Здракомон

Иногда заглядывали мужики – Михалыч с инструментами, тракторист Коля с яркими голубыми глазами, молодой агроном из райцентра, и даже сам председатель – проверить, как держится девочка. Все старались быть вежливыми и осторожными, но иногда в их взглядах мелькала какая-то неловкость – будто боялись остаться наедине с такой потерей.

Вечерами, после того как проведывающие расходились, Даша долго сидела у окна, глядя на чужой огород, на темнеющее небо, на редкие огоньки в домах. У неё не было больше ни семьи, ни настоящих воспоминаний – только обрывки снов и ощущение, что она теперь – часть деревни, которая приняла её и не отпускает.

И именно тогда, в эти длинные сумерки, в ней начало крепнуть ощущение, что за каждую ложку бульона, за каждый приветливый взгляд и ласковое слово надо будет когда-нибудь отплатить. Что благодарность – не просто чувство, а долг, не подлежащий прощению. Это давление выпрямляло спину сильнее, чем любые напутствия взрослых.

Шли дни, и стало ясно: никто не собирается возвращать прежнюю жизнь. Даже фамилия «Мнюшкина» звучала теперь отчуждённо. На людях Даша была тиха, старалась не попадаться на глаза, но если кто-то нуждался в помощи – она откликалась первой: мыла полы в клубе, полола грядки на общем участке или присматривала за малышами, пока матери были на ферме. Никто не просил об этом напрямую, но девочка чувствовала: она должна заслужить право остаться.

Так деревня постепенно приручала сироту, а сирота – деревню. От одиночества спасали не столько добрые люди, сколько сама идея, что она навсегда связана с этим местом и этими жизнями. А в глубине уже тогда зрело нечто особенное: жертвенность, злость и чёткая, почти взрослая решимость ни за что не оказаться лишней среди своих.

Глава 2

Вечер наступал неторопливо. Даша помешивала картошку на старой сковороде, слушая, как шипит масло и потрескивают плохо просушенные дрова в печи. За шесть лет жизни в доме покойной Никулихи она привыкла к его звукам и запахам – к скрипу половиц под босыми ногами, к сквозняку из щелей в оконной раме, к сырости, которая никогда не выветривалась полностью, сколько ни топи печь. Восемнадцать лет – не такой уж малый возраст, если каждый из последних шести прожит под тяжестью долга, который невозможно выплатить.

Небольшая комната, служившая одновременно и кухней, и столовой, и гостиной, вмещала всю её жизнь. Стол – подарок Михалыча на пятнадцатилетие. Занавески на окнах сшила Клавдия Петровна из обрезков ситца, оставшихся после пошива платьев для внучек. Чашки, стаканы, ложки – всё появлялось постепенно, приносилось разными людьми, которые говорили одни и те же слова: «Это тебе, Дашенька, пригодится». И она принимала, благодарила, запоминала – кто, что и когда.

Даже картошка на сковороде была не её. Три дня назад Зинаида Карповна принесла целое ведро: «Лишняя у меня, девонька, всё равно пропадёт». Даша взяла, хотя знала, что у тёти Зины своих запасов в обрез, особенно после того, как сын привёз из города больную жену и двоих детей.

За окном темнело. Августовское небо ещё светилось остатками заката, но в комнате уже ложились сумерки. Даша зажгла керосиновую лампу – старую, с потемневшим от копоти стеклом. Электричество в деревне было, но с перебоями, особенно по вечерам, когда подключали доильные аппараты на ферме. Поэтому лампа всегда стояла наготове, начищенная и заправленная.

Ужин был скромным – жареная картошка, кусок хлеба и стакан молока, принесённого утром Ниной Сергеевной за помощь с прополкой грядок. Ещё одна услуга, ещё один пункт в счёте, который она вела не на бумаге, а в памяти.

Сев за стол, Даша посмотрела в окно. Отсюда был виден кусок дороги, ведущей к центру деревни, и край клуба с облупившейся вывеской. По этой дороге шесть лет назад её, двенадцатилетнюю, привели в этот дом. По ней же она каждый день ходила в школу, стараясь не опаздывать и не давать поводов для разговоров. «Вот какая Мнюшкина ответственная, хоть и сирота», – говорили о ней. И она старалась, очень старалась соответствовать.

Вилка звякнула о тарелку, нарушив тишину. Даша подумала о завтрашнем дне. Предстояло помочь с уборкой в медпункте – Валентина Петровна неделю назад подвернула ногу, и Даша вызвалась подменить её. Потом нужно забежать к председателю – он просил занести документы, переписанные вчера при свете той же лампы. Ещё надо успеть к обеду в школу – директор предложил подработку – уборку классов после занятий. Деньги небольшие, но свои.

От мыслей отвлёк звук шагов на крыльце. Тяжёлых, уверенных – мужских. Даша замерла с вилкой в руке. Стук в дверь был коротким и деловитым.

– Войдите, открыто, – сказала она, поспешно вытирая руки о фартук.

Дверь открылась, и на пороге возник Михаил Новиков – председатель колхоза, человек, который шесть лет назад поддержал идею выделить осиротевшей девочке дом Никулихи. Он слегка ссутулился, входя в низкий дверной проём, – рослый, грузный, с залысинами и цепким взглядом, подмечавшим всё: от незакрытой форточки до недоеденной картошки на тарелке.

– Добрый вечер, Дарья, – сказал он, называя её по имени, что в деревне случалось редко. – Не помешаю?

– Что вы, Михаил Михайлович, проходите, – Даша встала и указала на стул напротив. – Ужинать будете? У меня картошка свежая…

– Нет-нет, спасибо, я после совещания, – он снял кепку и провёл рукой по редеющим волосам. – Ты ешь, не стесняйся. У меня к тебе разговор.

Даша послушно села, но аппетит пропал. Когда председатель приходил «с разговором», редко выходило что-то хорошее. Обычно просьбы, поручения или, чаще всего, напоминания о том, как повезло ей с помощью всей деревни.

Новиков тяжело опустился на стул, который заскрипел под его тяжестью. Положил на стол руки – большие, с выпуклыми венами и въевшейся в морщины грязью. Руки человека, привыкшего копаться в земле и возиться с техникой.

– Как ты живёшь? – спросил он, оглядывая комнату. – Зимой не холодно было?

– Нормально, Михаил Михайлович, – ответила Даша. – Дров много заготовила, хватило. Егорыч помог.

– Да, Егорыч молодец, – кивнул председатель. – Безотказный мужик. И ты молодец, Дарья. Глаз радуется, как тут у тебя всё содержится. Чистота, порядок.

Даша молча кивнула, чувствуя, что за похвалой последует что-то более серьёзное.

– Ты уже взрослая, – продолжил Новиков, постукивая пальцами по столу. – Восемнадцать – не шутка. Пора о будущем думать, о своём месте в жизни.

– Я думаю, Михаил Михайлович, – тихо сказала Даша. – Может, в район поехать, на курсы какие – на медсестру или…

– Это всё хорошо, – махнул рукой председатель, – но жизнь-то здесь, в деревне. Нам образованные люди тоже нужны.

Он помолчал, потом сказал без предисловий:

– Геннадий Косилов овдовел. Три дня назад жену похоронил. Сердце, говорят. Свекровь ещё жаловалась, что у невестки сердце слабое, но кто ж знал, что так рано…

Даша замерла. Всё тело обдало холодом. Геннадий Косилов – тот, кто первым обнял её в ночь пожара. Ему, наверное, около сорока. Работает в бухгалтерии колхоза, живёт на краю деревни в добротном доме. Вдовец теперь.

– Царство ей небесное, – пробормотала Даша, не зная, что ещё сказать.

– Да, царство небесное, – кивнул Новиков. – Только Геннадий теперь один. А мужику одному тяжело: дом большой, хозяйство – всё запустит.

Он замолчал и посмотрел на Дашу. Она почувствовала, как жар приливает к щекам.

– Человек хороший, основательный, – продолжил председатель, словно рассуждая вслух. – К тебе всегда по-хорошему относился. Помнишь, крышу тебе прошлым летом перекрывал? Печку зимой переставлял, когда дымить начала.

Даша помнила и крышу, и печку. Геннадий часто помогал по хозяйству – молча, деловито, не ожидая благодарности. Но она всегда замечала то взгляд, задержавшийся дольше нужного, то случайное прикосновение руки.

– Помню, конечно, – тихо сказала она. – Он добрый…

– Вот-вот, – ободрился Новиков. – Добрый, работящий. И дом у него – не чета твоей избушке. Зарплата стабильная, а не копейки в школе.

Намёк стал явным. У Даши перехватило горло: деревня ждала от неё отдачи за годы заботы. Но так скоро и так откровенно – она не ожидала.

– Михаил Михайлович, вы… – начала она, но замолчала.

– Я не заставляю, Дарья, – поднял он руки. – Просто говорю: пора встать на ноги по-настоящему. Сколько можно здесь прозябать? А у Геннадия всё готово.

Даша молчала, сжимая край фартука. Всё внутри сопротивлялось.

– Я не силой тебя выдавать хочу, – смягчился председатель, видя её смятение. – Но подумать стоит. Деревня тебя кормила, поила, одевала. И я в том числе. Кто шифер в дождь нашёл, кто к стоматологу возил, когда зуб болел? Учебники, дрова…

Каждое слово ложилось на плечи как напоминание о том, чего нельзя вернуть.

– Я всё помню, Михаил Михайлович, – сказала Даша. – Всё до последней мелочи.

– Вот и хорошо, что помнишь, – кивнул он. – Значит, понимаешь: пора самой что-то решать. – А вот Лерка, – он кивнул в сторону окна, будто дочь могла пройти мимо прямо сейчас, – каждый день спрашивает, когда ты к нам зайдёшь. Соскучилась.

Даша почувствовала укол вины. Лера – её ровесница, дочь председателя, с самого пожара они не расставались: вместе в школу, вместе с уроками, вместе на лавочке семечки лузгать. Вчера забежала на пять минут, принесла новую ленту для волос – голубую, с мелкими цветочками.

– Может, мне тоже попробовать поступить? – неуверенно предложила Даша, меняя тему. – Я хорошо училась, Ольга Павловна говорила…

– И куда ты поедешь? – прервал Новиков. – На какие деньги? Общежитие, еда, одежда… А здесь – дом, хозяйство, человек проверенный. И Лерка рядом, вы же как сёстры.

Он посмотрел в окно, где стемнело окончательно, и тихо добавил:

– Подумай, Дарья. Никто не заставляет, но от людской доброты отворачиваться нехорошо.

Эти негромкие слова ранили сильнее любых криков. Даша молча опустила плечи и кивнула. Председатель удовлетворённо хмыкнул, встал и надел кепку.

– Ну и ладно, – сказал он. – Подумай, я Геннадию скажу, что ты не против. Он, думаю, сам заглянет.

Даша поднялась, чтобы проводить его, ноги не слушались, и мысли путались.

– Спасибо, что зашли, Михаил Михайлович, – сказала она привычно.

– Да что уж там, – махнул он. – Своих не бросаем. Доедай и ложись спать. Утро вечера мудренее.

Он вышел, тяжело ступая по скрипящим половицам. Дверь захлопнулась, и Даша осталась одна. Медленно села, посмотрела на тарелку с остывшей картошкой. Есть не хотелось.

Взгляд скользнул по комнате: занавески Клавдии Петровны, стол Михалыча – каждая вещь напоминала о чьей-то заботе и привязывала к этому месту всё крепче.

Даша подошла к окну. В темноте мерцали огни деревенских домов. Среди них – дом Геннадия, большой, с крепким хозяйством. Дом, где совсем недавно жила другая женщина…

Она прижала ладонь к холодному стеклу. Годы жизни взаймы – за кров, за еду, за одежду. И вот пришло время платить.

Ветер ударил в раму, и старое окно задребезжало. Даша отпрянула, лампа мигнула, отбросив на стены дрожащие тени…

Магазин «Меркурий» стоял на главной дороге Здракомонова, собирая вокруг себя деревенскую жизнь. Даша подошла к выщербленной скамейке у входа и остановилась, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. Августовский воздух медленно остывал, становился прозрачным и чистым. Она пришла за солью и спичками, но теперь, сжимая в кармане мятые рубли, медлила у входа, наблюдая за редкими прохожими.

Закатный свет падал на пыльное окно магазина, сквозь которое виднелись стеллажи с товаром и грузная фигура продавщицы Нины Павловны – главного источника деревенских новостей. Внутри, Даша знала, пахло хлебом, подсолнечным маслом и дешёвыми конфетами на развес. В углу стояла бочка с квашеной капустой, а на прилавке – трёхлитровая банка с мутноватым рассолом, в котором плавали солёные огурцы.

Деревянное крыльцо «Меркурия» скрипнуло под чьими-то тяжёлыми шагами. Даша повернула голову и замерла. В дверном проёме показался Геннадий Косилов.

Он вышел из магазина, зажав в руке пачку «Явы». Двигался неторопливо, но точно – каждый жест имел цель, ничего лишнего. Постоял на крыльце, осматривая улицу спокойным, оценивающим взглядом человека, привыкшего всё держать под контролем. Низкое солнце подсветило его фигуру сзади, очертив широкий, плотный силуэт.

Даша невольно отступила в тень клёна, растущего у забора. Отсюда можно было рассмотреть его, не боясь быть замеченной. После разговора с председателем она видела Геннадия иначе – не просто соседа, помогавшего с хозяйством, а… кого? Будущего мужа? От этой мысли внутри всё сжалось.

Геннадий достал сигарету, постучал фильтром о ладонь – привычный, отточенный жест – и сунул в уголок рта. Чиркнула спичка, на мгновение высветив лицо: крупный нос с правильной переносицей, глубоко посаженные глаза под тяжёлыми бровями, плотно сжатые губы. Морщины на лбу и у глаз выдавали возраст – под сорок. Он затянулся, выпустил дым и направился вниз по ступенькам.

Геннадий был крепко сложен – широкие плечи под выцветшей рубашкой, сильные руки с крупными кистями и коротко стриженными ногтями. Невысокий, но его присутствие всегда чувствовалось. Люди, встречаясь с ним, невольно расступались, женщины поправляли платки, мужчины распрямляли плечи.

Даша наблюдала, как он двигается – размеренно, спокойно, словно отмеряя каждый шаг. Геннадий никогда не суетился, даже когда спешил – просто делал всё быстрее, сохраняя ту же точность движений. В деревне говорили: «Косилов как пойдёт, так земля под ним утрамбовывается». Так он и шёл сейчас – тяжело ступая, оставляя чёткие следы в дорожной пыли.

У края крыльца он неожиданно поднял голову и посмотрел прямо туда, где стояла Даша. Взгляд – внимательный, изучающий – остановился на её лице. Щёки обожгло, но она не отвела глаз. Геннадий смотрел несколько секунд, не выдавая эмоций, а потом коротко кивнул и двинулся вдоль улицы.

В этом кивке не было ни фамильярности, ни заигрывания – простое признание присутствия, как кивают знакомым. Но Даша почувствовала, как сердце застучало чаще. Изменился ли этот взгляд после разговора с председателем? Знал ли Геннадий о предложении Новикова?

Она провожала его глазами. Широкая спина, ровная походка, дым сигареты, тающий в воздухе. На другой стороне улицы старухи на лавочке переглянулись, закивали друг другу. Геннадий свернул за угол и скрылся из виду.

Даша постояла ещё немного, а потом решительно вошла в магазин. Нина Павловна встретила привычным «Чего тебе, девка?», но смотрела по-особенному – пристально, будто что-то знала. Даша купила соль, спички и неожиданно для себя – пряники. Захотелось сладкого, чтобы перебить внезапную горечь во рту.

Геннадий появился у её калитки через два дня. Даша увидела его из окна – он стоял, опершись на штакетник, и осматривал покосившийся забор. На плече – брезентовая сумка с инструментами, в руках – несколько новых досок. Не стучался, не звал – просто принялся за работу, выдёргивая расшатавшиеся гвозди, заменяя сгнившие доски. Руки двигались ловко, сноровисто – он знал, что делает.

Даша вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.

– Здравствуйте, Геннадий Борисович, – сказала она негромко.

Он повернул голову, кивнул:

– Здорово, Дарья. Забор твой совсем развалился. Починю.

Не спросил разрешения, не объяснил, почему решил помочь именно сейчас. Просто констатировал факт. Даша не знала, что ответить, и молча стояла, наблюдая за его работой.

– Чайку бы, – сказал он через некоторое время, выпрямляясь и разминая спину.

Это не было просьбой – скорее, указанием. Даша кивнула и пошла в дом. Руки подрагивали, когда ставила чайник на плиту и доставала из шкафа жестяную банку с заваркой. Чай, сахар, печенье – всё расставила на столе аккуратно, как учила когда-то мать.

Геннадий вошёл, снял кепку, пригладил волосы. Огляделся по-хозяйски, но ничего не сказал про обстановку. Сел за стол, широко расставив колени, заняв собой почти всё пространство между столом и стеной. Подождал, пока Даша нальёт чай, отхлебнул, причмокнул одобрительно.

– Крышу тоже осмотреть надо, – сказал он, будто продолжая начатый разговор. – Зима скоро, а у тебя дыра над чердаком. Да и печка дымит – вижу по трубе.

Даша кивнула, обхватив чашку ладонями.

– Спасибо вам… Но не стоит беспокоиться.

– Какое беспокойство? – хмыкнул он. – Делов-то. Завтра приду с утра, глянем вместе.

Говорил так, будто всё уже решено – и, наверное, так оно и было.

С того дня Геннадий стал появляться у её дома регулярно. Приходил то с инструментами, то с продуктами. Принёс мешок картошки – «на зиму хватит», два кило сахара – «к чаю», банку тушёнки – «от простуды хорошо». Всё молча, деловито, без улыбок и лишних слов. Починил крышу, заменил прохудившиеся доски на крыльце, переложил дымоход.

Деревня наблюдала. Даша чувствовала взгляды, когда шла по улице – любопытные, одобрительные. Слышала обрывки разговоров, которые смолкали при её приближении. «Косилов-то к Мнюшкиной зачастил…», «Глянь, какой забор ей справил, крепкий…», «Вовремя Михалыч подсуетился, девке и так жизнь досталась…»

Встретив её у колодца, Клавдия Петровна сказала напрямую, обхватив за плечи:

– Повезло тебе, Дашка. Косилов – мужик надёжный, не пьёт, руки золотые. И дом хороший, и зарплата. А что вдовец – так это ничего, даже лучше – значит, в семейной жизни понимает, не то что молодые охламоны.

– Да мы не… – начала было Даша, но Клавдия Петровна только отмахнулась:

– Знаем мы это «не»! Вон, забор новый, крыша не течёт, продукты носит. Это что, по-твоему? Смотри, не упусти. В городе, небось, никто на тебя и не глянет, а тут – человек при деле, уважаемый.

Нина Павловна в магазине стала откладывать для неё товары получше – «Бери, девонька, свежее, только вчера привезли», а старики на лавочках одобрительно провожали её глазами. Деревня принимала решение за неё и радовалась этому решению.

Сама Даша пребывала в странном оцепенении. К Геннадию она не чувствовала ни отвращения, ни особой симпатии. Он был частью деревни, как колодец или магазин – просто был, неподвижный и неизменный. Иногда, глядя, как он работает во дворе, пыталась представить свою жизнь в его доме, под его крышей, в его постели. От последней мысли внутри всё замирало – не от страха, скорее, от неизвестности. Она никогда не была с мужчиной.

Лера заглянула через неделю, когда Геннадий уже обновил полдвора. Села на край стола, болтая ногами, и сказала без предисловий:

– Ты это, Дашка, не дури. Косилов – партия хоть куда. Отец говорит, его скоро главным бухгалтером сделают. А переведут в район – может, и в город потом. Вытащит он тебя отсюда.

– А тебя кто вытащит? – спросила Даша.

Лера махнула рукой:

– Я – другое дело. У меня папаша – председатель. Он мне и без мужика жизнь устроит. А ты… – она осеклась, но всё же договорила: – А у тебя никого нет, кроме деревни.

В этих словах не было злости или насмешки – только правда, от которой никуда не деться. У Даши никого нет, кроме деревни. И теперь деревня решила отдать её Геннадию Косилову.

В следующий приход Геннадий притащил целый мешок яблок. Выгрузил на стол, сказал:

– С моей яблони. Антоновка. На варенье хватит.

Даша посмотрела на яблоки – крупные, с желтовато-зелёными боками, пахнущие осенью и садом.

– Вы очень добры ко мне, – сказала она, не поднимая глаз.

– Ничего особенного, – буркнул он, поворачиваясь к выходу. А у самой двери остановился и добавил: – Завтра на рынок поеду, в район. Поедешь со мной? Тебе, небось, платье надо какое, сапоги на зиму. Помогу выбрать.

Он не ждал ответа – сказал и вышел. Но в словах уже была определённость, которой раньше не было. Поездка на рынок вдвоём – почти объявление о помолвке на всю деревню.

Даша стояла посреди кухни, смотрела на яблоки, рассыпанные по столу. Каждое – тугое, тяжёлое, с пятнышками на кожуре. Яблоки с его участка. С участка, который, может, скоро станет и её.

Она взяла одно, повертела в руках. Подумала о своём доме, о заборе, который теперь стоял ровно, о крыше, больше не протекающей, о печи, переставшей дымить. Всё это своими руками сделал Геннадий. Те же руки будут касаться её, если она согласится стать его женой.

Дом Геннадия стоял на краю деревни – бревенчатый пятистенок, крепче и просторнее любого жилья в Здракомонове. С русской печью на кухне, с отдельной гостиной, с банькой во дворе. В таком доме легко растить детей, принимать гостей, жить долго и сыто.

Деревня уже всё решила за неё. Повезло сиротке. Хороший мужик берёт. Будет ей опора.

Даша положила яблоко обратно на стол. Или решение уже принято? Может, она приняла его, когда не возразила председателю? Или когда впустила Геннадия в дом и налила ему чаю?

Она не знала, что чувствует к этому молчаливому человеку. Уважение – да. Благодарность – безусловно. Но любовь? Страх? Желание? Всё перемешалось, и разобраться не удавалось.

За окном темнело. А завтра – поездка на рынок с Геннадием. Ещё один шаг к неизбежному.

Даша принялась складывать яблоки в миску. Каждое ложилось с глухим стуком.

Комод был старым и тяжёлым, как всё в доме Никулихи. Потемневшее дерево, казалось, впитало в себя все тайны, все слёзы и редкие радости прежней хозяйки. Даша давно хотела переставить эту громоздкую вещь, но не решалась. Геннадий, заглянув в тот день проверить, как крыша держится после дождя, сразу заметил нерешительные взгляды, которые она бросала на комод, и предложил помочь.

– Давай-ка переставим, – сказал он, снимая куртку и закатывая рукава.

Комната была маленькой – несколько шагов от двери до окна. Кровать, комод, столик у окна – вот и вся обстановка. В такой тесноте каждое движение превращалось в неизбежное соприкосновение. Даша стояла, прижавшись к стене, не зная, что делать.

– Иди сюда, – Геннадий махнул рукой. – Вдвоём справимся. Ты за тот край возьмёшься.

Даша подошла. От него пахло табаком, чуть потом и чем-то ещё – терпким, мужским, чему она не знала названия. Он стоял слишком близко, его дыхание касалось её волос, когда он наклонялся, примериваясь к комоду.

– На счёт три поднимаем, – скомандовал Геннадий. – Раз, два, три!

Комод оказался неожиданно тяжёлым. Даша почувствовала, как напряглись мышцы в спине, как ноги едва удерживают тело. Геннадий, казалось, не испытывал усилия – держал ношу спокойно и твёрдо.

– Ещё чуть-чуть, – произнёс он ровно. – Давай к окну.

Они медленно передвигались по комнате. Тесное пространство заставляло их соприкасаться – то плечами, то бёдрами. Каждое такое касание отзывалось в Даше странным волнением, тревожным покалыванием по коже.

Геннадий руководил процессом спокойно, как человек, привыкший отдавать распоряжения.

– Правее… Теперь чуть назад… Стой, не торопись.

Даша следовала его указаниям, ощущая себя маленькой и неумелой рядом с его силой. Пот выступил на лбу, руки начали скользить по гладкой поверхности комода.

– Я сейчас уроню, – прошептала она.

– Не уронишь, – отрезал Геннадий. – Я держу.

И действительно – когда её пальцы почти соскользнули, именно он удержал комод от падения.

Наконец они поставили его у окна, как и хотела Даша. Она отступила к стене, переводя дыхание, чувствуя, как подрагивают от напряжения руки.

– Спасибо, – сказала она. – Я бы сама не справилась.

Геннадий не ответил. Он стоял совсем рядом, глядя на результат работы. В маленькой комнате его фигура, казалось, занимала всё свободное пространство.

А потом всё произошло быстро. Его рука легла на её поясницу – широкая, тяжёлая ладонь, обжигающая сквозь тонкую ткань платья. Даша замерла. Рука медленно скользнула ниже, остановилась на ягодицах. Пальцы слегка сжались – собственнически, привычно.

И вдруг память подбросила картинку из прошлого. Та же рука, то же прикосновение – у горящего дома, в ту роковую ночь. Тогда она не придала этому значения, слишком оглушённая горем. Но сейчас…

Даша инстинктивно подалась вперёд, пытаясь уйти от этой руки, но Геннадий удержал её. Его дыхание участилось – она слышала это совсем рядом. Что происходит? Что она должна сделать?

– Геннадий Борисович, – начала Даша, но не успела договорить.

Он резко развернул её к себе лицом. Его глаза, обычно спокойные и непроницаемые, смотрели на неё с жадным блеском, которого она раньше не видела.

– Хватит ходить вокруг да около, – произнёс он глухо, и Даша почувствовала, как по спине прошёл холод. – Пора уже по-настоящему познакомиться.

И, не дожидаясь ответа, толкнул её на кровать. Даша упала на спину – старые пружины матраса прогнулись и заскрипели. Всё происходило слишком быстро. Геннадий навис над ней, пахнущий табаком и потом. Руки уже скользили по её телу, бесцеремонно задирая подол платья.

Даша хотела что-то сказать, но горло перехватило, и вместо слов вышел только хрип. Она попыталась отползти назад, но спиной упёрлась в стену, а он прижимал её своим весом, не давая двинуться.