Возвратный рейс

Максим тряхнул головой, прогоняя бесплодные фантазии. Нужно было двигаться вперёд. Шаг за шагом. Встретиться снова. Узнать больше. И, возможно, найти ответы на вопросы, которые сорок лет оставались без ответа. Что случилось с Лизой на том рейсе? Кто был виновен в её смерти? И почему сейчас, после стольких лет молчания, прошлое вдруг вернулось в образе молодой художницы со знакомыми глазами?

Глава 4

Максим перебирал галстуки с методичной неуверенностью человека, внезапно вспомнившего, что такое волнение. Три варианта лежали на кровати – тёмно-синий с мелким узором, бордовый и серый с диагональными полосами. Архитектор поочерёдно прикладывал каждый к белоснежной рубашке, придирчиво изучая отражение. Седина на висках, морщины у глаз, строгие линии лица – шестидесятилетний человек с положением в обществе, с регалиями и достижениями, с уважением коллег и заказчиков стоял перед зеркалом, как юноша перед первым свиданием, не в силах решить, какой галстук лучше подойдёт для встречи с девушкой, которая могла бы быть его внучкой.

Выбор пал на тёмно-синий. Максим завязал виндзорский узел – идеальный треугольник, ни одной лишней складки – и надел пиджак, проводя ладонями по лацканам, разглаживая невидимые морщинки. За окном пресненской квартиры шумела утренняя Москва, а часы показывали половину десятого. Встреча была назначена на одиннадцать у входа в Александровский сад – место достаточно публичное, чтобы не испугать девушку, но позволяющее спокойно говорить и рассматривать детали исторических зданий.

Выходя из подъезда, Максим бросил взгляд на своё отражение в стеклянных дверях. «Что ты делаешь, старик? Зачем тебе всё это?» Но ответ знал и так: ради неё, ради Лизы, ради невозможного шанса разгадать загадку, которая свела с ума три дня назад на маленькой московской площади, когда встретил точную копию своей погибшей невесты – с теми же глазами, жестами, тем же именем.

Елизавета Минина уже ждала у назначенного места, стоя под пробуждающимися вербами, с альбомом для рисования под мышкой и в том же пальто цвета охры, что и при первой встрече. Девушка улыбнулась, заметив приближение Максима, и архитектор снова почувствовал удар в грудь – настолько эта улыбка была знакомой, настолько невозможной в своём сходстве с улыбкой той, другой Лизы, которую потерял сорок лет назад.

– Доброе утро, – сказала Елизавета, протягивая руку. – Я не опоздала?

– Наоборот, это я немного раньше, – ответил Максим, пожимая её руку, стараясь не выдать трепета от этого прикосновения. – Спасибо, что согласились встретиться.

Девушка пожала плечами с лёгкостью, свойственной только молодости:

– Не каждый день известный архитектор предлагает экскурсию по старой Москве. К тому же мне действительно интересны ваши проекты реконструкции.

Так начался их первый день вместе – прогулка от Александровского сада к Никольской улице, где Максим показывал детали фасадов, рассказывал истории зданий, объяснял архитектурные решения разных эпох. Лиза слушала с неподдельным интересом, иногда останавливалась, чтобы сделать быстрый набросок особенно понравившегося фрагмента – карниза, наличника, старинной вывески.

– Видите эту лепнину? – Максим указал на витиеватый растительный орнамент над окном старинного особняка. – Её восстановили по архивным фотографиям. В советское время такие детали часто закрашивали или сбивали, считая буржуазными излишествами.

– Ужасно, – покачала головой Лиза, проводя пальцами по воздуху, словно очерчивая контуры орнамента. – Эти детали и создают атмосферу города, его характер.

Именно так говорила та, другая Лиза, сорок лет назад, когда они бродили по этим же улицам, молодые и влюблённые, строя планы на будущее, которому не суждено было сбыться.

На следующий день встретились в маленьком кафе на Чистых прудах, где Максим рассказывал о своих проектах, показывая фотографии на планшете, а Лиза делилась своим видением современного искусства, его связи с историей, с традициями прошлого.

– Проблема многих современных художников в том, что они пытаются отрицать всё, что было до них, – говорила девушка, помешивая ложечкой чай с жасмином. – Как будто искусство родилось вчера. А ведь главное – это диалог с прошлым, понимание традиции, даже если ты её переосмысливаешь или отвергаешь.

Максим смотрел на девушку, не веря своим ушам. Именно эти слова, почти дословно, говорила ему та, прежняя Лиза, когда они спорили о современном искусстве в маленькой рязанской квартире её родителей, куда он приезжал на выходные.

– Вы так молоды для таких зрелых мыслей, – сказал архитектор, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало снисхождение.

Лиза улыбнулась, и в глазах мелькнула странная тень:

– Иногда мне кажется, что я уже прожила целую жизнь. Или несколько жизней. Знаете, бывает такое чувство, что ты уже был где-то, видел что-то, хотя точно знаешь, что никогда там не бывал? У французов даже термин есть – дежавю.

– Да, – тихо ответил Максим, чувствуя, как пересыхает во рту. – Мне знакомо это чувство.

На третий день пошли на выставку в Музей архитектуры – ретроспективу советского модернизма 1960-70-х годов. Максим рассказывал об особенностях проектирования в ту эпоху, о материалах, о конструктивных решениях. Лиза внимательно слушала, иногда задавая вопросы, которые выдавали неожиданно глубокое понимание предмета.

– А вот здесь, – сказал Максим, указывая на фотографию Дворца пионеров на Ленинских горах, – мы впервые в СССР применили витражные конструкции такого масштаба. Проектирование было сложным, но результат стоил усилий.

– Мы? – переспросила Лиза, приподняв бровь. – Вы участвовали в проектировании?

Максим на мгновение растерялся. Оговорка вырвалась непроизвольно – действительно не имел отношения к этому проекту, реализованному задолго до начала его карьеры.

– Нет, конечно, – поспешно поправился архитектор. – Профессиональный жаргон. Мы, архитекторы, часто так говорим о знаковых объектах нашей профессии.

Лиза кивнула, но в глазах промелькнуло что-то похожее на понимание, словно заметила больше, чем хотел показать.

К четвёртому дню их встреч что-то изменилось между ними. Барьеры, естественные для двух незнакомых людей с такой разницей в возрасте, начали исчезать. Они бродили по старым московским дворам в районе Мещанских улиц, Максим показывал Лизе скрытые от случайных глаз архитектурные детали – чугунные лестницы черных ходов, резные деревянные двери, хранившиеся в заброшенных флигелях, остатки дореволюционных конюшен, превращённых в гаражи и склады.

– Смотрите, здесь раньше был фонтан, – сказала Лиза, останавливаясь посреди заросшего двора и указывая на круглое пятно среди плит. – Небольшой, с чашей из белого камня. Зимой его закрывали деревянным щитом, а летом дети бросали в воду монетки.

Максим замер. Девушка описывала в точности фонтан, который был снесён в конце 1950-х, задолго до её рождения. Фонтан, который даже не был запечатлён на сохранившихся фотографиях этого двора.

– Откуда вы знаете? – спросил архитектор, стараясь сохранить спокойный голос.

Лиза моргнула, и на лице на мгновение отразилось удивление, словно сама не понимала, откуда взялось это знание.

– Не знаю, – пожала плечами. – Наверное, прочитала где-то. Или кто-то рассказал.

Но в глазах было сомнение, словно сама не верила своему объяснению.

В тот вечер, прощаясь у метро, Лиза впервые сама предложила встретиться снова, без предлогов об архитектуре и искусстве. Просто увидеться. И когда их руки на мгновение соприкоснулись, Максим почувствовал лёгкое пожатие – мимолётное, но недвусмысленное.

Пятый день был особенным. Встреча состоялась на закате в Кадашах, среди старых переулков с церквями и купеческими особняками. Солнце окрашивало стены в тёплые, оранжевые тона, а в воздухе висел особый свет ранней осени.

– Мне кажется, я вас знаю очень давно, – вдруг сказала Лиза, когда стояли на маленьком мостике через Водоотводный канал. – Это странно, правда? Мы встретились меньше недели назад, а у меня такое чувство, что… что мы были знакомы всегда.

Максим посмотрел на Лизу – на её профиль на фоне закатного неба, на русые волосы, собранные в небрежный пучок, на маленький шрамик над левой бровью. И в этот момент окончательно понял: это она. Как бы невозможно это ни было, каким бы безумием ни казалось, перед ним стояла его Лиза – которую потерял сорок лет назад.

– Я тоже это чувствую, – тихо сказал Максим, не отводя от неё взгляда.

Их руки, лежавшие на перилах мостика, соприкоснулись, и на этот раз ни один не отстранился. Так и стояли, не глядя друг на друга, но ощущая тепло рук, пока солнце не скрылось за крышами и не зажглись первые фонари.

На шестой день всё изменилось. Встреча была назначена в полдень у церкви Климента на Пятницкой. Долго бродили по тихим переулкам Замоскворечья, рассматривая старинные особняки, заглядывая в уютные дворики с палисадниками, где ещё сохранился дух старой, купеческой Москвы.

Лиза была оживлённой, рассказывала о своих новых работах, о выставке, которую ей предложила небольшая галерея на Чистых прудах. Максим слушал, не перебивая, наслаждаясь звуком голоса, её жестами, той живой энергией, которая исходила от девушки.

Свернули в узкий переулок, зажатый между двумя старинными доходными домами. Кирпичные стены, увитые диким виноградом, нависали над ними, создавая ощущение уединения. Здесь было тихо – только шелест листьев над головой да приглушённый шум машин с далёкой Пятницкой.

И вдруг одновременно остановились и повернулись друг к другу. Их глаза встретились, и Максим увидел в глазах Лизы выражение, которое помнил по их последней встрече в Шереметьево, перед роковым рейсом – смесь нежности, тревоги и какого-то предчувствия.

– Лиза, – прошептал Максим.

– Макс, – ответила Лиза, впервые назвав сокращенным именем, как делала та, другая Лиза сорок лет назад.

А потом, не сговариваясь, потянулись друг к другу и их губы встретились в поцелуе – яростном, жадном, словно ждали этого момента тысячу лет. Руки Лизы обвились вокруг шеи Максима, его ладони сжали её талию, притягивая ближе, словно боялся, что девушка исчезнет, если хоть на мгновение ослабит объятие.

Максим чувствовал жар её тела, её дыхание, биение сердца – и всё это было таким знакомым, таким родным, словно они расстались вчера, а не сорок лет назад, словно между ними не было пропасти в четыре десятилетия.

Оторвались друг от друга, тяжело дыша, с одинаковым изумлением и узнаванием в глазах. Лиза провела пальцами по лицу Максима, очерчивая морщины у глаз.

– Я живу здесь, – прошептала девушка, указывая на дверь подъезда в нескольких метрах от них. – Совсем рядом. Моя квартира-студия… там мои картины… Пойдём?

Лиза взяла Максима за руку и потянула за собой, и архитектор последовал за ней, не колеблясь, словно иного выбора не существовало, в подъезд – старый, с высокими потолками и потёртыми мраморными ступенями лестницы, сохранившейся с дореволюционных времён.

Поднимаясь по лестнице, Максим не выпускал руки Лизы, словно боялся, что если отпустит хоть на мгновение, то проснётся и обнаружит, что всё было только сном. Её пальцы, переплетённые с его, были тёплыми и крепкими.

На втором этаже Лиза остановилась перед массивной деревянной дверью, покрытой потрескавшейся краской. Руки, ставшие неловкими от волнения, дрожали, когда доставала ключи из сумки. Ключ не попадал в замочную скважину, и Лиза тихо рассмеялась – нервно, почти смущённо.

– Мне кажется, я что-то не то делаю, – пробормотала Лиза, снова пытаясь вставить ключ. – Не то что приглашаю домой человека, которого знаю всего неделю, а… мне кажется, что мы… что всё это…

– Я понимаю, – тихо сказал Максим, накрывая её руку своей. – Я тоже это чувствую.

Их взгляды снова встретились, и в этот раз ни один не пытался скрыть тревогу, недоумение и странное, невозможное узнавание, которое преследовало с первой встречи.

Наконец ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

За порогом встретил запах масляных красок, скипидара и сырого холста – густой, насыщенный аромат творчества, перемешанный с лёгкими нотками женских духов и свежесваренного кофе. Максим едва успел закрыть дверь, как Лиза снова прильнула к нему, прижалась всем телом, и их губы слились в новом поцелуе – ещё более жадном, ещё более нетерпеливом. Её руки расстёгивали пуговицы его пиджака, пока его пальцы запутались в её волосах, освобождая их от заколок. Где-то на периферии сознания мелькала абсурдность происходящего – шестидесятилетний мужчина и двадцатилетняя девушка, почти незнакомцы, – но эта мысль растворялась в ощущении абсолютной правильности, неизбежности их соединения.

Квартира-студия представляла собой единое пространство, разделённое на функциональные зоны импровизированными перегородками из стеллажей с книгами и холстами. Двигались в полумраке – единственным источником света были последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся через высокие окна старинного дома, – спотыкаясь о тюбики с краской, разбросанные по полу кисти, книги. Максим боковым зрением отмечал детали интерьера: мольберт в центре комнаты с недоконченной работой, узкая кровать у дальней стены, кухонный уголок с чашками на краю раковины, стены, увешанные картинами и набросками. Но всё это регистрировалось лишь где-то на краю сознания – в центре внимания была только Лиза, её тело, её запах, её дыхание.

Они сбрасывали одежду на ходу, не разрывая поцелуев. Пиджак Максима упал у входной двери, блузка Лизы – на кухонном столе, его рубашка – на спинке старого кресла. Пространство наполнилось звуками их сбивчивого дыхания, шорохом падающей одежды, приглушёнными стонами. Когда они добрались до дальнего угла студии, Лиза была уже в одном бюстгальтере и джинсах, а Максим – в брюках. Здесь стена была забрызгана краской – разноцветные пятна, штрихи, потёки создавали абстрактную композицию, напоминавшую взрыв чувств.

Максим прижал Лизу к этой стене, накрыв её губы своими в новом поцелуе, более глубоком, более интимном. Её кожа горела под его прикосновениями, а тело выгибалось навстречу с такой естественностью, словно они делали это тысячу раз прежде. Его руки скользнули за спину, ловко расстегнули застёжку бюстгальтера, и тот упал к их ногам, обнажая небольшую, но упругую грудь с затвердевшими сосками. Максим на мгновение отстранился, глядя на неё – такую знакомую и такую невозможно новую.

– Ты прекрасна, – прошептал он, голос его дрожал от сдерживаемого желания.

– Не останавливайся, – выдохнула Лиза, притягивая его обратно к себе.

Их желание было почти болезненным в своей интенсивности – не просто страсть, но потребность, нужда, словно каждая секунда разделения была невыносима. В каждом прикосновении, каждом поцелуе сквозило отчаяние людей, заново обретших друг друга после невозможно долгой разлуки. Руки Максима скользнули к пуговице на джинсах Лизы, расстегнули её, затем молнию, стянули плотную ткань вместе с бельём по стройным бёдрам, коленям, лодыжкам. Она переступила через упавшую одежду, теперь полностью обнажённая, и её руки потянулись к его брюкам, освобождая его от последних преград.

Они стояли друг напротив друга – молодая девушка и немолодой мужчина, тела которых должны были бы казаться нелепыми в своей разности, но вместо этого выглядели идеально сочетающимися, словно половинки одного целого. Шрамы и морщины Максима, свидетельства прожитых лет и пережитых испытаний, нисколько не отталкивали Лизу; наоборот, она касалась их с нежностью, почти с благоговением, словно читала по ним историю его жизни.

– Возьми меня, – прошептала она, обвивая руками его шею. – Прямо сейчас.

Максим подхватил её под бёдрами, приподнял, прижимая к стене. Она обвила его талию ногами, открываясь навстречу. Их тела соединились, словно две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга, и они оба застонали от ощущения абсолютной правильности этого соединения, словно наконец-то нашли недостающую часть самих себя. На мгновение они замерли, привыкая к ощущению друг друга, глядя глаза в глаза, потрясённые интенсивностью чувств.

А затем началось движение – сначала медленное, глубокое, с каждым движением сливаясь всё полнее, вызывая всё более громкие стоны. Лиза впилась ногтями в его плечи, запрокинула голову, подставляя шею для поцелуев, которыми Максим покрывал её кожу, вдыхая её запах, такой знакомый, такой любимый. С каждым движением они всё больше теряли себя, растворялись друг в друге, утрачивали границы тел и душ.

Ритм нарастал, становился всё более неистовым. Воздух вокруг них, казалось, наполнился электричеством, каждое прикосновение вызывало разряд, проходящий сквозь тела от макушки до пят. Лиза что-то шептала – бессвязные слова любви, страсти, благодарности, её голос срывался на стоны и вскрики. Максим отвечал ей, сам не понимая, что говорит, словно тело вспомнило язык, на котором говорило сорок лет назад, и теперь воспроизводило его без участия разума.

– Ещё, – умоляла Лиза. – Сильнее…

И он давал ей то, что она просила, увлекаемый её страстью, её самоотдачей. Звуки их тел, сливающихся в единое целое, эхом отражались от стен маленькой квартиры-студии, смешиваясь со стонами и тяжёлым дыханием.

Они переместились от стены к кровати, не разрываясь, падая на узкий матрас в вихре сплетённых конечностей и разгорячённой кожи. Кровать скрипела под их весом, протестуя против такого неистовства, но они не замечали этого – весь мир сузился до точки соприкосновения их тел. Всё остальное исчезло, перестало существовать.

– Максим, – выдохнула Лиза, выгибаясь под ним. – Я сейчас…

Он чувствовал, как напрягается её тело, как нарастает давление внутри них. Ещё несколько движений – и они вместе перешагнули грань, словно взорвавшись изнутри волной наслаждения такой силы, что на миг потеряли способность дышать, видеть, думать. Только чувствовать – друг друга, себя, это невозможное единение, которое казалось не просто физическим соитием, но соединением душ, разлучённых на сорок долгих лет.

Они лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Тела, покрытые потом, блестели в полумраке комнаты. Максим осторожно скатился с Лизы, лёг рядом, притянул её к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая, как постепенно успокаивается его сердцебиение, чувствуя тепло его тела, его руку, мягко поглаживающую её спину.

– Это было… – начала Лиза и замолчала, не находя слов.

– Невероятно, – закончил за неё Максим. – Словно мы…

– Знали друг друга всегда, – снова подхватила девушка его мысль, подняла голову, заглянула в глаза. – Я никогда не испытывала ничего подобного. Ни с кем. Будто моё тело помнит тебя, хотя мы впервые…

Лиза запнулась, опустила взгляд. Максим мягко коснулся её подбородка, заставляя снова посмотреть на него.

– Я знаю, – тихо сказал архитектор. – Я чувствую то же самое.

Лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь близостью, тишиной, ощущением полного принятия и понимания, которое так редко бывает даже между давними любовниками. Но постепенно тепло их тел вновь начало пробуждать желание. Рука Максима, лежавшая на её спине, скользнула ниже, обхватила упругую ягодицу. Лиза прижалась к нему теснее, лёгкий поцелуй в шею стал более настойчивым.

– Снова? – шепнул Максим, удивлённый собственным телом, которое, казалось, вспомнило молодость.

– Да, – выдохнула Лиза, приподнимаясь и садясь верхом на его бёдра. – Только сейчас медленнее. У нас есть время.

В этот раз их соединение было нежнее, вдумчивее. Они изучали тела друг друга с терпеливым вниманием, находя точки наивысшего удовольствия, те особые места, прикосновение к которым вызывало дрожь и стоны. Лиза двигалась на нём в медленном ритме, откинув голову, закрыв глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Максим смотрел на Лизу снизу вверх, не веря своему счастью, поражаясь чуду, которое свело их вместе вопреки всем законам времени и природы.

В какой-то момент Лиза открыла глаза и посмотрела на Максима – долгим пронзительным взглядом. И в этом взгляде архитектор увидел ту, другую Лизу – его невесту, которую потерял сорок лет назад. Не просто сходство, не просто совпадение черт, а именно её – её сущность, её душу.

– Я нашёл тебя, – прошептал Максим, не в силах сдержать слёз. – Наконец-то нашёл.

Лиза не ответила словами, но её движения стали более настойчивыми, более отчаянными, словно тоже стремилась подтвердить эту связь, это невозможное воссоединение. Их второй пик был мягче первого, но глубже – долгое удовольствие, прокатившееся по их телам, соединяя ещё крепче, ещё полнее.

Потом лежали обнявшись, слушая дыхание друг друга, не говоря ни слова – слова казались лишними, неспособными передать глубину того, что произошло между ними. За окном давно стемнело, и теперь только свет уличных фонарей проникал в комнату, создавая причудливые тени на стенах и потолке.

Когда Лиза уснула, свернувшись калачиком у него под боком, Максим осторожно высвободился из её объятий, встал с кровати. Архитектор чувствовал странную лёгкость во всём теле. Накинув рубашку, тихо прошёлся по квартире-студии, теперь внимательнее изучая пространство, в котором жила эта удивительная девушка, так похожая на его потерянную любовь.

Студия была небольшой, но уютной. Все функциональные зоны плавно перетекали одна в другую: крошечная кухня с раковиной, заваленной чашками и тарелками; уголок для работы с мольбертом, ящиками красок и стопками набросков; спальная зона с узкой кроватью и старым комодом; импровизированная гостиная с потёртым креслом и журнальным столиком, на котором громоздились книги по искусству и истории архитектуры.

Но главное, что привлекло внимание, – картины. Работы были повсюду: висели на стенах в тонких рамах, стояли на полу, прислонённые к мебели, лежали стопками на полках. Большинство – городские пейзажи, виды старой Москвы, зарисовки архитектурных деталей. Но среди них встречались и другие: интерьеры, которые Максим не сразу смог идентифицировать, абстрактные композиции, странные перспективы.

Архитектор включил маленькую настольную лампу, чтобы лучше рассмотреть работы. И замер, не веря своим глазам.

На одной из картин был изображён интерьер старого советского аэропорта – с характерной мебелью, информационным табло на стене, стойкой регистрации. В углу полотна виднелась деталь, которую невозможно было спутать ни с чем – герб Аэрофлота, такой, каким был до распада Советского Союза.

На другой картине – салон самолёта, вид из кабины бортпроводниц. Узкий проход между креслами, пассажиры, склонившиеся над подносами с едой, характерные светильники на потолке. Максим узнал модель самолёта даже по этим деталям – Ил-86, на котором летала Лиза перед своей гибелью.

Ещё одна картина – вид Владивостока с моря, с характерным профилем сопок и бухты Золотой Рог. Но не современный Владивосток с его небоскрёбами и вантовыми мостами, а таким, каким был в начале восьмидесятых – с советскими пятиэтажками, портовыми кранами, военными кораблями у причалов.

Максим переходил от одной картины к другой, всё больше поражаясь точности деталей. Вот гостиница «Владивосток», где размещали экипажи между рейсами – такая, какой была до реконструкции девяностых. Вот интерьер её номера, с характерным советским шкафом-сервантом, узкой кроватью, накрытой серым покрывалом с бахромой. Даже телефонный аппарат на тумбочке был таким, каким Максим помнил по рассказам Лизы – массивный, чёрный, с вращающимся диском.

Всё это были места, которые современная Лиза не могла видеть – либо перестали существовать задолго до её рождения, либо радикально изменились. И всё же детали были переданы с фотографической точностью, словно художница писала с натуры или по свежим воспоминаниям.

– Ты нашёл мои странные работы.

Голос Лизы, внезапно раздавшийся за спиной, заставил Максима вздрогнуть. Архитектор обернулся. Лиза стояла в нескольких шагах, завернувшись в простыню, волосы растрёпаны после любви и сна, на лице – смущённая полуулыбка.

– Странные? – переспросил Максим, стараясь сохранить спокойный голос.

– Я сама не знаю, откуда берутся, – Лиза подошла ближе, встала рядом, глядя на картину с интерьером самолёта. – Иногда у меня бывают… не знаю, как это назвать… видения? Сны? Я вижу места, в которых никогда не была, с такой чёткостью, что могу нарисовать каждую деталь.

Девушка провела пальцем по краю картины, словно проверяя, не осталась ли краска ещё влажной.

– Вот этот самолёт, например. Я никогда не летала на таких. Это же какая-то советская модель, да? Их давно не используют. Но я помню, как выглядели эти кресла, какой звук издавали двери между салонами, как пахло в кухонном отсеке – смесь кофе, дезинфицирующего средства и особенного авиационного запаха.

Максим внимательно смотрел на Лизу, не в силах произнести ни слова. Девушка продолжала, указывая на другую картину:

– А вот это Владивосток. Я посещала его с художественной группой – рисовали морские виды. Но город сейчас выглядит совсем иначе – современный, с небоскрёбами. А я почему-то помню таким – с этими старыми зданиями, с кораблями у причалов, даже с вывесками на магазинах. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.