Суккуб революции

Потом улицу перебежала кошка, тёмная и быстрая, едва различимая в сумерках, и скользнула из одной тени в другую. Прозектор проводил её глазами до конца: за весь вечер она была единственным живым, что прошло мимо его окна целиком.

Ланской смотрел на всё это, не вставая с места, как смотрят на огонь или на текущую воду, отмечая один только факт чужой жизни, которая шла за стеклом сама по себе.

Потом он развернул «Известия». Бумага хрустела под пальцами, тонкая, шершавая, ещё пахнущая типографской краской, смесью свинца и масла и ещё чего-то, чему нет названия, но что безошибочно узнаётся как запах свежей газеты.

Первую полосу прозектор пробежал глазами: посевная, продналог, собрание ячейки на спичечной фабрике, объявление о лекции по гигиене для работниц. Ничего нового и ничего способного удивить после дня, проведённого среди мёртвых тел и старых бумаг.

Взгляд наткнулся на заметку в нижнем углу, под рубрикой о кадровых назначениях. Шрифт мелкий, абзац короткий, всего в три предложения.

«Решением ЦК РКП(б) от 12 апреля на должность секретаря губкома назначена Августина Карловна Гильбих. Товарищ Гильбих прибыла в губернию 27 апреля и вступила в должность 1 мая. Партийный стаж с 1919 года».

Ланской опустил газету на стол. Не бросил и не швырнул, ничего резкого, положил на клеёнку ровно, разгладил ладонью, будто устранял невидимую складку, и остался сидеть.

Имя лежало перед ним чёрным по белому, набранное тем же шрифтом, что посевная и продналог, с той же казённой ровностью, которая не выдаёт ни возраста и происхождения, ни историй, стоящих за фамилией. Августина Карловна Гильбих. Секретарь губкома. Партийный стаж с девятнадцатого года.

Гильбиха он знал за всю жизнь одного. Аптекаря. Старика в светлых перчатках, заплатившего золотыми десятками за репродуктивные органы умершей чахоточной и однажды явившегося к нему на квартиру мокрым, в калошах, с криком про суккубов, от которого на площадку вышла соседка.

Недопитый стакан отражал свет лампы ровным жёлтым кругом, дрожавшим от каждой проезжавшей телеги. За окном опять прошли сапоги, не замедлив шага — никому не было дела ни к полуподвальному окну, ни к газете, ни к жёлтому пятну.

Ланской сидел за столом и ничего не делал: не пил и не вставал, не поднимался за пальто, чтобы идти с докладом или с предупреждением. Телефона у него не было, и это избавляло от нужды решать, звонить или нет. Он просто сидел и смотрел на заметку, как смотрят на диагноз, поставленный себе самому и потому не подлежащий обжалованию.

За окном темнело. Стук сапог уходил всё дальше, делался тише и реже, пока не слился с общим гулом вечерней улицы: со скрипом колёс, с лаем собаки и с криком ребёнка в глубине двора. Различить, где кончается один звук и начинается другой, было уже нельзя.

Глава 7. Декрет

Губком ночью становился другим зданием. Днём в нём стоял ровный рабочий гул: голоса в коридорах, стук «Ундервуда» из приёмной, звонки телефона, запах мокрого сукна, махорки и сургуча. К полуночи оставались тишина и шаги сторожа.

Старик обходил этажи с ключами на поясе, останавливался у каждой двери, слушал и шёл дальше. Три быстрых шага, один медленный. Августина разобрала этот порядок в первую же ночь и с тех пор определяла по звуку, на каком он этаже.

Работала она в угловом кабинете на втором этаже. Дверь была прикрыта, но не заперта: запираться в губкоме считалось дурным тоном даже ночью, даже когда в здании не оставалось никого. Правило Августина усвоила на третий день. Запертая дверь стоила бы объяснений, а платить за них она не собиралась. Из коридорной щели тянуло карболкой и остывшей печью.

На длинном столе под зелёным сукном в чернильных пятнах прежних заседаний лежали подшивки декретов за пять лет. Она листала их ровно: левой рукой переворачивала страницы, правой подчёркивала карандашом обороты, которые могли пригодиться. «Ввиду того что». «Настоящим отменяется». «В целях упорядочения».

Смысл прочитанного её не занимал. Августина искала конструкцию. За пять лет через этот стол прошли распоряжения о дровах, о банях, о борьбе с сыпняком, о нормах выдачи мыла, и все они были устроены одинаково: преамбула, основание, пункты и подпункты. Мыло, дрова и женщины ложились в эту форму равно хорошо, конструкция выдерживала любое наполнение. Главное свойство эпохи она установила быстро: от бумаги требовалось правильное построение, смысл в неё не входил.

Рядом лежала раскрытая брошюра Коллонтай «Дорогу крылатому Эросу!». Страницы были загнуты, но не там, где говорилось о свободной любви. Августина выписывала на отдельный лист лексику, годную для официального текста: «освобождение от оков», «равенство полов», «новый человек». На всю брошюру пригодных оборотов набралось полтора десятка.

Горела одна лампа, настольная, с зелёным абажуром. Люстру под лепным венком она не включала: две уцелевшие лампочки на двенадцать патронов давали больше тени, чем света, и жгли ток, за который потом отчитывались отдельной бумагой.

За окном Дворянская была пуста: ни фонарей, ни прохожих, только скрип телеги вдалеке да собака со стороны собора, которая полаяла и умолкла. Второе окно выходило во двор, в чёрный колодец, откуда тянуло мокрой золой и помоями.

Августина взяла чистый лист и написала вверху, по центру, ровным почерком: «Об отмене частного владения женщинами».

Дальше она выстроила логику. Женщина освобождается из частной собственности мужа так же, как земля освобождена от помещика. Женщина есть труженик и строитель нового общества, а частное владение трудящимся человеком противоречит основам пролетарского государства.

Писала она без остановок: текст сложился раньше, чем она села за стол. Пункты шли от общего к частному. Учёт всех женщин от восемнадцати лет в комиссиях при волисполкомах. Справка от завкома или сельсовета о трудовой деятельности и об отсутствии венерических заболеваний. Фонд народного поколения с ежемесячными отчислениями от заработка всех трудящихся мужчин. Распределение сообразно потребностям народного хозяйства и личным склонностям.

Каждый пункт разбивался на подпункты, каждый подпункт — на абзацы. О женщинах она писала теми же словами, какими в этих подшивках писали об инвентаре и о поголовье, и это её устраивало: на знакомых оборотах глаз читающего не спотыкается.

Расчёт был простой, и Августина назвала его себе прямо. Разврат её не занимал. Ей нужны были списки. Охота за каждым отдельным человеком расточительна, она уже проверила, сколько остаётся от сорокасемилетнего служащего и надолго ли этого хватает. Учёт, справка и повестка сделают своё, женщин начнут приводить к ней сами, а комиссии при волисполкомах будут работать на неё, не догадываясь, кому сдают отчётность.

Дверь скрипнула, и Августина не подняла головы, только замедлила перо. Шаги были знакомые.

На пороге стоял сторож. Старик лет шестидесяти, в потёртой шинели с оторванными пуговицами, ключи на железном кольце позвякивали у него в руке. Внутрь он не вошёл, остался в дверях и осторожно косился на разложенные по сукну бумаги.

— Засиделись, товарищ Гильбих, — сказал он вполголоса, будто в соседней комнате кто-то спал. — Прежний-то хозяин тоже до петухов сидели. Голенищев. Писатель был, бумаги эти свои строчил без передышки. Я ему чай носил, а он и спасибо не скажет, кивнёт только: ставь, мол, и ступай. Вы чаю не желаете? Самовар внизу, угли ещё тлеют.

Августина дописала фразу о порядке распределения и лишь тогда ответила, не отрываясь от листа.

— Не надо. Спасибо.

— Как знаете, — старик переложил кольцо с ключами из руки в руку, и они звякнули коротко. — Ну, я пойду. Этаж обойти, двери проверить. Вы, коли что, звоните, телефон в прихожей работает.

Он вышел, прикрыв дверь с тем же аккуратным скрипом. Шаги удалились по коридору в прежнем неровном порядке и стихли где-то за поворотом лестницы.

Замечание о прежнем хозяине Августина приняла к сведению как информацию. Голенищев тоже сидел ночами, значит, свет в угловом окне не выделяет её ни для улицы, ни для сторожа. Слово «спасибо» она отметила отдельно: старик помнил его отсутствие восемь лет и рассказал об этом первому новому лицу. Августина беззвучно проговорила это слово, разминая губы, и вернулась к перу.

Последним был написан пункт о порядке обжалования решений комиссий. Обжалование ничего не отменяло, но такой пункт стоял едва ли не в каждой подшивке на этом столе, и с ним бумага ложилась в общий ряд, не цепляя чужого глаза. Больше ей ничего и не было нужно.

Текст занял четыре страницы, только цифры пунктов по левому краю, как в уставе. Августина сложила листы, выравнивая края. Получился ровный плотный блок, которому завтра в канцелярии присвоят входящий номер.

Потом она сняла перчатки, и это было единственное движение за вечер, выпавшее из рабочего порядка. Сложила одну поверх другой на краю стола и осталась сидеть с открытыми руками, разглядывая их при лампе. Ни колец, ни следов от них, ни отметин, какие остаются у людей от украшений или от работы. Просто руки. Кожа на костяшках была суховатой от перчаток и слабо отдавала тальком.

Секретарь губкома посидела так недолго, потом надела перчатки обратно, поправила их на пальцах и поднялась.

За окном было всё так же темно. Августина постояла у стекла, заложив руки за спину. От стекла тянуло ночным холодом. Город спал весь, до последнего двора, а на сукне за её спиной лежали четыре страницы, и сна они у неё не отнимали.

Утро в губкоме начиналось со стука шагов по паркету и запаха мокрого сукна плащей, промокших под майским утренним дождиком. Вниз и вверх по лестнице шли люди с портфелями, на площадке между пролётами уже курили, стряхивая пепел в жестянку и вполголоса обсуждая вчерашнее заседание. Августина прошла мимо, не замедляя шага. Под мышкой она несла папку с четырьмя страницами, написанными ночью.

Канцелярия занимала длинную комнату на первом этаже, рядом с гардеробом. При земстве здесь сидели писаря и регистраторы, теперь сидели те же люди, только назывались иначе и получали деньги из другого кармана.

Пахло пылью и старой бумагой, тем стоялым духом, какой заводится там, где десятилетиями ничего не выбрасывают, а только подшивают. На подоконнике росла герань в глиняном горшке, и больше живого в комнате не было, если не считать людей, да и то не всех.

За конторкой у дальней стены сидел Евстигней Палыч, пожилой мужчина пятидесяти восьми лет, бывший земский регистратор, ныне заведующий канцелярией губкома. Одевался он как при земстве, только пуговицы на сюртуке теперь были простые, жестяные и кооперативные, без орла. Глаза его видели столько смен власти, что перестали отзываться на перемены.

Оттиск он ставил не глядя. Левой рукой брал бумагу, правой штемпель, перекладывал лист вправо. Взгляд при этом уходил в стену перед собой, и Августина решила, что человек за конторкой ей не понадобится ни для чего, кроме одного движения руки. Проверяла она порядок, а не его.

Она положила перед ним четыре страницы:

— Зарегистрируйте как поступивший документ.

Евстигней Палыч взял бумагу не читая. Развернул, прошёл глазами первую строку — «Об отмене частного владения женщинами» — и свернул обратно с тем же лицом, с каким брал предыдущую. Потом открыл журнал входящей корреспонденции, обмакнул перо и занёс его над первой пустой строкой.

Перо остановилось. Заведующий канцелярией поднял на неё влажные добродушные глаза и задал вопрос, который задавал всем приносящим бумаги тридцать лет подряд.

— Откуда поступил документ-то, товарищ Гильбих?

В комнате стало слышно, как тикают часы над дверью. Августина не ответила сразу, потому что ответ был готов и требовал только выдержки: дать вопросу повисеть, пока он не покажется старику неуместным.

— Разве в журнале есть графа «Откуда»?

Евстигней Палыч посмотрел в книгу. Такой графы не было. Были «Номер», «Дата поступления», «Краткое содержание» и «Куда направлено» — всё, что полагалось по земской инструкции, которую никто с тех пор не менял. Про «Откуда» не спрашивали ни при земстве, ни при Временном правительстве, ни теперь.

Он кивнул, но не ей, а себе, подтверждая, что спросил лишнее, и вписал документ под очередным номером. Дата сегодняшняя. Краткое содержание: «Об отмене частного владения женщинами». Резолюция: пусто. Куда направлено: на рассмотрение бюро.

Рядом с записью лёг штемпель с гербом и словом «Получено» по краю. Бумага ушла в стопку справа, и заведующий канцелярией взял следующую, отчёт о посевной кампании. Ни вопроса, ни заминки. Порядок принял чужой текст и выдал за него номер, оттиск и строку в книге, а больше Августине здесь ничего и не было нужно.

За окном показалось майское солнце, герань тянулась к нему, а в книге входящих под номером сто сорок семь стояла запись о бумаге, которая ниоткуда не поступала и с этой минуты существовала на законных основаниях. Августина запомнила номер и вышла. За её спиной штемпель глухо стукнул по следующему листу, и ещё раз, и стук этот повторялся ровным ходом до самого обеда.

Двадцать восьмого мая зал заседаний набился до отказа. Стулья снесли со всего здания, часть — из рабочего клуба. Ставили их вплотную, локти соседей соприкасались.

За трибуной висел лозунг во всю стену, кумач выцвел, но читался. На столе президиума стоял графин с тёплой водой: лёд в губкоме вышел ещё с прошлой зимы, а нового никто не запас. Окна держали открытыми, и всё, что говорилось внутри, слышала улица. Воздух всё равно стоял спёртый, кисловатый от пота и махорки: шестьдесят человек набились в зал, где обычно рассаживалось сорок.

Августина вышла к трибуне. Руки в перчатках легли на край доски и остались неподвижны. Она открыла папку, разложила листы и начала читать.

— Товарищи. Революция освободила землю от помещика, фабрики — от капиталиста и рабочих — от эксплуататора. Но один вид частной собственности до сих пор остаётся в нашем быту нетронутым. Частная собственность на женщину.

Читала Августина ровно, без подъёмов и спадов голоса, как читают инструкцию к станку. Зал принял этот тон и слушал так же, как слушал бы про нормы отпуска дров. Докладчица отметила, что тон в собрании задаёт тот, кто заговорил первым, и что до сих пор это правило её не подводило.

— Декреты декабря семнадцатого года отменили частную собственность на средства производства. Кодекс законов о труде восемнадцатого года закрепил равные права женщин и мужчин. Формальное равенство ещё не означает освобождения. Женщина остаётся в рабстве у мужа, у семьи и у домашнего очага, у пережитка буржуазного строя, который мешает ей стать полноправным строителем нового общества.

В третьем ряду записывали, перо скрипело ровно и однообразно. В задних рядах кашляли сухо и надсадно, и никто за это не извинялся.

— Мы предлагаем следующее. Все женщины от восемнадцати лет подлежат обязательной регистрации в комиссиях при волисполкомах. Каждая получает справку от завкома или сельсовета о трудовой деятельности и состоянии здоровья. Учреждается фонд народного поколения с ежемесячными отчислениями от заработка всех трудящихся мужчин. Комиссии распределяют женщин сообразно потребностям народного хозяйства и личным склонностям.

Свой ночной текст Августина подавала как директиву из центра, которую остаётся довести до сведения присутствующих, и зал слышал ровно это.

Когда она закончила, в зале стало тихо. Тишина держалась ровно столько, сколько требуется, чтобы понять услышанное и сообразить, что переспрашивать не следует. Потом председательствующий объявил прения, и первым поднял руку Шапошный.

Председатель губпрофсовета встал не торопясь, поправил гимнастёрку и заговорил голосом производственного совещания.

— У меня вопрос по процедуре, товарищ Гильбих. Как оформлять по производству? Кто выдаёт справку, завком или дирекция? И за чьей подписью?

Существа дела вопрос не касался. Шапошного не занимало, правильно ли освобождать женщину от частной собственности, его занимало, какой подписью и на каком бланке это освобождение оформляется. Августина ответила в той же плоскости.

— Справку выдаёт завком. Подпись председателя завкома и секретаря партячейки. Бланки будут утверждены отдельным циркуляром.

Шапошный кивнул и сел, вынул из потёртой папки листок и сделал пометку рядом с такими же пометками со всех прочих совещаний. Карандаш он послюнил, прежде чем писать.

Следующим поднялся Лущик, заведующий губоно, бывший учитель истории. Встал он не сразу — сперва оглядел зал, проверяя, нет ли охотников выступить раньше, и, убедившись, что таких нет, заговорил тихо, перебивая сам себя и оговариваясь.

— Я, конечно, не против, товарищи, идея прогрессивная, это бесспорно, но... Есть некоторые сомнения относительно того, как это будет воспринято на местах. Деревня у нас тёмная, понимаете, народ необразованный, могут понять превратно... Могут подумать, что это вроде... Ну, вы понимаете. Перегибы возможны. Я просто хочу сказать, что нужно действовать осторожно, с оглядкой на местные условия, не торопясь...

Голос его садился с каждой фразой. Пальцы перебирали край пиджака. Зал молчал и смотрел куда угодно, только не на него.

Августина посмотрела на заведующего губоно прямо и подобрала выражение, какое бывает у врача, выслушивающего жалобу на несуществующую болезнь. Чужие лица она перенимала легко и знала, что вежливость действует надёжнее возражения.

— Вы полагаете, товарищ Лущик, что раскрепощение женщины преждевременно?

Лущик заморгал. Губы у него подрагивали, слова шли с трудом.

— Я полагаю, что на местах поймут превратно... — начал он.

— То есть женщина, по-вашему, должна оставаться в собственности мужа ещё некоторое время, — Августина не повысила голоса. — До какого именно года?

В зале рассмеялись. Один короткий смешок, оборвавшийся раньше, чем на него успели обернуться, но в общей тишине его хватило, чтобы Лущик вздрогнул.

Года у него не было. Ни года, ни месяца, ни срока, который можно было бы назвать вслух и не оказаться при этом дураком. Он стоял и молчал, и Августина не стала помогать ему. Становилось яснее, что заведующий губоно возражает против самой перемены, а не против пунктов, и что за ним ничего нет.

Тюрин, сидевший в президиуме, не поднял глаз от стола и произнёс одну фразу, тихо, но в тишине зала её услышали все.

— Товарищ Лущик мыслит категориями мещанского быта.

Августина отметила и это. Предгубисполкома торопился высказаться вторым, но не первым, и выбрал сторону раньше, чем понял, что именно поддерживает.

Выступать больше никто не захотел. Лущик сел, побледневший, и до конца заседания не поднял головы. Прения кончились, оставалось голосование, и в его исходе Августина уже не сомневалась: возражать было некому и нечем.

Ещё один деловой вопрос задал Ястребицкий. Заведующий губздравом поднялся, снял пенсне со шнурка, протёр его и спросил о венерических болезнях, не идеологически, а по медицинской части: как быть с осмотрами, кто их будет проводить и какие критерии годности. Августина ответила, что осмотр обязателен для всех перед регистрацией, проводить его будут врачи губздрава, а критерии те же, какие приняты при поступлении на работу.

Ястребицкий занёс ответ в блокнот дословно, как заносил всякое полученное указание последние двадцать лет, и сел. Августина отметила, что слово «годность» применительно к женщинам губернии не вызвало в зале ни одного движения.

Проголосовали единогласно. Руки поднимались одна за другой, от президиума до задней стены, ни против, ни воздержавшихся не оказалось.

Слепцов поднял руку вместе со всеми. Смотрел он при этом не на президиум и не на трибуну, а на зелёное сукно перед собой. В протоколе это будет выглядеть просто: принято единогласно, и его фамилия войдёт в число принявших решение наравне с прочими. Рука поднялась ровно и без усилия. Когда остальные уже опустили свои, его ещё стояла дольше, чем требовалось, и опустилась медленно.

После заседания на лестничной площадке курили двое. Один, в потёртом пиджаке, разминал табак пальцами. Другой, постарше, с сединой на висках, прислонился к подоконнику и смотрел во двор.

— Ты чего голосовал-то?

Тот, что постарше, затянулся и выпустил дым ровной струйкой.

— А ты чего?

Первый не ответил. Пожал плечами, докурил, бросил окурок в жестяную банку на подоконнике и вышел, не прощаясь. Второй докурил свою и ушёл следом.

На площадке остался запах махорки и стук шагов по мраморным ступеням, который скоро стих.

Тридцатого мая «Известия» вышли с заголовком на всю первую полосу: «ОСВОБОЖДЕНИЕ ЖЕНЩИНЫ — ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЭТАП РЕВОЛЮЦИИ». Под заголовком стояла передовая за подписью «А. Грозовой».

Слог этот Гнездилов вырабатывал годами, читая Коллонтай и Арманд и рассчитывая, что стихи его однажды возьмут в центральные газеты. Первую в жизни передовую он писал всю ночь, а утром перечитал её семь раз и остался доволен шестью местами из семи.

«Товарищи! Революция, сокрушившая старый мир, не может остановиться на полпути. Она должна дойти до самого основания, до самых корней старого быта, до тех тёмных углов, где ещё прячется частнособственнический инстинкт, выдающий себя за любовь, за семью и за священные узы брака...»

И так далее, на три колонки: восклицательные знаки, цитаты из Ленина, риторические вопросы с ответами на них и обещание свободы для женщины, какая есть у рабочего на национализированной фабрике.

Рядом шёл полный текст декрета. Четыре страницы, написанные ночью в угловом кабинете, легли на газетную бумагу тем же шрифтом, каким печатали сводки о посевной. Номер, дата, подпись секретаря губкома, всё на месте. Подписи Августина не ставила, документ числился входящим, а не исходящим, но в наборе разницы не было видно, и в губернии никто не стал сверять газету с журналом.

В типографии на Троицкой пахло горячим металлом, краской, бумажной пылью и махоркой. Плоскопечатная машина шла без остановки, и от грохота дрожали стёкла.

Сразу после утреннего тиража на ней стали печатать бланки регистрации, о которых спрашивал на пленуме Шапошный: фамилия, имя, отчество, возраст, место работы, семейное положение, состояние здоровья, внизу место для двух подписей и печати. Ничего, что могло бы вызвать затруднение при заполнении.

Наборщики паковали ещё тёплые листы в пачки по пятьдесят штук. Для них это были буквы, строки и абзацы, которые нужно отпечатать и сдать в срок. Содержание касалось их постольку-поскольку. Пальцы у всех были в краске до второй фаланги, и краска не отмывалась щёлоком.

Сопроводительное письмо волисполкомам принесли Тюрину на подпись к вечеру. Секретарша положила бумагу на стол и спросила, не желает ли он ознакомиться с текстом. Спрашивала она это всегда и обо всех бумагах.

Тюрин не поднял глаз. Он подписывал отчёт по углю, и рука шла сама, выводя размашистый росчерк.

— Решение бюро уже принято.

Росчерк лёг на письмо, и оно отправилось в стопку готовых. Секретарша убрала его в папку и вышла, притворив за собой дверь.

За двадцать лет службы предгубисполкома выучился не читать того, что уже решено. Прочитанное потом труднее забыть, а забывать ему приходилось часто.

Письмо ушло вниз, в канцелярию. Евстигней Палыч поставил на нём штемпель и вписал в журнал исходящей корреспонденции. Наутро его развезут по волисполкомам губернии, начиная с Заволочного, а те разошлют дальше, по сельсоветам и заводским комитетам — до людей, которым декрет предстоит исполнять.

Второго июня в канцелярии зазвонил телефон. Евстигней Палыч снял трубку и ответил, что справок по телефону не даёт и что запрос надлежит прислать телефонограммой. Немного погодя телефон зазвонил снова. Потом ещё раз.

Звонили все три раза из Заволочного уезда и по одному и тому же делу. Между звонками проходило ровно столько, сколько нужно, чтобы на другом конце провода обсудить полученную бумагу, растеряться, попробовать разобраться самим и потом снова взяться за трубку.

Первую телефонограмму принёс курьер, мальчишка лет пятнадцати. Он влетел, запыхавшись, сунул Евстигнею Палычу смятый клочок и умчался, не дождавшись ответа. Почерк на кло