Ярославль. Городские прогулки

Вскоре губернские ведомости сообщили: «Заложили прекрасный Гостиный двор… имеющий в себе 155 лавочных номеров и окруженный со всех сторон широкою галереей с колоннами ионического ордера».

Правда, не обошлось без вмешательства стихии. «27 декабря 1831 года… торговцы суровского, панского и мелочного рядов единодушно перебрались во вновь взятые и прекрасно отстроенные лавки, а в следующем году то же сделали и торговцы кожевенного ряда. Таким образом, Гостиный двор занят был весь и вполне достиг настоящего своего назначения. Градская дума получала с него до 20 000 рублей ассигнациями годового дохода… – писало «Историческое обозрение Ярославского общественного Гостиного двора». – В ночь с 14 на 15 мая 1835 года, этот Гостиный двор сделали жертвою пламени, огонь распространился с невероятною скоростью, охватил весь корпус, угрожал, вместе с тем, истребить и старый Гостиный двор, много постоялых дворов и прочие окружающие здания. По величайшим усилиям пожарной команды и бесчисленного множества жителей спасены все соседние здания, от Гостиного же двора, по прошествии 4 часов, остались, исключая находящийся в середине его отдельный небольшой полукруглый корпус, одни только обгорелые стены и колонны…

Граждане, принявшие на себя отстройку Гостиного двора, с радостью и усердием приступили к устройству взятых ими лавок. Работа шла с необыкновенною скоростью и успехом, так что по прошествии 5 месяцев в совершенно новой красе возник из пепла».

Торговые ряды, в первую очередь прекрасная ротонда, безусловно, стали украшением города. Однако, по свидетельству И. С. Аксакова, ярославские предприниматели лучше от этого не стали: «Меня поразил вид здешнего купечества, оно полно сознания собственного достоинства, т.е. чувства туго набитого кошелька. Это буквально так… На всем разлит какой-то особенный характер денежной самостоятельности, денежной независимости… Бороды счастливы и горды, если какой-нибудь его „превосходительство“ (дурак он или умен – это все равно) откушает у него, и из-за ласк знатных вельмож готовы сделать все, что угодно, а уж медали и кресты – это им и во сне видится».

Торговля же шла на широкую ногу. В описании Ярославля, составленном в 1802 году, подробным образом перечислялось: «Вывозятся из города следующие продукты: мука ржаная, крупчатая и подрукавная, горох, толокно, солод, семя льняное и конопляное, живая и приколотая рыба; с фабрик – скатерти, салфетки, нахтыши, канифас, каламенки, тики, бебуреты, дрели, полотна, фламские и ревендучные; разная бумага, александрийская и полуалександрийская, писчая, картузная, шпалерная, оберточная и политурная; шелковые кружева, платки, штофы, канле, гарнитуры, тафта, перюсень, парча, гризет, канават; с заводов – синий купорос, разные выделанные кожи, юфть, медный и железный деланный товар и прочее – всего по цене примерно до миллиона рублей».

Где нынче ярославский канифас? Где бубереты? Юфть? Даже простой полуалександрийской бумаги не сыщешь.

* * *

А торговали в городе и вправду чем угодно. И в главной городской газете попадались подчас неожиданные объявления: «Отпечатанная в Ярославской губернской типографии книжка под названием „Стихотворения П. П.“ поступила в продажу. Молодой талант, не объявляя ни малейшего притязания на славу, конечно, не будет иметь недостатка в поощрении от любителей просвещения. Представляя опыт стихотворений г. П. П. на суд благомыслящего снисхождения опытной публики, редакция губернских ведомостей с удовольствием берет на себя обязанность довести о новой книжке до сведения публики и приглашает желающих иметь оную, адресоваться прямо в редакцию, которая приятным долгом сочтет удовлетворять требованиям немедленно, с возможною аккуратностью, цена на книжку 25 копеек серебром, с пересылкою во все места 30 копеек серебром. Имена удостоивших внимания г. сочинителя напечатаны и розданы будут всем и подписавшимся на получение книжки стихотворений».

Дальнейшая судьба подобных книг более-менее ясна. Томик стихов таинственного сочинителя П. П. приобретался либо в подарок, либо просто так, по глупости. Затем он какое-то время пылился на полочке, этажерке или конторке, потом относился в торговые ряды и за копейки сдавался букинисту. Тот продавал произведение молодого стихотворца чуть дороже, однако ж все равно за копейки.

После чего томик шел на курево.

* * *

Среди ярославских купцов попадались личности незаурядные. Вот, например, воспоминания современника о некоем С. А. Серебреникове: «Купец Серебреников был одним из почтеннейших исследователей старины. Писать он начал еще с сороковых годов, что и продолжал до 1861 года включительно, так что если б собрать воедино все им написанное, то составился бы порядочный том.

Печатал сочинения отдельными брошюрами в здешних губернских ведомостях, в чтениях московского исторического общества и в ярославском литературном сборнике, который он вместе со священником Тихомировым издавал в 1849 и 1850 годах… Достоинство его оригинальных статей неодинаково, смотря по тому, касаются ли они древностей церковных или нецерковных. Из них последние уступают первым, потому что древностей нецерковных сохранилось меньше, чем церковных, и потому что автор для исследования таких вещей не имел соответственного образования; статьи же его о церковных древностях не только замечательны, но большею частию имеют отличительное и капитальное достоинство, так что последующие сочинения очень малое могли прибавить к сведениям Серебреникова и почасту состоят не более как в простой компиляции исследований этого купца…

В последние годы Семен Алексеевич так слаб физически и морально, что не только не стал ничего писать, но и прекратил всякие сношения с ученым и литературным миром и, наконец, закончил дела несчастной несостоятельностью».

Такая вот печальная судьба сегодня безнадежно позабытого предпринимателя и краеведа. Гораздо лучше было тем, кто всякие художества успешно совмещал с торговлей. А лучше, чтоб художества именно про торговлю и повествовали. Этому принципу, к примеру, следовал купец Ф. Н. Слепушкин, сочинявший следующие вирши:

Сначала был мой капиталЛишь только на полпуда груши.Лоток, безмен себе достал.Пустился в торг – не бить баклуши.

Налицо и удовлетворение поэтических амбиций, и реклама. Недаром именно лихой Слепушкин, а не бедный Серебреников пользовался симпатией у власти. Сам министр просвещения, президент Академии наук А. С. Шишков послал ему письмо: «Академия с удовольствием и не без удивления к природным дарованиям твоим нашла оное весьма хорошим как по изящному вкусу и благонравию, так равно по простому, по благородному слогу и чистому языку, сельским описаниям приличному; а притом ведая, что ты при должном попечении о семействе своем, не отставая никогда от занятий, состоянию твоему сродных, научился также самоучкою живописному искусству и добрым поведением своим от многих заслужил похвалу – состоящую в средней золотой медали с надписью: „Приносящему пользу русскому слову“. Препровождая к тебе оную от лица академии, желаю, чтобы ты, достигши до глубокой старости, обретал заслугами и честолюбием своим к чести отечественных наук и художеств большее на себя внимание».

К медали прилагалось 50 рублей в твердой валюте – золотых червонцах. Семену Серебреникову о подобной сумме даже не мечталось.

* * *

Но в большинстве своем ярославские купцы не слишком-то стремились к экспериментаторству. Жизнь вели размеренную, скучноватую и без затей. Единственная радость – чаепитие. Один из здешних подмастерьев, уже упомянутый С. В. Дмитриев описывал режим своих работодателей: «Хозяева пили чай и уходили утром в лавку; затем вставали женщины-хозяйки и тоже пили чай. Ольга Александровна выходила ежедневно за обедню, но к женскому чаю поспевала. В час дня обедал Константин Михайлович. В два часа – Геннадий Михайлович. Оба обедали в темной комнате рядом с кухней и после обеда уходили опять в лавку. Часа в 3—4 обедала женская половина. Около шести часов хозяева возвращались из лавки и пили немножко чаю. Часов в 8, иногда позднее, был чай с разной пищей, и горячей, и холодной, так что-то между ужином и закуской. Наконец, все расходились по своим комнатам, и большинство членов семейства укладывалось спать».

Зато уж в лавке этим константинам и геннадиям михайловичам палец в рот не клади. Дореволюционный исследователь В. В. Толбин писал: «Загляните в любую мелочную лавочку, и если вы увидите в ней человека, который вместе одною рукою и вешает какой-нибудь старухе кофе, и тут же режет хлеб, и в один и тот же раз и мальчику лавочному успевает дать подзатыльника за то, что тот вместо того, чтобы с покупателями обращаться, котом занимается, – это ярославец».

Впрочем, торговлю жители города Ярославля вели, по большей части, честную. За качеством следили, что ни попадя не подсовывали. Сергей Дмитриев вспоминал, как его чаеторговец-хозяин проверял образцы: «Тщательно выполоскал хозяин рот, вычистил зубы и в халате, натощак (ни есть, ни пить, а тем более курить, было нельзя) принялся за пробы. Из каждого свертка, лежащего против кружки, он клал маленькую серебряную ложку сухого чая в кружку и заваривал его тут же из кипящего на спиртовке кофейника. Кружку закрывал тотчас же крышкой. Заварив все кружки, он начал по очереди наливать по небольшому количеству заваренного чая в стаканы. Кипятку в кружки наливалось очень немного, получалась густая черно-красная масса чая, как деготь. Сначала хозяин лизнет одну каплю с ложки этого «дегтя», затем разбавит его в стакане и пробует глотком. Иной стакан весь выльет в полоскательницу. Снова его нальет, убавив или прибавив кипятку. И все что-то записывал. По лицу его было видно, что от такой работы он очень страдал и беспрестанно плевал.

Когда я после его работы стал убирать кружки и стаканы, то мальчишеское любопытство взяло свое, и я задел этой густоты «дегтя» ложкой и лизнул. Да, должно быть, лизнул не так, как хозяин, а побольше, так до сих пор не забуду, как я целый день плевался и никак не мог заесть или запить неприятного во рту ощущения.

Собрал хозяин все свертки, завернул их в бумагу, что-то написал на них и, уходя в лавку, унес с собой. По окончании пробы хозяин долго полоскал рот (в кухне, чтобы не разбудить в спальне хозяйку) и холодной, и теплой водой, прибавляя к ней чего-то из принесенных им пузырьков. Затем пошел в столовую и, прежде чем начать завтракать, выпил стакан густых сливок. Это была профилактика, вообще же он после чайных проб пил и ел очень мало».

* * *

География интересов ярославского торговца была совершенно невообразимой. При этом он подчас выступал в роли прогрессивного пропагандиста новых товаров и услуг. Газета «Архангельск» в 1908 году удивлялась: «Весьма бойко торгует кондитерская из Ярославля г-на Укропова. Изготавливаемые ею так называемые „вафли“ – новинка для Архангельска – берут прямо нарасхват».

Если бы не господин Укропов, то, глядишь, в Архангельске и по сей день не знали вафель.

Известный русский велосипедист и путешественник Л. Колотилов изумлялся в конце девятнадцатого века: «Всюду, не говоря о нашей обширной бесконечной матушке России, с ее отдаленнейшими окраинами, но и далеко за пределами ее вы встретите русского торговца, купца, разговоритесь с ним, и он непременно окажется уроженцем Ярославской губернии. В Париже, Вене, Берлине, Константинополе, в Скандинавии, в Египте, Японии и Китае – повсюду преобладают торговцы-ярославцы. Далеко за пределами своей родины ведет он свою торговлю, имеет фабрики или завод, а в случае неудачи он не задумывается и работает что придется».

Действительно, во многих мемуарах то и дело упоминается такой сюрприз – вдруг повстречавшийся где-нибудь на краю географии ярославский уроженец. Не турист, а именно предприниматель. Он может иметь свое крупное дело, работать обычным разносчиком фруктов и овощей или просто-напросто перебиваться разовыми заработками – к примеру, переводческого толка. Ведь, помимо всего прочего, у ярославцев огромные таланты к иностранным языкам.

Чаще всего, конечно, ярославец процветал. Еще бы – он и подольстится, и с десяток комплиментов скажет, но при этом – себе на уме. Один из приказчиков, выходцев из здешних мест, вспоминал: «Довела однажды меня до белого каленья одна барынька, такая расфуфыренная. Зашла шубку к Рождеству покупать. Одну примерила – в плечах тянет, другую принес – цвет не тот, третья – опять не по нраву. Привередничала, привередничала, наверно, целый воз шубок перетаскал. Вижу, старший приказчик на меня глазом косит. Ну, думаю, была не была, попробую один фокус. Остановился и осматриваю ее пристально с головы до ног».

А затем состоялся такой диалог:

– Что вы на меня так уставились?

– Прошу простить великодушно, фигура-то у вас как у хозяйской дочки.

– Ну, и что?

– Ей на Рождество шубку справили.

– Покажите мне эту шубку!

– Не смею вас обнадеживать, но поговорю непременно.

«Усадил ее в кресло. Зашел на склад. Стакан чаю выпил. Табачку понюхал. Выхожу с шубкой, что под руку подвернулась. Только ей на плечи накинул.

– Вот эта по мне. Угодили.

Шубка-то ничем не лучше других, зато цену загнул порядочную. И не торговалась. А хозяйская дочка еще в куклы играла, и невдомек девчонке, что я под праздники до десятка шуб с ее плеча продаю. Конечно, не без выгоды».

Да что там говорить! Известно, что когда в городе Ярославле вдруг остановился Петр I, здешнее купечество в момент отреагировало – вывесило напротив царских покоев огромный транспарант с надписью: «Оцу отечесва, от ярасласкава купечесва, транц-баран».

Это еще не все. Когда стемнело, представители «купечесва» поставили за транспарантом горшки с дегтем и подожгли.

Подобного «внимания» царь больше не встречал нигде.

* * *

Не удивительно, что здешний предприимчивый мужик вошел в художественную литературу. Господин Понизовский, владелец крахмало-паточного завода (расположенного в нынешнем Некрасовском районе Ярославской области и известного как комбинат «Красный Профинтерн»), был воспет в стихотворении Некрасова «Горе старого Наума»:

Науму паточный заводИ дворик постоялыйДают порядочный доход.Наум – неглупый малый:Задаром сняв клочок земли,Крестьянину с охотойВ нужде ссужает он рубли,А тот плати работой…

Разве что личная жизнь не задалась у этого предпринимателя. Но тут уж как повезет.

* * *

Нищих в городе было довольно много – попрошаек тянет на богатство. Газета «Северный край» сообщала в 1903 году: «На улицах Ярославля на каждом шагу попадаются нищие.

В редком городе можно встретить столько нищих, выпрашивающих подаяние и пристающих к прохожим. В Ярославле нищие как-то особенно бросаются в глаза.

Обыватели жалуются на это. Их беспокоят попрошайки…

Среди нищих есть дети. Голодные, оборванные, дрожащие от холода, дети протягивают руки и вымаливают «копеечку». Только одну копеечку. Дети раздражают прохожих, надоедают им, неотступно преследуя их по всей улице. Тоненькими голосами, со всевозможными припевами, они бегут за «господами» и не отступают даже от палки».

Что поделаешь – издержки материального благополучия.

* * *

Заканчиваются торговые ряды Знаменской башней – одной из тех двенадцати, воздвигнутых в семнадцатом веке. Когда-то ее украшал деревянный шатер, висел набатный колокол (уступивший впоследствии место городскому водонапорному баку), в ворота же была вмонтирована крепкая железная решетка, защищавшая, в случае необходимости, от вражеских набегов (щель от той решетки можно обнаружить в башне по сей день). Во времена Петра I именно здесь стоял особый караул, взимавший пошлину с тех, кто желал носить крамольные в то время бороды.

* * *

Рядом с башней, на Комсомольской улице, 4, находился дом Мохова с номерами. Жизнь в этих номерах текла колоритная. Один из обывателей писал о своем детстве, проведенном в моховской «гостинице»: «Дрова мы покупали сами, я должен был их колоть. Колуна я поднять не мог, поэтому колол топором, было очень для меня трудно, часто помогали мне или ямщики, видя мою «надсаду», или дворники.

Против нас жили шесть человек рабочих, сортировщики льна, выписанные немецкою фирмой «Брандт и Ко», имеющей в Ярославле контору и большой склад льна в доме на углу Рождественской и улицы Нетечи… Вот к этим-то рабочим я и ходил почти каждый вечер. Придя часов в 5—6 с работы, они ужинали и усаживались кругом стола слушать чтение книг. Читали, кто умел, конечно, по очереди, и мне приходила очередь читать. Читали лубочную, базарную литературу. Тут были, как сейчас помню, «Еруслан Лазаревич», «Бова Королевич», «Милитриса Кирбитьевна», «Пан Твардовский», «Илья Муромец» и т. п. И с каким удовольствием все мы слушали, а после прочтения обсуждали: кто, как кого лучше убил или обманул. Так проходили зимние долгие вечера».

Сортировщиками льна соседство, разумеется, не ограничивалось: «Рядом и против нас жили казанские татары, торговцы-разносчики. Они ходили по городу с громадными узлами через плечо. В узлах – разная мануфактура. Они обменивали ее, а иногда и продавали за деньги, на разные старые или негодные в домашнем обиходе вещи…

К ним я тоже очень любил ходить рассматривать всевозможные вещи, которые они выменивали за день, а вечером, после обеда, разбирали их. И чего-чего тут только не было: и золотом шитые мундиры, и просто мундиры военные и штатские, и всевозможные брюки, и шляпы чиновников и гражданские, и дамские, и фуражки разные, и сабли, и шпаги, и ружья, словом – целый базар разного хлама».

Вот уж воистину, кого только не было в пристанище Мохова! Да и в Ярославле вообще.

* * *

Северный фасад Знаменской башни выходит на большую площадь имени Федора Волкова. А на противоположной стороне той площади – театр.

Как-то уж повелось, что первое – всегда в столицах. Первый метрополитен и первая телефонная станция, первый торговый автомат и первый электрический фонарь, первый университет и первый кинематографический сеанс. А вот театр первый – в Ярославле.

Как так вышло? Да и насколько справедливо это утверждение?

* * *

Основателем российского театра считается Федор Григорьевич Волков. Родился он в 1729 году, и дата сразу же наводит на вопросы. Неужели до того времени наша страна не знала театральной сцены? А как же всевозможные увеселения Петра, а крепостные труппы?

Все это было, но театр Волкова принципиально отличался от предшествующих опытов. Во-первых, тем, что был и вправду русским. То есть, русский режиссер и русские актеры ставили пьесы русских авторов на русском языке. Во-вторых, труппа была сугубо добровольная, не крепостная. Более того, актеры получали за свой труд вознаграждение. Следовательно, именно волковскую можно считать первой профессиональной труппой.

Кроме того, это первый народный и первый провинциальный театр. Так, по крайней мере, утверждают книги, посвященные русской истории. При этом утверждают вяло, неопределенно. Ощущение такое, будто авторы сами не верят в написанное или, по крайней мере, сомневаются.

Где доказательства того, что до сценических экспериментов Волкова не было в России ничего подобного? Их нет, да и быть не может. Просто так уж сложилось, что именно волковская труппа попала в поле зрения российского правительства. И потому-то считается первой.

Считается – ну и пусть себе считается. В любом случае, Федор Волков был личностью весьма незаурядной и достойной, а ярославский театр и сегодня далеко не худший. И хватит о том.

* * *

Итак, Федор Волков родился в 1729 году в городе Костроме. Спустя семь лет его отец скончался, а мать весьма удачно снова вышла замуж за ярославского купца Федора Васильевича Полушкина. «Молодые» поселились в Ярославле.

Деньги на обучение Феденьки у отчима естественно были, и мальчик получил по тем временам весьма фундаментальное образование – в первопрестольной. Бывал он и в Санкт-Петербурге, где по словам Николая Новикова, «ходил он несколько раз на театр, чтобы обстоятельнее осмотреть оного архитектуру, махины и прочие украшения; и как острый его разум все понимать был способен, то сделал он всему чертежи, рисунки и модели».

Так что идея создать свою труппу возникла не вдруг.

Первый же спектакль состоялся летом 1750 года в кожевенном амбаре отчима. Зрители, включая отчима, сначала даже не поняли, где именно они находятся – настолько все здесь было не похоже на функциональное торговое сооружение. Стены и потолок разрисованы, по всему залу расставлены горящие плошки. Гости (по большей части приятели купца Полушкина) расселись на скамейки, заиграл оркестр (гусли и пара скрипок), затем занавес поднялся, и за ним вдруг обнаружился роскошнейший дворец, а в нем – царь и царица.

Потом дворец исчез – вместо него столь же чудесным образом возникла городская улица с деревьями и прочей атрибутикой. Ярославские торговцы пребывали в шоке, их, людей бывалых, до сих пор ни с чем подобным жизнь не сталкивала.

Спектакль имел успех, и обрадованный Федор Волков приобрел участок земли, на котором и отстроил театр. Потратился он на костюмы, мебель и декорации. Зато и плату назначил за вход – копейка, три копейки или пятачок, в зависимости от удаленности от сцены.

Новое предприятие начало действовать. Но насколько оно было выгодным неизвестно, так как прошло всего чуть больше года, и о новой труппе доложили царице Елизавете Петровне – известной охотнице до всяких развлечений. И наступили в жизни Волкова большие перемены. Очень даже неожиданные.

* * *

Только что был Федор Волков человеком пусть и знаменитым (в Ярославле и окрестностях), пусть талантливым и преуспевающим, но человеком. С тех же пор, как обратил он на себя внимание двора, сделался Федор Григорьевич этаким делом государственной важности. И дальнейшее его существование удобнее отслеживать не столько по воспоминаниям и косвенным упоминаниям, сколько по официальным документам. Первый из них издан был Сенатом в январе 1752 года и назывался «Указ о доставке из Ярославля в Петербург Ф. Г. Волкова с труппой»:

«Всепресветлейшая, державнейшая, великая государыня императрица Елисавет Петровна самодержица всероссийская, сего генваря 3 дня всемилостивейше изустно указать соизволила: ярославских купцов Федора Григорьева сына Волкова, он же Полушкин, с братьями Гаврилою и Григорием, которые в Ярославле содержат театр и играют комедии, и кто им для того еще потребны будут, привесть в Санкт-Петербург. И того ради в Ярославль отправить отсюда нарочного и, что надлежать будет для скорейшаго оных людей и принадлежащаго им платья сюда привозу, под оное дать ямские подводы и на них из казны прогонные деньги…

И во исполнение оного высочайшего ея императорского величества указу правительствующий Сенат приказали: в Яро-славль отправить нарочного сенатской роты подпоручика Дашкова и велеть показанных купцов Федора Волкова, он же Полушкин, с братьями и, кто им еще для чинов потребны будут, и принадлежащее к игранию комедий их платье из Ярославля Ярославской провинциальной канцелярии отправить в Санкт-Петербург с показанным нарочным, отправленным в самой скорости».

Естественно, что у «показанных купцов» соизволения никто не спрашивал – ведь дело государственное. А впрочем, Волков и не думал противиться – принял подарок судьбы с радостью и преспокойно обозначил себе штат:

«Он, Волков, показал: ко отправлению де с ним в Санкт-Петербург, сверх братьев его, Гаврила и Григорья, потребны к комедии ярославской провинциальной канцелярии канцеляристы Иван Иконников, Яков Попов, пищик Семен Куклин, присланные из ростовской консистории в ярославскую провинциальную канцелярию для определения из церковников Иван Дмитриевский, Алексей Попов, ярославец, посадский человек Семен Скочков, да жительствующие в Ярославле из малороссийцев Демьян Галик, Яков Шумской».

Таким был состав первой русской театральной труппы.

Впрочем, несмотря на ярославские заслуги, Федор Волков был признан недостаточно воспитанным и образованным, чтобы принимать активное участие в придворной жизни. И дабы этот недостаток устранить, его, а также прочих участников труппы, определили на обучение в Кадетский корпус. Сохранилась ведомость, в которой отмечались успехи учащегося:

«Немецкое и латинское письма. Пишет форшерты (грамматические разборы – авт.) хорошо. Прилежен и понятен и впредь об успехе ожидать можно.

Немецкий язык. Окончил грамматику и имеет в первоначальных переводах нарочитое знание… Понятен, прилежен и впредь лучшего успеха надеяться надлежит.

Французский язык. В грамматических правилах и деклинациях (склонениях – авт.) посредственно. Понятен, прилежен и впредь небезнадежен.

Рисование. Рисует и малюет тушью позитуры и ландшафты нарочито хорошо. Понятен, прилежен и хорошая надежда есть.

Танцы. Зачинает делать миноветные па хорошо. Впредь надежда есть.

Музыка. Играет на клавикортах миноветы и польские. Весьма прилежен и потому впредь об успехе хорошая надежда.