.

– Повезло тебе с Косиловым, – прошептала Клавдия Петровна, наклонившись к Даше так близко, что запах самогона и лука обжёг ноздри. – Почти не пьёт, работящий, а в постели, говорят, жеребец! Первая-то его всегда довольная ходила.

Даша натянуто улыбнулась, уткнувшись в тарелку с недоеденным студнем. Первая жена Геннадия никуда не делась – бабы на колодце и в очереди за хлебом будут сравнивать, примерять, судить.

Сквозь чад самокруток и вой гармони Даша выискивала Леру. Та кружилась в танце то с одним парнем, то с другим, но всякий раз, поймав взгляд подруги, подмигивала. И от этого становилось чуть легче.

Мужики вокруг Геннадия держались с почтением – даже пьяный в дымину Серёга-тракторист не позволял себе панибратства. Что-то было в осанке Геннадия – в том, как он держал стакан крепкими пальцами, как цедил слова сквозь зубы – что-то опасное, от чего даже самые отчаянные местные головорезы притихали.

– Геннадий Борисович, вот, возьмите, – рыжий парень в мятой рубашке протянул конверт. – От нашей семьи. Мать просила передать, сама прийти не смогла, нога болит.

– Спасибо, Витёк. Матери привет, – Геннадий взял конверт и сунул во внутренний карман пиджака, не раскрывая.

Жест уверенный, привычный. Геннадий знал себе цену и принимал подношения не благодаря, а снисходя. В Здракомонове все понимали негласную иерархию, и его место было наверху – неоспоримо.

Когда начало смеркаться и гости уже с трудом держались на ногах, Геннадий подошёл к Даше:

– Пора домой.

Не спросил, готова ли она, не хочет ли ещё задержаться. Просто сообщил. И Даша послушно встала, попрощалась со всеми, поблагодарила, обняла Леру и села в тот же уазик, который теперь вёз её не к Никулихе, а к Косилову – в их общий дом.

Ехали молча. Геннадий смотрел прямо перед собой, положив большие руки на колени. Дашу потряхивало на ухабах, и она крепко держалась за сиденье, чтобы не привалиться к плечу мужа.

Дом стоял на краю деревни – большой, добротный, с зелёной крышей и резными наличниками. Во дворе – ухоженный сад, баня, сарай. Настоящее хозяйство, не чета маленькому домишке, где она жила раньше.

Машина остановилась у калитки. Николай вышел открыть дверь.

– Ну, с новосельем, молодые! – сказал он, подмигивая Геннадию. – Совет да любовь!

Геннадий коротко кивнул и первым пошёл к дому. Даша последовала за ним, переступая через лужи – недавний дождь ещё не просох.

У порога Геннадий неожиданно остановился и повернулся к ней:

– Через порог положено нести. Традиция.

И, не дожидаясь ответа, подхватил её на руки. Даша вскрикнула от неожиданности, обхватив его за шею. Руки у Геннадия были сильными, уверенными. Он легко внёс её в дом и поставил посреди сеней.

– Вот. Теперь это и твой дом, – сказал, обводя рукой пространство.

Даша осмотрелась. Чистые, опрятные сени. Дальше – гостиная с большим столом, накрытым клеёнкой, диваном у стены и телевизором в углу. Кухня – с печью и газовой плитой. Через кухню – спальня, дверь приоткрыта, видна широкая кровать с толстым одеялом.

– Спасибо, – выговорила она едва слышно. – У вас… у нас очень хороший дом.

– Располагайся, – Геннадий снял пиджак и повесил на вешалку. – Вещи завтра перевезём.

Так началась новая жизнь Даши – жизнь хозяйки в чужом доме.

Первое утро она встретила рано. Геннадий ещё спал, раскинувшись на своей половине кровати, а она уже выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить мужа. Ночь прошла так, как Даша и ожидала – Геннадий был настойчив, но не груб, брал своё, не спрашивая, чего хочет она. А чего она могла хотеть? У неё не было опыта, кроме тех нескольких раз с ним же перед свадьбой. Возможно, так у всех и происходит – быстро, без лишних слов и нежностей.

Бесшумно одевшись, вышла на кухню. Утро встретило холодом нетопленого дома и тишиной. Даша растопила печь, принесла воды из колодца, начала готовить яичницу с салом – такую, как любил Геннадий.

Дни потекли своим чередом. Подъём затемно, завтрак на столе к пробуждению мужа. Потом – проводить его на работу, прибрать, сходить в магазин, сварить обед, постирать, к вечеру – ужин. Она привыкала к новой кухне, к расположению вещей, к норову печи, которая разгоралась не так, как в её старом доме.

Изучала привычки и предпочтения мужа: что он любит есть, как складывает одежду, когда предпочитает ужинать. Геннадий был человеком порядка – всё у него происходило по заведённому укладу. Каждый вечер одно и то же: ужин, новости по телевизору, чай с печеньем и ранний отбой. По субботам – баня, по воскресеньям – обход хозяйства.

Даша готовила так, будто от этого зависела её жизнь. Борщ на настоящем бульоне с костями от Зинаиды Карповны, пельмени – сотня за раз, картошка с бараниной в горшочках. Единственной наградой был момент, когда Геннадий поднимал голову от газеты и принюхивался к запаху из печи.

Дом сиял чистотой. Полы подметались ежедневно, бельё кипятилось еженедельно, складывалось в шкаф ровно, уголок к уголку.

Геннадий возвращался с работы всегда в одно время. Снимал обувь, вешал верхнюю одежду, мыл руки. Никогда не здоровался. Ел молча, с аппетитом. Не хвалил, не ругал. Читал газету, смотрел телевизор. На вопросы отвечал односложно. Принимал её старания как должное.

– Как на работе? – спрашивала она, ставя перед ним тарелку.

– Нормально, – отвечал он, уткнувшись в газету.

– Колхоз кредит получил, говорят. На новый трактор, – пыталась она снова завести разговор.

– Ага.

И всё. Больше ни слова. Лицо ничего не выражало – доволен он или нет, устал или полон сил. Иногда Даша ловила на себе его взгляд – внимательный, изучающий, оценивающий. Но не более того.

По ночам, лёжа рядом с мужем в широкой кровати, Даша смотрела в потолок и думала о своей новой жизни. Была ли она счастлива? У неё был дом – тёплый, добротный. Муж – работящий, непьющий. Еда на столе, одежда в шкафу. Разве не об этом мечтают здешние девушки?

Когда Геннадий хотел её, это происходило всегда одинаково. Поворачивался, молча притягивал к себе, задирал ночную рубашку. Руки двигались по заученному маршруту – грудь, живот, бёдра. Ничего лишнего, ничего нового. А потом отворачивался и засыпал, не сказав ни слова.

Даша лежала, глядя в темноту. Тело ещё помнило прикосновения, но внутри ничего не отзывалось. Иногда хотелось другого – ласки, нежных слов, объятий. Но она гнала эти мысли. Разве Геннадий не хороший муж? Разве не заботится о ней по-своему?

Она вспоминала слова тёти Зины, сказанные накануне свадьбы: «Мужику от жены много не надо – чистый дом, вкусная еда и тёплая постель. Остальное – всё от лукавого».

И Даша старалась. Безропотно принимала его ласки, не показывая, что хочется иного. Не имея опыта других отношений, убеждала себя, что так и должно быть. Что это и есть семейное счастье – крыша над головой, полный желудок и надёжное плечо рядом.

Иногда, очень редко, она замечала в муже проблески чего-то другого. Как-то раз Геннадий принёс платок – простой, ситцевый, с мелкими цветочками. Положил на стол и вышел, не проронив ни слова. Или, когда она простудилась – привёз лекарства из районной аптеки и заставил выпить, стоя над ней, пока не осушила стакан. Возможно, это и была его забота – неброская, сдержанная, но настоящая.

Округа одобряла их брак. Женщины кивали в магазине, мужики приветственно поднимали руку. «Хороший мужик тебе достался», «Крепкая семья будет», «Детишек нарожаете – счастье будет полное». Даша улыбалась и соглашалась, пряча пустоту.

Когда-то, ещё до пожара, она мечтала об иной жизни – может быть, в городе, может быть, с любовью, с разговорами по душам. Теперь эти мечты казались глупыми и детскими. У неё была настоящая, взрослая жизнь – с обязанностями, с долгом, с благодарностью за то, что не оставили сиротой на произвол судьбы. Долг был выплачен. Она стала женой уважаемого человека, хозяйкой в крепком доме. Оставалось только жить – день за днём, год за годом. И не думать о том, что, возможно, где-то существует другая жизнь. Не для неё.

Иногда, на рассвете, когда Геннадий уже поднимался, а она ещё лежала, притворяясь спящей, Дашу охватывала смутная тоска по чему-то неизведанному. По жизни, которая могла бы сложиться иначе.

За две недели Даша изучила почти каждый угол своего нового дома. Знала, какая половица скрипит возле кухонного стола, в каком шкафу хранятся зимние одеяла, где стоят банки с заготовками. Каждая вещь лежала на своём месте, определённом ещё до её появления здесь. Но была в гостиной одна вещь, мимо которой Даша проходила быстро, стараясь не задерживаться, – чучело в дальнем углу. Заметила его в первый же день, но так и не решилась спросить, что это такое.

Сегодня, разбирая остатки вещей, привезённых от Никулихи, поймала себя на том, что снова украдкой косится на эту странную вещь. Торшер, стоявший рядом, бросал неровный круг света, в котором кружилась пыль. Даша оставила коробку на полу и, повинуясь внезапному порыву, подошла ближе.

Чучело стояло на резном деревянном постаменте. Высотой почти в метр, оно было закреплено на подставке так, будто изготовилось к прыжку. В застывшей позе чувствовалась настороженность и что-то первобытное, угрожающее.

Даша наклонилась, разглядывая его. Никогда прежде она не видела подобного создания – ни живьём, ни на картинках в учебниках. Неестественно вытянутое тело напоминало нечто среднее между угрём и доисторическим земноводным. Морда удлинённая, с развитыми челюстями. Пасть застыла в агрессивной гримасе, обнажая ряды игольчатых зубов, пожелтевших за десятилетия. Глаза – выпуклые, стеклянные, разные: один – молочно-белый, другой – неестественно жёлтый. Они казались неправдоподобно большими и были вставлены так, что существо смотрело прямо на неё, куда бы она ни отошла.

Поверхность чучела была пятнистой, серо-зелёной, кожистой, потрескавшейся от времени. Местами она облезла, обнажая подпорченное основание. Вдоль позвоночника тянулась чешуя, которая при определённом освещении отливала маслянистым блеском. Лапы – четыре коротких, но мускулистых конечности – заканчивались перепончатыми когтями, изогнутыми и острыми.

От существа исходило ощущение чуждости, будто оно принадлежало другой эпохе. Чучело выглядело не просто как неизвестное животное – в нём было что-то жуткое, из тех старых страшилок, которыми пугают детей долгими зимними вечерами.

Даша протянула руку, но не решилась дотронуться – пальцы замерли в нескольких сантиметрах от кожистой поверхности. Странная тревога удержала её. Отдёрнула руку и сделала шаг назад.

– Что ты там делаешь? – голос Геннадия за спиной заставил вздрогнуть.

Даша быстро обернулась. Муж стоял в дверном проёме, только что вернувшийся с работы. Лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. Или показалось?

– Я просто… смотрела, – ответила она, щёки обожгло жаром. – Интересно, что это за зверь.

Геннадий молча снял куртку, повесил на вешалку, прошёл в комнату. Движения размеренные, отработанные. Будто не слышал её вопроса или решил не отвечать. Даша подождала, но он так ничего и не сказал.

Вечер протекал, как обычно – ужин, телевизор, чай. Геннадий сидел в своём кресле с газетой. Даша убирала со стола, но внимание то и дело возвращалось к чучелу в углу. Теперь, когда она рассмотрела его вблизи, существо казалось ещё более чужеродным в этом простом доме.

Геннадий отложил газету и подкинул дров в печь. Жар расходился по комнате, но Дашу всё равно знобило – каждый раз, когда она бросала взгляд на чучело в углу.

Наконец она решилась. Села на краешек стула напротив кресла мужа, сложила руки на коленях – точно так же, как делала в детстве, когда боялась задать вопрос учительнице.

– Геннадий, – начала вполголоса, – можно спросить?

Он поднял голову от поленьев, которые устраивал в печи кочергой, но ничего не сказал. Даша восприняла молчание как разрешение.

– Что это за зверь там, в углу? – её голос понизился почти до шёпота. – Похож на что-то… со дна реки. Почему он здесь?

Геннадий выпрямился, положил кочергу на место. Руки были перепачканы золой, и он тщательно вытер их тряпкой, которая всегда лежала возле печи. Сел в кресло, сложил руки на коленях. Не отрывая взгляда от потрескивающих поленьев, ответил ровным голосом:

– Это здракомон. В нашей Здрайке когда-то водился, пока прадед не поймал и не убил. Сделал чучело. С тех пор и стоит.

Даша невольно обернулась. Пламя в печи вспыхнуло ярче, тени заплясали по стенам. На мгновение ей показалось, что разноцветные стеклянные глаза чучела блеснули, поймав отсвет огня.

– Здракомон? – переспросила она. – Как название деревни?

– Деревню назвали в его честь, – пояснил Геннадий всё тем же ровным голосом. – Или наоборот. Никто уже точно не помнит.

Даша поднялась и медленно подошла к чучелу. Обошла вокруг, разглядывая с разных сторон.

– А какие истории о нём рассказывают? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто с любопытством, а не испуганно. – Они до сих пор в Здрайке водятся?

Геннадий пожал плечами.

– Только старые легенды, – ответил после паузы. – Здракомоны жили в реке испокон веков. Выходили по ночам, крали скотину, иногда детей. Но это всё сказки.

Он на мгновение перевёл на неё тяжёлый взор – впервые за весь разговор.

– Не забивай себе голову. Это просто чучело. Память о прадеде.

Даша выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время сдерживала дыхание. Пальцы слегка дрожали, и она спрятала руки в карманы фартука. Отвернулась от чучела, и комната снова стала обычной – потрескивающая печь, телевизор, пожелтевшие фотографии на стене.

Теперь, окинув взглядом комнату с новым вниманием, заметила и другие детали – гладкие стволы сосновых балок под потолком, плетёные корзины у порога, вязаные пледы на спинках кресел. Обычный сельский дом, тёплый и обжитой. Только угол с чучелом не вписывался, был как бы особняком.

– Пора спать, – сказал Геннадий, поднимаясь из кресла. – Завтра рано вставать.