Возвратный рейс

Максим остановился перед ней, глядя на простую белую поверхность без номера или таблички. Рука с рюмкой замерла на полпути ко рту. Здесь, у этой двери, шаги всегда становились неуверенными, а дыхание – тяжёлым. Протянул свободную руку, коснулся дверной ручки – холодный металл, отполированный прикосновениями до блеска. Но не повернул. Никогда не поворачивал просто так, без подготовки, без внутреннего разрешения.

Вместо этого отошёл к окну, глядя на ночную Москву. Тёмная масса реки отражала огни набережной и фонари мостов. Где-то там, среди этих огней, среди тысяч судеб и историй, находились ответы на вопросы, которые сегодня ворвались в размеренную жизнь. Странный сон. Пять умерших людей. Отель, которого не существует. И та, чьё лицо видел каждый день на протяжении сорока лет, но не мог увидеть вживую никогда – Елизавета Минина, Лиза, невеста, утраченное будущее.

Максим допил коньяк одним глотком, поставил пустую рюмку на подоконник и решительно засунул руку в карман брюк. Нащупал кольцо для ключей – не обыденных, от квартиры и машины, а других, которые всегда носил с собой, но редко использовал. На кольце болтался единственный ключ – старый, с потемневшей от времени бородкой и простой круглой головкой. Ключа, который открывал дверь в прошлое.

Пальцы сомкнулись на металле. Сегодня, после утреннего сна, после встречи с умершими, которых никогда не знал, не было выбора. Он должен был войти туда. Не из сентиментальности, не из горя, которое давно стало частью самого себя, а из необходимости понять, что происходит. Из чувства, что все эти странности как-то связаны с ней – с Лизой, с её смертью, с тем, что случилось сорок лет назад и с тех пор определяло жизнь.

Вернулся к двери, вставил ключ в замок. Механизм щёлкнул тихо, почти неслышно. Дверь открылась бесшумно – петли, которые регулярно смазывал, не выдали ни малейшего скрипа. Сделал глубокий вдох и шагнул внутрь.

Темнота сомкнулась вокруг. Максим не спешил включать свет, позволяя глазам привыкнуть, а сердцу – успокоиться. Воздух здесь был особенным – не затхлым, как можно было ожидать от редко посещаемой комнаты, а застывшим в каком-то другом времени. Пахло лавандой – он регулярно менял маленькие тканевые мешочки, разложенные по углам, – и ещё чем-то неуловимым, что называл запахом памяти.

Наконец, протянул руку и включил маленькую настольную лампу, стоявшую у входа. Мягкий, желтоватый свет разлился по комнате, не достигая дальних углов, но выхватывая из темноты главное – стены, от пола до потолка увешанные фотографиями.

Сотни лиц. Сотни улыбок. Сотни взглядов. И все принадлежали одному человеку – Елизавете Мининой.

Лиза в детстве – круглолицая, с косичками и наивным взглядом. Лиза-подросток – угловатая, неуверенная, с мечтательными глазами начинающей художницы. Лиза-студентка – с этюдником в руках, с пятнами красок на пальцах. И, наконец, Лиза-стюардесса – в форменном костюме Аэрофлота, с идеальной причёской, с выправкой, которую воспитывает небо.

Максим медленно прошёл вдоль стены, едва касаясь пальцами рамок. Каждая фотография была историей, каждая хранила мгновение прошлого, которое никогда не станет будущим. Вот они вместе в парке Горького – молодые, счастливые, не подозревающие о том, что ждёт. Вот Лиза смеётся, запрокинув голову, и солнечные блики играют в волосах. Вот она серьёзна, сосредоточена на чём-то за кадром, и между бровей залегла маленькая морщинка, которую так любил целовать.

В центре комнаты стояла витрина – стеклянный куб на тонких металлических ножках. Внутри, на манекене без головы и рук, висела форма бортпроводницы Аэрофлота образца 1985 года – тёмно-синий жакет с юбкой, белая блузка, красный платок. Ткань давно выцвела, но Максим помнил первоначальный цвет, помнил, как шуршала юбка, когда Лиза садилась рядом, как пахли волосы после рейса – смесь авиационного топлива, духов и чего-то, присущего только ей.

Рядом с витриной стоял старинный комод, на котором аккуратными рядами были расставлены предметы – свидетельства короткой совместной жизни. Билеты в кино с давно снесённого кинотеатра «Россия». Засушенный цветок, который подарил ей после первого свидания. Маленький серебряный медальон, который она всегда носила на шее – единственная личная вещь, разрешённая правилами Аэрофлота. Этот медальон нашли на теле и передали Максиму вместе с остальными вещами.

Протянул руку, осторожно взял медальон, погладил потускневшее от времени серебро большим пальцем. Лиза всегда носила его. Максим помнил, как она рассказывала о своём пути – закончила художественное училище, но художником работать не стала. Зарплата едва покрывала расходы на краски. В Аэрофлоте платили хорошо, можно было путешествовать. Лиза говорила, что вернётся к живописи, когда накопит денег.

Максим закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они наползали неумолимо. Телефонный звонок среди ночи. Голос диспетчера аэропорта: «Произошло чрезвычайное происшествие…» Бессонная ночь в зале ожидания Шереметьево. Утренние новости, скупо сообщающие о смерти бортпроводницы рейса Владивосток-Москва. Поездка в морг, опознание тела. Лицо Лизы, искажённое предсмертными судорогами. Официальное заключение: «Острая сердечная недостаточность». И собственная неспособность поверить, принять, отпустить.

Сорок лет прошло с тех пор. Целая жизнь. Строил здания, получал награды, зарабатывал деньги – всё без настоящего участия, без подлинной радости. Часть навсегда осталась там, в восемьдесят пятом году, в аэропорту Красноярска, куда экстренно приземлился самолёт с телом Лизы на борту.

Максим глубоко вздохнул, вновь обводя взглядом комнату. Знал каждую фотографию, каждый предмет, каждый сантиметр этого пространства. Приходил сюда не реже раза в неделю – иногда чтобы поговорить с Лизой, иногда просто посидеть в тишине, ощущая присутствие. Но сегодня всё было иначе. Сегодня искал ответы.

Подойдя к старому письменному столу, стоявшему у дальней стены, Максим открыл верхний ящик и достал папку – простую, картонную, потёртую по краям. Внутри хранились документы, связанные со смертью Лизы. Официальное извещение от Аэрофлота, напечатанное на бланке с выцветшим гербом. Заключение о смерти с размытым штампом красноярского морга. Машинописная справка из районного отделения милиции. Копия служебного расследования, которую получил благодаря связям, спустя годы после трагедии – с грифом «Для служебного пользования» и следами от скрепок на полях.

И снова глаза наткнулись на скупые, казённые строчки: «Причина смерти – острая сердечная недостаточность (предположительно)». Предположительно. Это слово преследовало десятилетиями. Предположительно – значит, не точно. Значит, могло быть и иначе. Но как? Почему? Кто?

Максим перелистывал страницы, ещё раз просматривая информацию, которую знал наизусть. Елизавета Минина, 20 лет. Бортпроводница первого класса. Рейс Владивосток-Москва, 17 ноября 1985 года. Обнаружена мёртвой в хвостовой части самолёта коллегами. Врач на борту констатировал смерть. Экстренная посадка в Красноярске. Тело передано в городской морг.

Но с недавних пор не мог отделаться от мысли, что это не точка, а многоточие. Что история не закончена. Что Лиза… что смерть каким-то образом связана с его странными снами, с отелем, с людьми в креслах, которые не понимают, что уже мертвы.

– Лиза, – прошептал Максим, – что ты хочешь мне сказать?

Ответом была тишина, нарушаемая лишь тиканьем дедовских часов из гостиной, доносившимся сюда приглушённым напоминанием о беге времени.

Максим закрыл папку, вернул в ящик и медленно опустился в старое кресло, стоявшее у окна. Он часто сидел здесь, глядя на ночной город и представляя, какой могла бы быть совместная жизнь. Чем бы занималась Лиза сейчас, в свои шестьдесят? Вернулась бы к рисованию? Путешествовала бы с ним по миру? Была бы счастлива успехами? Гордилась бы детьми?

Детьми, которых никогда не было. Счастьем, которое никогда не случилось. Будущим, которое оборвалось 17 ноября 1985 года где-то в небе над Сибирью, когда сердце Лизы перестало биться.

Но что, если дело не в сердце? Что, если всё было иначе?

Максим смотрел на фотографии, на лица Лизы, на улыбку, на глаза, полные жизни и надежды. И в сознании всплывало другое лицо – искажённое мукой, с выпученными глазами, с пеной на губах. Лицо, которое увидел в морге и которое преследовало в кошмарах много лет.

Лицо, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечной недостаточности.

В памяти всплыло и ещё кое-что – разговор с врачом из морга, немолодым, усталым мужчиной с глазами, видевшими слишком много смертей.

– Я не могу это официально подтвердить, – сказал тогда врач, оглядываясь по сторонам, – но есть признаки, которые не сходятся с сердечной недостаточностью. Я бы сказал, что это больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим старательно гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно лишил жизни.

Но теперь, после сегодняшнего сна, после того как увидел умерших, которых никогда не знал, что-то изменилось. Дверь приоткрылась, позволяя увидеть то, что раньше было скрыто. Лиза пыталась достучаться из-за грани, указать путь, подсказать ответ.

Максим ещё раз обвёл взглядом комнату. Затем решительно выключил лампу, вышел и запер дверь. Ключ вернулся в карман, где всегда находился – близко к сердцу, как напоминание о том, что есть вещи, которые нельзя отпустить, нельзя забыть.

Вернулся в гостиную, налил себе ещё коньяка и сел в кресло, глядя на ночную Москву. Дедовские часы мерно отсчитывали секунды, но теперь тиканье звучало иначе – не как напоминание о безвозвратности прошлого, а как отсчёт времени до момента, когда правда наконец выйдет наружу.

За окном начинался дождь, стучащий по стеклу. Сотни капель, тысячи отражений городских огней. Шестидесятилетний архитектор Максим Николаев сидел неподвижно, держа в руке рюмку с коньяком и глядя перед собой невидящим взглядом. Внешне – успешный профессионал, достигший всего, о чём можно мечтать. Внутри – потерянный юноша, который продолжил дышать и двигаться после холодной ноябрьской ночи 1985 года, но так и не научился снова жить.

Глава 3

Максим Николаев вышел из стеклянных дверей архитектурного бюро, и вечернее солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. После долгого дня под искусственным светом, под гул компьютеров и разговоров сотрудников, улица встретила шелестом листвы, гудками автомобилей, обрывками чужих разговоров. Николаев глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение отступает, уступая усталой расслабленности, которая всегда приходила в минуты перехода из одного мира в другой.

Вечер выдался тёплым для поздней московской осени. В воздухе висела особая прозрачная ясность, которая приходит после затяжных дождей, когда небо промыто до хрустальной чистоты, а контуры зданий вырисовываются с почти нереальной чёткостью. Максим оглядел старинную Садовническую улицу, залитую золотистым светом заката. Решил не вызывать водителя – в такие вечера хотелось пройтись пешком, ощутить под ногами старинную брусчатку, вдохнуть запахи города, который проектировал и перестраивал всю жизнь.

Николаев двинулся вдоль набережной, засунув руки в карманы добротного пальто. Деловой костюм сидел с безупречной элегантностью, которая приходит только с возрастом и статусом, – ни одной лишней складки, ни одной фальшивой ноты. Шестидесятилетний архитектор выглядел именно так, как должен человек его положения: сдержанно, представительно, с особым достоинством, которое нельзя купить вместе с дорогой одеждой, но можно приобрести только годами профессиональных достижений.

Москва-река справа мерцала в лучах заката. Тени от мостов ложились на воду длинными полосами, разделяя светящуюся поверхность на фрагменты. Максим бросил взгляд на часы – половина седьмого, ещё есть время прогуляться перед возвращением в пустую квартиру.

Николаев свернул с набережной вглубь переплетения старых улочек, наслаждаясь причудливой игрой вечернего света и теней на фасадах исторических зданий. Здесь, в сердце старой Москвы, каждый дом имел свою историю, характер, душу. Максим знал эти здания не хуже собственных проектов. За годы работы он провёл не один десяток реставраций и реконструкций в историческом центре, превратив заброшенные особняки и промышленные строения в современные пространства, не утратившие при этом исторического очарования.

Мысли плавно текли от одного проекта к другому. Вот этот доходный дом начала прошлого века – пять лет назад бюро занималось восстановлением лепнины на фасаде, расчищая десятилетние наслоения краски, чтобы вернуть барельефам первоначальный вид. А вот в двухэтажном особняке спроектировали подземный паркинг, сохранив при этом все несущие конструкции XIX века. Каждое здание было для Николаева не просто строением из камня и металла, но чем-то живым, со своей историей, тайнами, шрамами.

Любовь к старой архитектуре зародилась ещё в студенческие годы, когда молодой Максим часами просиживал в библиотеках, изучая фотографии дореволюционной Москвы, делая зарисовки утраченных зданий, мечтая о городе, в котором современность не уничтожит прошлое, а вступит с ним в диалог. Тогда, в восьмидесятые, его считали романтиком и фантазёром. Теперь подход к городской среде стал образцом для подражания, а имя – синонимом бережного отношения к историческому наследию.

Постепенно Максим вышел на небольшую площадь, окружённую старинными зданиями. Здесь, в стороне от основных туристических маршрутов, всё ещё сохранялся дух старой Москвы – без лоска, без подделок, настоящий, почти осязаемый. Уличные фонари уже зажигались, хотя на западе небо полыхало закатом, окрашивая облака в невероятные оттенки розового и фиолетового.

Тут взгляд остановился на силуэте у дальней стены площади.

Девушка стояла перед мольбертом с закреплённым листом бумаги. Профиль вырисовывался на фоне тёмно-красной кирпичной стены чётким силуэтом. Незнакомка была полностью поглощена работой, не замечая ничего вокруг, – рука с карандашом или углём быстро двигалась по бумаге, иногда останавливаясь в нерешительности, а потом снова продолжая уверенные движения.

Максим остановился так резко, словно натолкнулся на невидимую стену. Воздух застыл в лёгких, а сердце пропустило удар, затем забилось с такой силой, что Николаев физически ощутил удары о рёбра. В горле внезапно пересохло, а ноги приросли к брусчатке площади.

Это было невозможно. Абсурдно. И всё же…

Перед ним, в тридцати шагах, стояла Лиза. Его Лиза. Девушка, которую потерял сорок лет назад. Которая никогда не состарилась, оставшись в памяти и на фотографиях вечно двадцатилетней.

Разум отказывался принимать то, что видели глаза, выстраивая защитные барьеры: совпадение, игра света, обман уставшего сознания. Но сердце, это глупое, наивное сердце, которое сорок лет назад разбилось вместе с её смертью, а потом срослось неправильными рубцами, уже знало правду. Знало и требовало действия: подойти, заговорить, прикоснуться, убедиться.

Максим сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Затем медленно двинулся к скамейке в нескольких метрах от мольберта. Ноги двигались сами по себе, а в голове шумело, как при сильной простуде. Николаев опустился на скамейку, не сводя глаз с незнакомки, изучая каждую деталь облика, сравнивая с образом, выжженным в памяти.

Девушка была молода – не больше двадцати лет. Среднего роста, стройная, но не худая, с плавными линиями фигуры, которые угадывались даже под свободной курткой. Волосы – тёмно-русые, собранные в небрежный пучок, перехваченный цветной банданой. Несколько прядей выбились и теперь трепетали на лёгком ветру, то и дело падая на лицо, и тогда незнакомка машинально поправляла их резким, нетерпеливым движением, совсем как Лиза, когда была увлечена рисованием.

Сходство было поразительным. Максим почувствовал, как к горлу подступает комок. Разлёт бровей, линия скул, маленький, едва заметный шрамик над левой бровью – след детского падения с велосипеда. Даже манера хмуриться, когда что-то не получалось, была до боли знакомой – между бровями появлялась маленькая вертикальная морщинка, которую Максим всегда любил целовать, разглаживая пальцем.

«Это невозможно, – снова повторил про себя, пытаясь собраться с мыслями. – Просто удивительное сходство. Генетика иногда выкидывает такие фокусы».

Но голос разума тонул в оглушительном стуке сердца, в шуме крови в ушах, в потоке воспоминаний, нахлынувших с такой силой, что на мгновение реальность размылась, уступая место прошлому. Москва 1985 года. Он и Лиза на этой площади. Она тоже рисовала – старый дом с резными наличниками, который снесли через год после её смерти. Максим стоял рядом, наблюдая за движениями рук, восхищаясь тем, как точно она передаёт дух места несколькими скупыми линиями. Потом пошли в маленькое кафе на углу, пили кофе из толстых чашек, смеялись, строили планы на будущее, которому не суждено было сбыться.

Воспоминание было таким ярким, что Максим почти физически ощутил запах духов – лёгкий, свежий аромат с нотками сирени. Советского одеколона «Сирень», который Лиза любила и который так трудно было достать. Николаев сглотнул, пытаясь прийти в себя, вернуться в настоящее. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони, и эта боль немного отрезвила.

Девушка за мольбертом тем временем отступила на шаг, критически оглядывая работу. Наклонила голову к правому плечу – точь-в-точь как Лиза, когда оценивала результат. Затем что-то подправила быстрыми, уверенными движениями. Лицо было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ притаилась лёгкая полуулыбка – словно незнакомка вела внутренний диалог с рисунком, что-то доказывала, в чём-то убеждала.

Максим не сводил глаз, впитывая каждое движение, каждый жест, каждый поворот головы. Понимал, что со стороны выглядит странно – пожилой мужчина, неподвижно сидящий на скамейке и пристально смотрящий на молодую девушку. Но остановиться не мог.

Что, если это действительно она? Что, если каким-то непостижимым образом Лиза вернулась – не постаревшая, не изменившаяся, такая же, какой была в последний день перед роковым рейсом? Что, если сны об отеле, о мёртвых, не понимающих своего состояния, были предвестниками этой встречи?

Рациональная часть сознания протестовала, выдвигая аргументы: реинкарнация, если существует, не подразумевает полного физического сходства. Прошло сорок лет, за это время родились и выросли новые поколения, совпадения случаются. В мире наверняка есть десятки женщин, похожих на Лизу.

Но другая часть, та, что верила в странные сны и отель на границе миров, шептала: «А что, если? Что, если границы между жизнью и смертью не так прочны, как мы привыкли думать? Что, если смерть – не конец, а всего лишь переход?»

От этих мыслей спину пробрало холодом, а во рту появился металлический привкус испуга или сильного волнения. Максим сглотнул и подался вперёд, продолжая наблюдать.

Девушка закончила с рисунком и теперь собирала принадлежности – карандаши, ластики, планшет – в потёртую сумку через плечо. Движения были быстрыми, уверенными, привычными. Сняла лист с мольберта, аккуратно поместила между страницами большой папки, затем начала складывать сам мольберт.

И вдруг, словно почувствовав чей-то взгляд, резко подняла голову и оглянулась.

Их глаза встретились.

Максим смотрел в глаза – большие, серо-голубые, с тем же выражением сосредоточенной задумчивости, которое столько раз видел у Лизы. Смотрел и не мог отвести взгляд, не мог моргнуть, не мог пошевелиться.

А потом что-то произошло. В глазах мелькнуло… узнавание? Недоумение? Странная смесь эмоций, которую расшифровать не удавалось. На долю секунды лицо изменилось, стало беззащитным, почти испуганным. Губы приоткрылись, словно девушка хотела что-то сказать, но не находила слов.

Сердце Максима замерло, затем забилось с утроенной силой. Николаев поднялся со скамейки, всё ещё не отрывая взгляда. Сделал полшага вперёд, неуверенно, почти вопросительно. Рука сама собой поднялась, словно пытаясь дотянуться через разделяющее пространство.

– Ли… – начал, но голос подвёл, сорвавшись на хрип.

Девушка моргнула, и наваждение исчезло. Лицо вновь стало обычным – немного настороженным, как у любого городского жителя, заметившего слишком пристальное внимание незнакомца. Быстро отвела взгляд, сделала шаг назад, крепче прижав к груди папку с рисунками.

Максим тоже отступил, внезапно осознав, как должен выглядеть со стороны – немолодой мужчина, сверлящий взглядом молодую девушку, делающий шаг с протянутой рукой. Чуть не назвавший чужим именем. В любом крупном городе такое поведение воспринимается как угроза.

– Простите, – пробормотал, но был почти уверен, что незнакомка не услышала.

Девушка быстро закончила собирать вещи, закинула сумку на плечо, подхватила сложенный мольберт и зашагала прочь через площадь, ни разу не оглянувшись. Фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за углом одного из зданий.

Максим остался стоять на месте, ощущая странную пустоту внутри. Сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь к нормальному ритму. Ладони, до этого сжатые в кулаки, медленно разжались, оставив на коже полукруглые следы от ногтей. Николаев глубоко вздохнул, пытаясь привести мысли в порядок.

Что это было? Галлюцинация? Игра воображения? Или всё-таки…

«Нет, – оборвал себя. – Просто похожая девушка. Странное совпадение. Ничего больше».

Но где-то в глубине души зародилось новое чувство – смесь тревоги и надежды, ощущение, что произошло нечто значимое. Что эта встреча не была случайной. Что связана с его снами, с отелем, с умершими, с Лизой. Словно кто-то или что-то пыталось передать сообщение, значение которого пока не удавалось разгадать.

Максим медленно повернулся и пошёл в противоположном направлении. Шаги отдавались гулким эхом от стен старых зданий. Вечерний воздух стал прохладнее, напоминая, что осень близится к зиме. Николаев поднял воротник пальто, защищаясь от ветра, и ускорил шаг.

Где-то в глубине переулков заметил жёлтое такси и махнул рукой, подзывая. Пора было возвращаться в пустую квартиру, к дедовским часам, к спрятанным за запертой дверью фотографиям Лизы, к одиночеству, которое стало такой привычной частью существования, что почти перестал замечать.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня впервые за сорок лет Максим почувствовал, что одиночество не обязательно должно быть вечным спутником. Что, возможно, ещё не всё потеряно. Что где-то там, в лабиринте московских улиц, ходит девушка, так похожая на Лизу, что сердце отказывалось верить в простое совпадение.

– Куда едем? – спросил таксист, когда Максим сел на заднее сиденье.

– Пресня, – ответил он, назвав адрес.

Машина тронулась, унося всё дальше от места странной встречи. Но образ девушки с мольбертом остался – такой же яркий, такой же реальный, как воспоминания о Лизе, которые Николаев бережно хранил все эти годы. И где-то в глубине души зародилась тихая, почти невысказанная надежда на то, что эта встреча была не концом, а началом чего-то нового. Чего-то, что, возможно, наконец даст ответы на вопросы, мучившие сорок лет.

Ключ повернулся в замке, и Максим Николаев шагнул в прохладную темноту пресненской квартиры. Свет включать не стал – зачем, если пространство вокруг и так прекрасно знакомо до последнего сантиметра, если каждый угол, каждый силуэт мебели давно стали продолжением самого себя.

Разноцветные огни вечерней Москвы мерцали за панорамными окнами, но привычный вид уже не успокаивал, как обычно. В голове продолжала пульсировать единственная мысль, вытесняя все прочие заботы: Николаев видел её – девушку, неотличимую от той, что сорок лет назад унесла с собой способность по-настоящему жить.

Максим двигался по квартире безошибочно, даже не задевая мебель в полумраке – годы одиночества научили ориентироваться на ощупь, по едва уловимым перепадам воздуха, по скрипам половиц под ногами. На ходу снял пальто, аккуратно повесил на вешалку в прихожей, машинально провёл пальцами по карманам брюк, нащупывая связку ключей. Ключ, который носил с собой всегда, словно амулет, покоился среди остальных, но ощущался иначе – тяжелее, значимее, словно был сделан из другого металла. Или, может быть, из другого времени.

Из гостиной доносилось размеренное тиканье дедовских часов – громкое, отчётливое, наполняющее пустую квартиру звуком, похожим на сердцебиение. Максим щёлкнул выключателем, и пространство наполнилось мягким светом. Часы показывали без четверти девять – массивные, с золочёной лунницей и латунными гирями.

Они никогда не спешили и не отставали, словно жили по собственным законам времени. Этот механизм, переживший революции и войны, сопровождал жизнь трёх поколений Николаевых, отсчитывая секунды радостей, горестей и надежд. Для Максима тиканье было не просто шумовым фоном – скорее постоянным напоминанием о том, что время не останавливается, даже если жизнь кажется застывшей в одной точке.