Когда молчат гетеры

Когда на доске появился окончательный список, в первые минуты Ольга не могла протолкнуться к нему через толпу. А когда наконец увидела свою фамилию в числе принятых, не поверила глазам. Перечитала несколько раз, водя пальцем по строчкам, пока какая-то девушка, не поступившая, не оттолкнула её от списка с яростным: «Насмотрелась уже, счастливица».

Мать встретила новость о поступлении неожиданно. Не с радостными восклицаниями, не с гордыми поздравлениями, а с тихими слезами и долгим, крепким объятием. Потом достала из шкафа бутылку кагора, который берегла для особых случаев, разлила по маленьким рюмкам и сказала:

– За твоего отца, Олюшка. Он бы гордился. Он всегда говорил, что у тебя говорящие глаза.

Это был один из редких моментов, когда мать говорила об отце в настоящем времени, словно он просто вышел и сейчас вернётся. И Ольга, глядя на неё через край рюмки, вдруг увидела, как она постарела за эти годы – морщины вокруг глаз, ранняя седина, которую не пыталась скрыть, руки, огрубевшие от тяжёлой работы и постоянной стирки. Но глаза – те самые, смотревшие с довоенной фотографии, – оставались такими же ясными и живыми.

Годы учёбы пролетели как один день. Занятия с утра до вечера, изнурительные репетиции, бесконечные этюды, уроки сценической речи, пластики, грима. Ольга приходила домой затемно, падала в постель без сил, а утром снова бежала на занятия, часто не позавтракав. Мать молча собирала ей свёрток с хлебом и кусочком колбасы или сыра, вкладывая записки: «Поешь, не голодай», «Надень шарф, на улице холодно», «Я горжусь тобой». Эти записки Ольга хранила в отдельной шкатулке, перечитывая в минуты усталости и сомнений.

Точно в прошлой жизни она сыграла первую серьёзную роль – Нину Заречную в отрывке из «Чайки». Педагоги хвалили, однокурсники уважительно поглядывали, а один из профессоров – тот самый Елдашкин, чьи руки теперь вызывали у неё такое отвращение, – впервые обратил на неё внимание.

– У вас есть та особая чуткость, Литарина, – сказал он после показа, задержав её в пустом зале. – Та тонкость нервной организации, которая отличает настоящую актрису от просто исполнительницы. Вам нужно развивать этот дар.

Тогда его слова казались признанием таланта, профессиональной оценкой, за которой не стояло ничего, кроме заинтересованности педагога в способной ученице. Только позже Ольга поняла, что уже тогда началось то, что привело её на дачу Кривошеина – сначала особое внимание на занятиях, потом индивидуальные консультации, потом приглашения на закрытые читки пьес, где собирались «нужные люди».

Мать не дожила до её выпуска из студии. Сердце, изношенное годами непосильной работы и постоянных тревог, остановилось внезапно – в обычный весенний вечер, когда она варила борщ на кухне. Соседка, услышав звук упавшего тела, прибежала первой. Ольгу срочно вызвали с репетиции, но было уже поздно.

Комната, в которой прошло всё её детство, вдруг стала пустой и гулкой, несмотря на те же знакомые предметы. Ольга ходила по ней, касаясь вещей матери – старой шали, очков в потёртом футляре, чашки с отбитой ручкой, из которой та всегда пила чай, – и не могла поверить, что больше никогда не услышит её голоса, не почувствует её руки, поправляющей воротник пальто перед уходом.

На похороны пришёл весь двор, все соседи по коммуналке, сослуживцы из райкома. Стоя у могилы, Ольга ощущала пустоту за спиной, как холод, от которого не спасал даже тёплый весенний день. Мать так и не увидела её настоящего успеха, не узнала, что дочь после выпуска получила приглашение в труппу театра имени Вахтангова.

Жизнь в театре началась с малых ролей – горничных, крестьянок, случайных прохожих. Ольга не жаловалась, понимая, что так начинали многие. Работала с полной самоотдачей, подмечая мельчайшие детали, превращая эпизодические роли в запоминающиеся образы. Коллеги уважали её за профессионализм, режиссёры начали примечать.

И всё же, глядя на фотографию родителей на фоне театра Вахтангова, Ольга чувствовала не только горечь несбывшихся надежд, но и странную решимость. Может быть, именно потому, что эта комната помнила другую жизнь – жизнь, в которой были принципы, достоинство, вера в лучшее, – она не могла окончательно смириться с тем, чем стала. Где-то глубоко внутри, за всеми слоями цинизма и усталости, всё ещё жила та девочка с «говорящими глазами», которая верила, что искусство может изменить мир к лучшему.

Желудок напомнил о себе глухим урчанием. Ольга не помнила, когда ела в последний раз – вчера днём перед репетицией? На даче Кривошеина еду почти не подавали, только коньяк, шампанское и изредка канапе на хрустальных блюдах. Настоящее угощение для «гетер» предполагалось другим, и от этой мысли к горлу подступила тошнота. Ольга с усилием поднялась с кровати. Нужно выйти в булочную – дома не осталось ни крошки, а до зарплаты ещё четыре дня.

Она медленно оделась, выбирая самые простые вещи. Старая фланелевая блузка с потёртым воротничком, тёмно-синяя юбка, тёплые шерстяные чулки – от собственного отражения не осталось ничего общего с той накрашенной, завитой женщиной, что выходила из «Победы» несколько часов назад. Поверх набросила серое пальто, которое перешили из отцовского ещё в войну. Оно износилось на локтях и манжетах, но всё ещё хранило тепло, а вытертый воротник можно было поднять, пряча лицо от холода и любопытных взглядов.

Ольга на мгновение замерла перед зеркалом. Из мутного стекла на неё смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Она привычным жестом сделала пробор, собрала волосы в скромный узел на затылке. Ни тени косметики. Вот и хорошо – сейчас хотелось быть невидимой.

Таз с грязной водой всё ещё стоял посреди комнаты. Ольга наклонилась, подхватила его и, осторожно ступая, понесла к выходу. Дверь открылась бесшумно – она сама смазывала петли подсолнечным маслом, чтобы не беспокоить соседей и не привлекать внимания поздними возвращениями. В коридоре никого. Только из-за двери Геннадия доносилось приглушённое бормотание радио – диктор с оптимизмом рапортовал о перевыполнении плана на угольных шахтах Донбасса.

Ольга быстро проскользнула на кухню, вылила воду в раковину, сполоснула таз и вернулась в комнату. Удача сопутствовала ей – никто не попался на пути. Она поставила таз на место под кроватью, накинула платок, взяла авоську и тощий кошелёк с последними рублями.

Январская Москва встретила порывом ледяного ветра. Ольга на секунду задержалась на крыльце, втягивая голову в плечи, а затем решительно двинулась к булочной на углу Садово-Спасской. Снег, выпавший ночью, уже утратил чистоту, превратившись в серую кашу под ногами прохожих. Город жил своей обычной жизнью – гудели автомобили, звенели трамваи, спешили на работу люди в тёмных пальто и ушанках, с портфелями и авоськами. Воздух пах дымом и бензином. На углу из деревянного лотка полная продавщица в белом халате торговала горячими пирожками с капустой, и дразнящий аромат заставил Ольгу ускорить шаг.

У булочной уже выстроилась небольшая очередь – в основном женщины, укутанные в платки, с красными от холода руками. Ольга пристроилась в конец. Перед ней стояла худенькая старушка в пальто, перешитом из солдатской шинели, с потёртой кошёлкой.

– Говорят, батоны не завезли, – обратилась старушка, повернув морщинистое лицо. – Только чёрный и белый кирпичом. А так хотелось внуку гостинец.

– Да, зимой с поставками всегда хуже, – вежливо ответила Ольга, стараясь не втягиваться в разговор.

Очередь двигалась медленно. В такие моменты, стоя среди обычных советских граждан, Ольга особенно остро чувствовала раздвоенность своей жизни. Днём – обычная девушка, каких тысячи в Москве, с пустым кошельком и стоптанными туфлями. Ночью – «античная гетера» на даче Кривошеина, под пьяными взглядами партийных бонз. И кто из них настоящая? Иногда ей казалось, что настоящей уже давно нет, а осталась лишь маска, прилипшая к лицу так прочно, что стала неотличима от кожи.

Наконец подошла её очередь. Полная продавщица в белом халате и накрахмаленной наколке устало посмотрела:

– Вам чего?

– Буханку чёрного, пожалуйста.

Хлеб оказался тёплым, только из печи. Ольга прижала его к груди, чувствуя, как тепло проникает сквозь бумагу и пальто. Что-то домашнее и настоящее было в этом ощущении, и на мгновение стало спокойнее. Простые вещи, простые радости – вот что держало её на плаву.

Обратная дорога заняла больше времени – усталость навалилась с новой силой, ноги вязли в снежной каше. Подъём по лестнице на второй этаж отозвался болью в коленях. Ольга остановилась перед своей дверью, достала ключ и замерла. Изнутри доносились звуки – лёгкий скрип половицы, шорох бумаги. Кто-то был внутри.

Она осторожно повернула ключ и толкнула дверь. В комнате, у письменного стола, стоял Лёва Поспелов, сын Аллы Георгиевны.

– Лёва? – Ольга не смогла скрыть удивление. – Что ты здесь делаешь?

Молодой человек вздрогнул, словно его поймали за чем-то предосудительным. На узком лице отразилось сразу несколько эмоций – смущение, радость, испуг.

– Ольга! Я… я твою лампу починил. Ту, что на столе, – он показал на настольную лампу с зелёным абажуром, которая уже несколько дней не работала. – Мама сказала, что ты жаловалась.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, руки испачканы чернилами – видимо, сразу после ночной смены в типографии. Лицо осунулось от усталости, глаза покраснели от недосыпа. Непослушные тёмные волосы торчали во все стороны.

– Спасибо, – Ольга закрыла за собой дверь, пытаясь сдержать раздражение. Она ценила своё уединение, а Лёва вторгся в её пространство без спроса. Но он всегда был таким – услужливым до навязчивости, особенно по отношению к ней.

– Проводка в патроне перегорела, – торопливо объяснял он, показывая на лампу. – Я заменил, теперь должно работать. И ещё…

Лёва порылся в кармане потёртого пиджака и достал небольшой свёрток в газетной бумаге.

– Это тебе. Сахар. Настоящий, кусковой. Мне в типографии дали за ударную работу, – он протянул свёрток, и Ольга заметила, как дрожат его пальцы.

Стыд и благодарность смешались в ней поровну. Она знала, что сахар – роскошь, особенно кусковой. Знала, что Лёва мог отнести его матери, которая любила сладкий чай. Знала, что это для него жертва. И всё же приняла свёрток – сахар действительно был нужен.

– Спасибо, Лёва. Не стоило волноваться.

– Что ты, какое волноваться, – он смущённо улыбнулся, обнажив чуть кривоватые, но удивительно белые зубы. – Мне в радость.

Он стоял посреди комнаты, явно не решаясь уйти, но и не находя слов. Взгляд скользил по полу, по книжным полкам, по занавескам – куда угодно, лишь бы не встретиться глазами с Ольгой.

– Хочешь, я тебе чаю заварю? – внезапно предложил он. – У меня как раз керосинка свободная.

– Спасибо, но я очень устала, – ответила Ольга, снимая пальто и вешая его на крючок за дверью. Поставила буханку хлеба на маленький столик у окна. – Может, в другой раз.

Лёва кивнул с тем особым почтением, которое она научилась распознавать и использовать. Его преданность была щитом, отгораживающим её от назойливого внимания других соседей. Пока вся коммуналка знала, что он безответно влюблён в актрису Литарину, никто не задавал лишних вопросов о том, куда она пропадает.

– Хочешь, я тебе ещё что-нибудь починю? – спросил он, окидывая взглядом комнату.

– Не сейчас, Лёва, – мягко, но решительно сказала Ольга. – Ты же с ночной смены, тебе отдыхать нужно.

– А, это ничего, – он махнул рукой, задев стопку книг на краю стола. Книги покачнулись, Лёва едва успел их подхватить. – Я привык. У нас в типографии иногда по двое суток работаем, когда срочные заказы. Вот недавно «Правду» перепечатывали из-за опечатки в речи Хрущёва. Весь тираж – под нож, а нам – новый набирать. Так мы…

Он замолчал, увидев, как Ольга устало опустилась на край кровати.

– Прости, я тебя утомил.

– Нет, что ты, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась тусклой. – Просто сегодня был сложный день.

– В театре? – осторожно спросил он, и в голосе прозвучало искреннее участие. – Новая роль?

Ольга кивнула, хотя никакой новой роли не было. Театр был единственной частью её жизни, о которой она могла говорить. О второй – вечерах у Кривошеина, холодных руках Елдашкина, страхе за Алину и её мать – об этом она не могла молвить ни слова.

Лёва слегка ободрился, приняв её кивок за желание продолжить разговор.

– А что за спектакль? Что-то новое? Я слышал, в Вахтангове «Иркутскую историю» ставят. Тебе бы роль той девушки, что на стройке работает, очень подошла. У тебя бы здорово получилось.

Ольга снова кивнула, чувствуя, как усталость наваливается тяжким одеялом. Она не хотела быть грубой – Лёва был одним из немногих искренних людей в её жизни. Его чувства, пусть наивные и безответные, были настоящими, в отличие от фальшивых восторгов Кривошеина или липких комплиментов профессора.

– Лёва, спасибо за лампу и сахар, – сказала она, вставая. – Но мне правда нужно отдохнуть. Может, завтра поговорим?

Он сразу понял и отступил к двери.

– Конечно, Оль. Отдыхай. А если что нужно – просто скажи.

Его глаза за стёклами очков смотрели с той собачьей преданностью, которая иногда трогала, а иногда раздражала. Но сегодня Ольга чувствовала только благодарность за простую доброту, не требующую ничего взамен.

– Как прошёл твой день? – спросил он у самой двери.

Перед глазами промелькнули картины ночи в Валентиновке: белые простыни-туники, запах коньяка, шёпот Елдашкина, крик Елены Морозовой, когда её уводили.

– Ничего особенного, – выдавила Ольга. – А у тебя?

– Да тоже, – он пожал плечами. – Работа… потом лампу твою починил. Обычный день.

И в этих словах была такая простота, такая нормальность, что Ольге захотелось, чтобы её дни тоже были такими – обычными, полными простых забот, без страха и унижения.

– Тогда до завтра, – она слегка улыбнулась.

Лёва замер, глядя на улыбку, потом кивнул и вышел, чуть не запнувшись о порог.

Ольга проснулась так внезапно, словно кто-то выдернул её из глубины сна. Комната тонула в темноте. Лишь слабый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь щель между занавесками, рисуя бледную полосу на полу. Она лежала, боясь шевельнуться, с отчётливым ощущением, что в комнате кто-то есть. Сердце сразу забилось часто, кожа покрылась мурашками, хотя под одеялом было тепло.

За окном стояла глубокая ночь – та самая, когда спят даже самые закоренелые полуночники, когда стихает городской шум и каждый звук кажется неестественно громким. Ольга прислушалась, затаив дыхание. В квартире царила тишина, изредка нарушаемая привычными звуками – потрескиванием половиц, поскрипыванием труб, тиканьем часов на комоде. Но среди этих знакомых звуков ей почудилось что-то ещё – то ли сдержанное дыхание, то ли едва уловимое движение возле шкафа.

«Показалось», – попыталась убедить себя Ольга, но тело, натренированное годами актёрской практики чувствовать малейшие изменения в пространстве, не поддавалось уговорам разума. Она медленно повернула голову, пытаясь рассмотреть тёмные углы комнаты. Темнота казалась плотной, осязаемой, словно дышала. Или это дышал кто-то, скрытый в ней?

Часы на комоде показывали начало третьего. Если встать и включить свет, подумала Ольга, всё прояснится – либо страхи окажутся напрасными, либо… На этом мысль обрывалась, не в силах достроить альтернативу.

Приняв решение, она осторожно, стараясь не производить резких движений, села в постели. Одеяло соскользнуло с плеч, холодный воздух обжёг кожу сквозь ночную сорочку. Левой рукой Ольга нащупала край прикроватной тумбочки, где должны были лежать спички. На ощупь нашла коробок, бесшумно взяла его, готовясь чиркнуть спичкой и зажечь свечу, которую всегда держала рядом на случай перебоев с электричеством.

Пальцы сжали коробок, но в этот момент что-то изменилось в темноте. Словно тень отделилась от стены и двинулась к ней – тёмный силуэт, угадываемый скорее внутренним зрением, чем глазами. Ольга замерла, сжимая спички, не в силах сделать ни единого движения. Паралич длился лишь долю секунды, но за это время тень успела приблизиться вплотную к кровати.

Инстинкт самосохранения сработал раньше сознания. Ольга резко отпрянула к стене, одновременно попытавшись чиркнуть спичкой. Дрожащие пальцы не слушались, спичка сломалась, не успев вспыхнуть. В следующее мгновение чьи-то руки с нечеловеческой силой схватили её за плечи и швырнули обратно на постель.

Тяжёлое тело навалилось сверху, руки в кожаных перчатках нащупали шею. Ольга попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Пальцы сжимались на шее, перекрывая доступ воздуха. Перед глазами поплыли красные пятна, в ушах зашумела кровь.

В отчаянной попытке освободиться она ударила нападавшего коленом, но попала в пустоту. Зато руки оказались свободны, и Ольга вцепилась в запястья душителя, пытаясь оторвать их от горла. Ногти впились в кожу перчаток, но хватка не ослабевала.

От нападавшего пахло табаком, кожей и чем-то химическим, похожим на проявитель для фотографий. Лица в темноте было не разглядеть – лишь тёмный силуэт и ощущение холодного, расчётливого намерения убить.

В момент смертельной опасности время замедлилось, сознание работало с удивительной ясностью, но мысли метались хаотично. Лицо нападавшего скрывал мрак, мотивы – тоже. Это мог быть кто угодно: обычный вор, спутавший этажи, сумасшедший, выслеживающий молодых женщин, или даже пьяный сосед. Пальцы на горле сжимались всё сильнее, а она не могла связать происходящее ни с одним из своих страхов.

Лёгкие горели от нехватки кислорода. В отчаянной попытке спастись Ольга нашарила на тумбочке что-то тяжёлое – подсвечник, который мать привезла когда-то из санатория в Крыму. Сжала его в кулаке и с силой ударила нападавшего по голове.

Удар пришёлся по касательной, но хватка на мгновение ослабла. Этого хватило, чтобы Ольга смогла сделать судорожный вдох и закричать – громко, отчаянно, как кричат персонажи в пьесах, когда никакие слова уже не имеют смысла.

Нападавший отпрянул, а затем с новой силой обрушился на неё, теперь уже прижимая к горлу не пальцы, а предплечье – классический удушающий приём. Ольга продолжала кричать, извиваться, бить нападавшего всем, что попадало под руку – подушкой, книгой с тумбочки, собственными локтями и коленями.

Где-то за стеной послышался встревоженный голос Аллы Георгиевны, затем торопливые шаги. Дверная ручка повернулась, но дверь была заперта.

– Ольга! Что там у тебя? Открой! – голос соседки звучал приглушённо, но в нём явно слышалась тревога.

Нападавший на мгновение замер, словно оценивая ситуацию, а затем с новой яростью продолжил душить жертву. Ольга уже начала терять сознание, когда снаружи раздался грохот – кто-то с силой ударил в дверь. Ещё удар, ещё – и старый замок не выдержал. Дверь распахнулась, впуская полоску света из коридора.

На пороге стоял Лёва – растрёпанный, в наспех накинутом халате поверх нижнего белья. Глаза расширились от ужаса, когда он увидел тёмную фигуру, склонившуюся над Ольгой.

– Что вы делаете?! – крикнул он и бросился вперёд без малейшего колебания.

Нападавший встретил его готовым – удар локтем пришёлся Лёве в солнечное сплетение, но молодой печатник, несмотря на худобу, оказался крепче, чем выглядел. Он покачнулся, но не упал, а вцепился в полы тёмного пальто.

Между мужчинами завязалась отчаянная борьба. Они сцепились, катаясь по полу, опрокидывая стулья и натыкаясь на мебель. Ольга, хватая ртом воздух, сползла с кровати и на четвереньках добралась до выключателя.

Комнату залил резкий электрический свет. Теперь она могла рассмотреть нападавшего – мужчина средних лет в тёмном пальто, с лицом, наполовину скрытым шарфом. Только глаза – холодные, тёмные – были видны в узкой щели между шарфом и низко надвинутой шапкой.

Лёва, воспользовавшись секундным замешательством противника, нанёс удар в челюсть. Нападавший пошатнулся, но устоял, а затем резко метнулся к столу Ольги, где стояла массивная чернильница из бронзы, подарок кого-то из театральных коллег.

Схватив тяжёлый предмет, нападавший с размаху обрушил его на голову Лёвы. Раздался глухой звук удара, и молодой человек рухнул на пол. Из раны на виске тонкой струйкой потекла кровь, смешиваясь с чернилами из разбитой чернильницы.

Ольга закричала снова – теперь уже не от страха за себя, а от ужаса при виде Лёвы, распростёртого на полу. Крик, кажется, прорвал плотину – в коридоре послышались голоса других соседей, топот ног, встревоженные восклицания.

Нападавший, поняв, что теряет время, резко развернулся и бросился не к двери, а к окну. В два удара выбил раму, расшатанную годами и с трудом закрывавшуюся даже в лучшие времена. Осколки стекла брызнули во все стороны, холодный январский воздух ворвался в комнату.

Ольга, всё ещё ошеломлённая, увидела, как тёмная фигура на мгновение замерла на подоконнике, а затем прыгнула вниз. Второй этаж – не смертельная высота, но достаточно опасная. Она бросилась к окну и увидела, как человек, нелепо взмахнув руками, приземлился в сугроб, неуклюже перекатился, поднялся и, прихрамывая, побежал прочь, в сторону тёмных дворов, где его уже невозможно было различить.

В комнату вбежала Алла Георгиевна, за ней – взлохмаченный Геннадий в майке, несмотря на мороз, и несколько других соседей.

– Господи, что тут… Лёвушка! – закричала Алла Георгиевна, увидев сына на полу в луже крови и чернил.

Ольга опустилась на колени рядом с Лёвой, осторожно приподняла его голову. Рана выглядела страшно, но, кажется, была не слишком глубокой. Кровь уже начала останавливаться, запекаясь по краям.

– Надо вызвать скорую, – сказала она, чувствуя, как дрожит голос.

– Уже побежали к автомату, – ответил Геннадий, оглядывая разгромленную комнату. – Что произошло-то? Кто это был?

Ольга покачала головой, потянувшись к горлу, где наливались синяки от пальцев нападавшего.

– Не знаю, – прошептала она. – Вор, наверное.

– А что у тебя красть-то? – недоверчиво хмыкнул сосед, окидывая взглядом скромное убранство комнаты.

Лёва застонал и приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным.

– Оля… ты в порядке? – первые слова были о ней, не о себе.

– Тихо, сынок, лежи спокойно, – Алла Георгиевна гладила его по волосам, стараясь не касаться раны. – Скорая сейчас приедет.

– Он… убежал? – Лёва попытался приподняться, но мать удержала его.

– В окно выпрыгнул, чтоб ему пусто было, – проворчал Геннадий. – Ничего, милиция разберётся.

Ольга почувствовала, как холодеет внутри. Милиция, протоколы, вопросы… Ещё накануне она была на даче Кривошеина, в компании высокопоставленных партийных работников, включая министра Александрова. Что, если ночной визит как-то связан с тем, что произошло там? С арестом матери Алины? С её присутствием в качестве свидетельницы?

Соседка накинула на плечи Ольги шаль.

– Бледная совсем, – приговаривала она. – Надо бы валерьянки или чего покрепче.

Ольга не отвечала, глядя перед собой, но не видя ничего, кроме тех холодных, расчётливых глаз в щели между шапкой и шарфом. Кто это был? Человек Кривошеина? Сотрудник КГБ? Или случайный грабитель, решивший, что в комнате молодой актрисы можно поживиться?

Где-то вдалеке послышался вой сирены – скорая или милиция, а может, и то, и другое. Ольга сидела на полу рядом с раненым Лёвой, держала его за руку и чувствовала, как внутри нарастает ужас. Не от нападения – хотя и от этого тоже, – а от понимания, что двойная жизнь теперь угрожала не только ей, но и тем, кто рядом. Тем немногим, кто относился к ней с искренней заботой, не требуя ничего взамен.

Взгляд остановился на выбитом окне, за которым чернела январская ночь. Сколько ещё таких ночей впереди? И сколько людей могут пострадать, прежде чем эта история закончится?