Возвратный рейс

– А знаешь, что ещё интересно в этом проекте? – продолжил Максим, переворачивая страницу. – Подземная часть. Мы обнаружили старинные подвалы, о которых никто не знал. Возможно, они связаны с системой подземных ходов под этой частью города.

– Подземная Москва, – задумчиво произнесла Лиза. – Целый мир под ногами, о котором мы почти ничего не знаем. Как параллельная реальность.

– Именно, – кивнул Максим. – Иногда мне кажется, что город – это не только то, что мы видим, но и все его скрытые слои, наложенные друг на друга. Прошлое никуда не исчезает, просто уходит под землю, становится невидимым.

Лиза посмотрела на него, и в её взгляде было такое понимание, такая глубина, что на мгновение Максиму показалось, будто она всё знает – о том, кем была раньше, о том, что случилось сорок лет назад, о том, как невозможна и в то же время реальна их встреча.

– Как думаешь, – спросила она тихо, – можно ли вернуть то, что было утрачено? Восстановить не просто здания, а ощущение времени, его дух?

Этот вопрос повис между ними, наполняясь значениями, выходящими за рамки простого разговора об архитектуре. Максим поставил бокал на стол, давая себе время подумать.

– Я думаю, что-то всегда теряется безвозвратно, – ответил он наконец. – Но есть вещи сильнее времени. Они могут исчезнуть на десятилетия, но потом вернуться – может быть, в другой форме, но с той же сутью.

Их взгляды встретились, и Максим почувствовал, как сердце сжимается от нежности и тоски. В глазах Лизы отражались отблески ночного города за окном – миллионы огней, жизней, историй. А может быть, это было эхо её собственной истории, странной и невозможной, разорванной смертью и каким-то чудом продолженной в новом времени, в новом теле.

– Давай представим, – Лиза вдруг улыбнулась, откидываясь на спинку дивана, – что через год проект будет завершён. Что мы придём на открытие вместе. Как ты это видишь?

Максим откинулся рядом с ней, позволяя себе мечтать о будущем – о том, чего был лишён сорок лет, с ночного звонка из аэропорта.

– Представь торжественное открытие, – начал он. – Музыканты в атриуме, свет сквозь стеклянный купол, шампанское. Ты в том тёмно-синем платье, которое я видел у тебя в шкафу. Я в костюме, наверное, нервничаю перед речью. Мы стоим на балконе второго этажа, смотрим вниз на гостей…

– И я держу тебя за руку, чтобы ты не сбежал, – подхватила Лиза, смеясь. – Потому что знаю, как ты ненавидишь публичные выступления.

Максим замер. Он действительно ненавидел публичные выступления, всегда нервничал перед ними, но не помнил, чтобы говорил об этом Лизе. Лизе из прошлого – да, она всегда поддерживала его перед важными встречами, держала за руку. Но этой?

– Откуда ты знаешь, что я не люблю выступать? – спросил он осторожно.

Лиза на мгновение запнулась, в глазах мелькнула растерянность.

– Разве ты не говорил? – спросила она неуверенно. – Мне казалось… Наверное, я просто почувствовала. Ты так сосредоточен на деталях, на создании пространств – такие люди обычно предпочитают, чтобы работа говорила сама за себя.

Ответ был логичным, но что-то в интонации, во взгляде говорило о том, что она сама не до конца верит своему объяснению. Максим решил не настаивать, просто кивнул и сменил тему.

– А летом мы могли бы поехать в Италию, – сказал он. – Я хочу показать тебе Венецию. Там есть места, о которых не пишут в путеводителях.

– Венеция, – задумчиво повторила Лиза. – Я всегда мечтала там побывать. Представляю, как мы плывём на гондоле по маленьким каналам, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой, и я рисую всё это…

Они продолжили строить планы – мечтать о поездках, выставках, совместных проектах. Странное ощущение дежавю не покидало Максима. Сколько раз они с Лизой из прошлого сидели вот так, планируя будущее, которому не суждено было сбыться? И вот теперь, сорок лет спустя, судьба давала ему второй шанс.

Дедовские часы в углу мерно отсчитывали секунды, минуты, часы. Время текло иначе, когда они были вместе – то замедляясь до почти полной остановки в моменты близости, то ускоряясь в разговорах и смехе. За окном огни города постепенно гасли, сменяясь предрассветной синевой, но они этого не замечали.

В какой-то момент Максим понял, что должен знать больше. Должен понять, кто она такая на самом деле, эта девушка с глазами и душой его Лизы. Откуда появилась? Какова её собственная история? И, главное, насколько сама осознаёт странность своего существования?

Он выбрал момент, когда разговор естественно подошёл к паузе. Лиза только что рассказала забавную историю о клиенте, заказавшем у неё портрет своей собаки, и теперь снова наполняла бокалы вином.

– Лиза, – начал Максим почти шёпотом, стараясь звучать спокойно, – ты столько знаешь обо мне, а я почти ничего не знаю о тебе. Расскажи о своём детстве. Где ты росла, как решила стать художницей?

Лиза отодвинулась на стуле, с трудом подняла голову и растерянно улыбнулась.

– Детство… – выдохнула она. – Я… я не помню. Совсем.

Отвернулась, уставившись в пустоту.

– Школа? Учителя? – мягко спросил Максим.

– Школа… была, кажется, первая, потом вторая, – тихо сказала Лиза. – Или наоборот? Я не знаю. Учителей тоже… не помню. Был кто-то строгий, какая-то тётя в очках, – пожала плечами, опустив взгляд. – Но лица… пусто.

Максим почувствовал, как в груди сжалось сердце.

– А когда ты поняла, что хочешь быть художницей?

Лиза вздрогнула и мотнула головой.

– Не знаю… – пальцы нервно теребили край скатерти, оставляя складки на белой ткани. Голос дрожал. – Может, я просто рисовала всегда. Или не всегда… – Подняла взгляд к потолку. Глаза заблестели от слёз. – Я… не помню, чтобы когда-то не держала кисть в руке. Но и помню ли я вообще хоть что-то настоящее?

Сжала бокал, и пальцы побелели от напряжения.

– Расскажи, какой первый набор красок тебе подарили?

Лиза закрыла глаза, пытаясь вспомнить.

– Красок… Мне их подарили? Наверное, подарили… или я сама купила? Не знаю. Никогда не понимаю, что я делаю.

Открыла глаза – в них был испуг.

– А училище? – осторожно спросил Максим. – Где ты училась?

– Училище… – Лиза замерла. – Строгановское? Суриковское?

Попыталась выговорить названия с уверенностью – но тон был вопросительным, и Максим это уловил. Лиза переводила взгляд с одной точки комнаты на другую, будто надеялась найти на стенах афишу или диплом, который подскажет правильный ответ. В лице появилось детское упрямство, смешанное с растущей паникой. В воздухе повисла пауза; стрелки дедовских часов в углу тикнули дважды, но ответ не настал.

– Я… не знаю, – наконец сказала она, и это прозвучало так, будто признание далось ей с болью. – Мне казалось…

Запнулась, потом попыталась вспомнить ещё что-то, но вместо воспоминаний в голове образовалась пустота.

Максим, до этого молчаливый и внимательный, уловил малейшее движение лица – лёгкое вздрагивание века, нервный изгиб губ. Лиза, казалось, с каждой секундой осознавала, как едва её память цепляется за собственное прошлое, как выскальзывает из рук даже то, что принято считать базовой частью собственной истории.

– Может, это было не училище, а курсы… – почти беззвучно предположила она и тут же махнула рукой, будто отгоняя нечто надоедливое. – Иногда я думаю, что могла бы поверить всему, что мне скажут. Если бы кто-то сказал, что я училась в ГИТИСе – наверное, и этому бы поверила.

Последнюю фразу произнесла с горькой усмешкой, но в ней не было ни тени иронии – только усталость и испуг.

– Прости, – резко сказала Лиза. – Это глупо. Просто не помню, и всё.

Сжала ладонями виски, покачалась на стуле, а потом, с усилием заставив себя расслабить руки, тяжело выдохнула. В этот момент Максим заметил, что бокал вина по-прежнему полон. Обычно Лиза пила быстро и жадно – так же, как жадно хватала любые новые впечатления и эмоции, – но сейчас будто опасалась даже прикоснуться к нему.

– Лиза, в каком ты году родилась?

– В году?

Девушка прислонилась к спинке стула, словно собираясь сделать прыжок назад во времени.

– Даты рождения?

Собеседница издала нервный смешок, больше похожий на всхлип.

– У меня в голове просто… пустота. Как будто меня никогда не рождали.

Руки Лизы дрожали всё сильнее.

– А родители… где они сейчас? Ты их видишь?

Девушка сжала ладони на коленях и уставилась на потолок.

– Родители… Я не помню их лиц. Не знаю, где они… или были ли вообще. Не понимаю, как можно не помнить своих родителей.

В этом признании не было ни тени позы, только отчаянная искренность. У Максима по коже пробежал холод – будто Лиза и впрямь сейчас впервые сталкивалась с этой невозможной пустотой внутри себя. Она наклонилась вперёд, кулаками упёршись в колени, и долго молчала, пытаясь выудить из темноты памяти хоть что-то – смутный силуэт за дверью, звук шагов, голос за стенкой. Но в её глазах постепенно застывало не отчаяние, даже не страх, а обречённость человека, осознавшего всю бесполезность своих попыток.

– Иногда мне кажется, что я вообще никогда не была ребёнком, – выдохнула Лиза наконец. – Будто я сразу возникла взрослой, с паспортом, адресом, банковской картой. Как инвентарь, который кто-то аккуратно выдал, проверил по списку и поставил штамп.

Она рассмеялась – коротко, сдавленно, глухо – и тут же прикусила губу, чтобы этот звук не прорвался наружу. Максим не перебивал. Он знал: иногда лучший способ помочь – это не навязывать сочувствие, не бросаться словами поддержки, а просто выждать, дать человеку договорить до конца, до самого дна.

– Я пыталась вспомнить, – сказала Лиза, – очень старалась. Может быть, я и правда сама придумала все эти воспоминания о художке, о друзьях, о детстве на даче…

Она посмотрела прямо на Максима: взгляд был прозрачный, как тонкий лёд на лужах ранней весной, под которым бурлит неведомая глубина.

– Ты веришь, что реальность можно сфальсифицировать? Не только фото, но и настоящие воспоминания?

Максим, привыкший к чёткости чертежей, к логике бетонных конструкций, впервые ощутил, что столкнулся с задачей без решения. Внутри всё протестовало – не может такого быть, человек не может не помнить своего прошлого. Прошлое накапливается, как слои краски на стенах старого дома – и даже если всё закрасить, на просвет всегда виден рельеф. Но здесь, с этой девушкой, рельефа не было: только гладкая, почти стерильная поверхность.

– Я не знаю, – честно признался Максим. – Но то, что ты сейчас чувствуешь, – это очень по-настоящему.

Лиза кивнула, будто принимала этот вердикт. В её лице было что-то странное: одновременно облегчение и глубочайшее горе. Она провела ладонями по лицу, потом по волосам, и какое-то время просто дышала, прислушиваясь к себе.

– Иногда мне снится, что у меня есть семья, – сказала Лиза. – Снится, как мама зовёт меня на кухню, а папа смотрит телевизор в соседней комнате. Но когда я просыпаюсь, ничего нет, даже обрывков. Я не помню их запаха, их голоса, даже имени. Как будто всё это – чужое, привидевшееся.

Она замолчала, и на этот раз пауза была долгой, тяжёлой – и Максим вдруг почувствовал, что чужое горе становится его собственным. Он мысленно перебрал сотни вариантов, которые мог бы предложить: пройти обследование, обратиться к психиатру, позвонить в службу поиска людей… но ни один из них не казался уместным. Всё было слишком хрупко, слишком реально и в то же время – совершенно необъяснимо.

Слёзы заблестели в глазах Лизы, но она не плакала – потому что не было воспоминаний, которые можно было бы оплакать.

– Я помню школу, помню, как рисовала, помню училище, но… лица родителей как в тумане. И квартира, где мы жили… не могу вспомнить ни улицу, ни дом. Как будто это было не со мной, а с кем-то другим. Или как будто кто-то стёр часть моей памяти.

Руки её теперь дрожали так сильно, что Лиза с трудом снова взяла бокал, но не смогла удержать – вино выплеснулось на светлую обивку дивана.

– Ох, прости! – воскликнула она, вскакивая. – Я всё испортила. Сейчас найду салфетки…

Максим осторожно взял её за руку, останавливая.

– Не беспокойся о диване, – сказал он тихо. – Ты в порядке? Выглядишь напуганной.

Лиза смотрела на него широко открытыми глазами, в которых плескался неприкрытый страх.

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, кто я. Иногда мне кажется, что моя жизнь началась совсем недавно, а всё, что было до – просто придуманная история. Как будто я проснулась однажды уже взрослой, с набором воспоминаний, которые не мои. Это безумие, да?

Максим смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. Этот страх в её глазах был физически ощутим – живой, пульсирующий, заполняющий пространство между ними. Он хотел протянуть руку, обнять её, сказать, что понимает, что знает больше, чем может признать. Но вместо этого просто смотрел, не смея нарушить хрупкий момент откровения, который мог приблизить их к истине или навсегда оттолкнуть друг от друга.

– Нет, – наконец тихо произнёс Максим. – Это не безумие.

Внутри боролись два противоположных желания: рассказать Лизе всю правду – о прежней жизни, о самолёте, о том, как она умерла сорок лет назад, – или защитить от этого знания, которое могло сокрушить её хрупкое равновесие. Максим выбрал средний путь.

– Многие люди испытывают… провалы в памяти, – осторожно подбирая слова, сказал он, пока его пальцы легко, почти невесомо поглаживали её запястье. – Иногда это последствия стресса или травмы.

– Но не помнить своих родителей?

Она нервно потерла лоб, пытаясь физическим усилием выдавить оттуда воспоминания.

– Это же ненормально. Как такое может быть?

Её руки тряслись так сильно, что Максим накрыл их своими, ощущая прохладную влажность кожи. Страх делал её пальцы ледяными.

– Расскажи мне, что ты помнишь точно, – мягко попросил он. – Какие-то документы, фактическую информацию о себе.

Лиза глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Она отвела взгляд в сторону, словно ответ был где-то там, за окном, среди огней ночного города.

– У меня есть паспорт, – медленно начала она. – На имя Елизаветы Мининой. Дата рождения…

Она запнулась, моргнула несколько раз.

– Двадцать шестое мая 2005-го. Но это просто цифры на бумаге. Я не помню ни одного своего дня рождения. Ни торта со свечками, ни подарков, ни лиц гостей. Будто всё происходило с кем-то другим.

Пальцы начали выстукивать нервный ритм по подлокотнику кресла. Неосознанное, почти судорожное движение.

– У меня есть банковский счёт. Он появился… не знаю когда. Просто был всегда. Иногда на него приходят деньги за мои работы. Иногда я снимаю их, чтобы купить краски или еду. Но я не помню, как открывала его.

Максим слушал, не перебивая. Каждое слово было ещё одним подтверждением невозможной догадки, которая с каждым днём становилась убедительнее: перед ним не просто похожая на Лизу девушка, а сама Лиза – каким-то образом возрождённая, но лишённая воспоминаний о прежней жизни. И, судя по всему, не имеющая настоящих воспоминаний о нынешней.

– А квартира? – осторожно спросил он. – Ты помнишь, как в ней поселилась?

Лиза прикрыла глаза, лоб прорезала глубокая морщина, которую Максим так хорошо помнил – точно такая же появлялась у прежней Лизы, когда она сильно сосредотачивалась.

– Нет, – выдохнула она. – Просто в какой-то момент я осознала, что живу там. В ящике стола лежали документы на квартиру, оформленные на моё имя. Я не помню, как получала. Не помню, как въезжала. Не помню первую ночь там.

Голос стал глуше, стал более сдавленным. Она поднесла руку к горлу – не хватало воздуха.

– Максим, – произнесла она тихо, с нотками паники в голосе, – ты понимаешь, о чём я говорю? Это как… как если бы кто-то создал человека и поместил его в середину жизни. Дал имя, документы, жильё, навыки… но забыл вложить воспоминания. Я только сейчас это поняла. Иногда я думаю, что со мной что-то случилось, – продолжила она тихим, едва слышным голосом. – Какая-то авария, амнезия… Но тогда бы я помнила хотя бы что-то. А у меня в голове… пустота. Белый шум вместо детства. Фотографии из интернета вместо школьных воспоминаний. Я родилась взрослой.

Максим сглотнул комок в горле. Он знал, что должен что-то сказать, как-то утешить, но слова застревали. Как объяснить то, что он сам едва начал понимать? Как признаться, что, возможно, она действительно родилась взрослой – возрождённая душа той, кого он потерял сорок лет назад?

– А самое странное, – продолжила Лиза, пальцы нервно перебирали край платья, сминая и разглаживая ткань, – что иногда мне кажется, будто я помню то, чего не могла видеть. Вот как сегодня, с этими колоннами и фонтанами. Или места в Москве, которые выглядят сейчас совсем иначе, но я помню их… другими.

Дыхание участилось, на верхней губе выступили капельки пота. Весь вид говорил о крайнем волнении – расширенные зрачки, бледная кожа, руки, которые не могли найти покоя.

– А были у тебя… друзья детства? Первая любовь? – Максим старался, чтобы голос звучал спокойно, но внутри всё сжималось от осознания того, как мучительно для неё это признание.

Лиза горько усмехнулась:

– Я могу придумать их, если хочешь. Рассказать о мальчике из соседнего подъезда, о лучшей подруге в школе, о первом поцелуе на выпускном… Но это будут просто истории. Картинки, собранные из фильмов, книг, чужих разговоров. В них не будет ни одного реального чувства, ни одного настоящего лица.

Она встала, подошла к окну. Отражение в тёмном стекле наложилось на огни ночного города, создавая призрачный, нереальный образ. Пальцы легко коснулись стекла – она пыталась дотянуться до другой Лизы в отражении, поговорить с ней, спросить, кто она на самом деле.

– Я должна проверить, – сказала она, не оборачиваясь. Пальцы сжались в кулаки. – Найти школы по дате в паспорте. Поговорить с учителями. Может, кто-то вспомнит меня. Должен же быть хоть кто-то, кто…

Она резко замолчала, плечи поднялись и опустились с глубоким вдохом.

– Но что, если никто не вспомнит? Что, если до двадцати лет меня просто не существовало?

Плечи вздрогнули, она обхватила себя руками – пыталась удержаться от распада на части. Максим встал, подошёл, осторожно положил руки на её плечи. Она не отстранилась, и это придало ему смелости притянуть к себе, обнять со спины, позволяя опереться на него, почувствовать силу и надёжность.

– А знаешь, что самое страшное? – прошептала она едва слышно. – Я не знаю, кто я. Но, когда рисую, особенно эти старые виды Москвы или странные картины с самолётами… мне кажется, я ближе всего к тому, чтобы это понять. Рука помнит больше, чем голова.

Максим сглотнул комок в горле. Слова подтверждали его догадку – где-то глубоко внутри этой молодой женщины жила память другой Лизы, его Лизы. И прорывалась наружу в рисунках, в снах, в странных знаниях о местах и временах, которых она не могла помнить.

– Иногда, – продолжила Лиза тихим, почти не различимым за шумом кондиционера и тиканьем часов голосом, – я боюсь, что на самом деле я не настоящая. Что я… не знаю… какой-то эксперимент? Сбой в матрице? Призрак кого-то другого?

Она повернулась в его объятиях, взглянула в глаза. По щекам текли слёзы, но голос стал тверже:

– Я только сейчас поняла, что ничего о себе не знаю. Со мной что-то не в порядке. Иногда мне кажется, будто я проживаю чужую жизнь.

Эти слова повисли между ними – страшные, отчаянные и пугающе близкие к истине. Максим смотрел в её глаза и видел там вопрос, который преследовал его последние дни: кто она? Откуда? Почему?

Он знал, что должен что-то ответить. Должен либо солгать, успокоить пустыми фразами о том, что такое бывает, что память иногда подводит, либо рассказать правду – настолько, насколько сам понимал. Но в это мгновение, глядя на мокрое от слёз лицо, чувствуя, как дрожит её тело в его руках, он не мог найти слов.

Вместо этого он притянул её к себе, крепче обнял, позволяя выплакаться на своём плече. Ответы могли подождать. Сейчас ей нужна была не правда, какой бы она ни была, а просто человек рядом – тот, кто не отвернётся, узнав о пустоте внутри, кто примет такой, какая она есть, с памятью или без неё.

И пока Лиза беззвучно плакала, уткнувшись лицом в его рубашку, Максим смотрел поверх её головы в тёмное окно, на огни ночного города, и думал о том, насколько тонка грань между прошлым и настоящим, между реальностью и сном, между жизнью и смертью. И о том, что его Лиза каким-то образом сумела эту грань преодолеть – пусть даже не помня об этом, пусть даже разбитая, раненая, потерянная. Она вернулась к нему. И теперь его долг – помочь ей собрать себя заново.

Внезапно Лиза резко отстранилась, вырвавшись из объятий Максима. Лицо, ещё мокрое от слёз, исказилось гримасой паники. Она сделала несколько шагов назад, пытаясь физически отдалиться не только от него, но и от всего только что сказанного. Озвучив свои страхи, она сделала их ещё более реальными, более осязаемыми. Дыхание участилось, пальцы нервно теребили край блузки, а взгляд заметался по комнате, не находя точки опоры.

– Я не должна была… – начала она, но осеклась. – Боже мой, ты теперь подумаешь, что я сумасшедшая. Или что я пытаюсь привлечь внимание какой-то нелепой историей.

Лиза начала ходить по комнате – три шага в одну сторону, резкий поворот, три шага в другую. Движения стали рваными, неестественными. Максим не делал попыток приблизиться, интуитивно чувствуя, что сейчас ей нужно пространство, возможность выпустить накопившееся напряжение.

– Но что, если это правда? – она остановилась, обхватив себя руками за плечи. – Что, если я действительно… какая-то аномалия? Может, я клон? Или искусственный интеллект с человеческим телом? Или…

Лиза невесело рассмеялась, звук получился надломленным, почти истерическим.

– Или душа умершего человека в новом теле? Как в дурацких фильмах о реинкарнации?

Максим вздрогнул, но она не заметила реакции, снова начав беспокойное движение по комнате.

– Нормальные люди помнят своё детство, – продолжала она, повысив голос. – Помнят дни рождения, школьные праздники, первую любовь. А у меня… пустота. И при этом я знаю, как выглядел фонтан, которого давно нет. Помню интерьер самолёта, на котором никогда не летала. Это… это же невозможно, правда?

Она схватила с журнального столика чашку с остывшим чаем, которую Максим принёс ещё в начале вечера. Сжала в пальцах так крепко, что костяшки побелели.

– И вот мы с тобой… Я даже не знаю, почему меня так тянет к тебе. С первой встречи, с первого взгляда – я знала тебя всегда.

Лиза сделала резкий жест рукой с чашкой, и в этот момент посуда выскользнула из влажных пальцев.

Чашка описала короткую дугу и с громким треском разбилась о паркет. Осколки разлетелись по полу, тёмная жидкость растеклась пятном.

Звук разбившегося фарфора прорвал самообладание. Лиза посмотрела на осколки и вдруг разрыдалась – не тихими, сдержанными слезами, как раньше, а с отчаянными всхлипываниями, сотрясавшими тело. Она опустилась на колени прямо перед разбитой чашкой, не замечая, как острые края осколков впиваются в кожу.

– Прости… Я всё порчу… Всё, к чему прикасаюсь…

Максим бросился к ней, мягко подхватил под локти, поднимая с пола.

– Лиза, осторожно, ты поранишься.

– Какая разница? – она подняла на него заплаканное лицо. – Если я ненастоящая, если я… какая-то подделка, какое это имеет значение?

– Ты не подделка, – твёрдо сказал Максим, отводя её от осколков. – Ты настоящий, живой человек из всех, кого я знаю.

– Но ты не понимаешь! – в голосе прозвучало отчаяние. – Я не знаю, кто я! Не помню, откуда пришла! Меня создали год? Два? Два года назад и поместили в готовую жизнь с готовыми документами, квартирой, навыками! Это ненормально! Я ненормальная!

Максим осторожно усадил её на диван, сам опустился рядом, взял руки в свои – ледяные, дрожащие.

– Послушай меня, – сказал он тихо, но уверенно. – В этом мире столько всего, чего мы не понимаем. Я не знаю, что с тобой произошло. Не знаю, почему ты не помнишь своего прошлого. Но знаю одно: ты настоящая. То, что ты чувствуешь – настоящее. То, что мы чувствуем друг к другу – настоящее.

Внешне он оставался спокойным, голос звучал ровно, движения были уверенными. Но внутри Максим переживал бурю эмоций. Каждое слово Лизы, каждая догадка лишь подтверждали то, что он подозревал с самого начала их знакомства. Она действительно была Лизой, его Лизой – которую он потерял сорок лет назад над Сибирью. Каким-то непостижимым образом душа, сущность вернулась к нему в новом теле, с новой жизнью, но без воспоминаний о прошлом.

И теперь она мучилась, пытаясь понять, кто она такая, откуда взялись эти странные проблески знания о вещах, которые она не могла видеть, эта необъяснимая тяга к нему, это ощущение проживания чужой жизни. А он не мог рассказать всё, пока она была на грани нервного срыва. Такая правда могла окончательно сломить её.