Погребальные обряды в Карелии. Дерево карсикко, путь в Туонелу и могучие предки сюндюзет

Алексей Конкка, Сергей Минвалеев

Погребальные обряды в Карелии. Дерево карсикко, путь в Туонелу и могучие предки сюндюзет

Утверждено к печати Ученым советом Института языка, литературы и истории КарНЦ РАН

Рецензенты:

канд. филол. наук Елена Федоровна Левочская; канд. филол. наук Мария Владимировна Кундозерова

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Конкка А., 2026

© Минвалеев С. А., 2026

© КарНЦ РАН, 2026

© ИЯЛИ КарНЦ РАН, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

О карельской культуре смерти

Наверняка каждый из вас сталкивался с потерей близкого человека, участвовал в похоронной процессии или по крайней мере посещал кладбища. И скорее всего, вы замечали строго регламентированный ход прощания с умершим, необычное, подчас странное поведение участников похорон (занавешивают зеркала, выключают радио и телевизор, бросают горсть земли в могилу, ставят угощения перед портретом умершего и т. д.) и задавались вопросом: кто руководит похоронным процессом, откуда люди знают, как нужно прощаться с умершим, какой стороной ладони прикладывать руки к печи по возвращении с кладбища? А еще, возможно, задумывались, как после кончины будут хоронить, оплакивать и вспоминать уже вас близкие и родные люди. Можно ли подготовиться к своему переходу в мир иной? И есть ли он вообще – или существование индивида заканчивается на последнем выдохе?

Этими и другими вопросами, связанными с феноменом смерти, человечество задается с самого начала своего существования. Главный страх человека – страх смерти – стал причиной появления религиозного мышления, с одной стороны, и стимулом технологического прогресса – с другой. Осмысление собственной неотвратимой кончины находит многогранное отражение как в массовой культуре, так и в локальных традициях народов мира. Каждый из нас со школьной скамьи знает о монументальных постройках древних египтян – пирамидах, служивших усыпальницами для египетской знати. Наверняка вы читали книги или смотрели фильмы по мотивам древнегреческой мифологии, где упоминались река загробного мира Стикс и мрачный Харон, переправляющий души умерших в лодке на тот свет. В ковидное время вирусным стало видео, в котором жители Ганы задорно танцуют под ритмичную музыку, неся гроб во время похоронной процессии. Здесь можно вспомнить и погребальные костры викингов, и карнавальный праздник День мертвых (исп. El Día de Muertos) в Латинской Америке, и индонезийскую традицию причесывания и обряжения в новые одежды своих мумифицированных родственников. Эти и многие другие погребальные обычаи отражают культурные представления о душе, загробной жизни и границе между бытием и небытием, формируя уникальную «культуру смерти» (или некрокультуру) каждого народа.

Эта книга посвящена Карелии – краю, где веками в тесном соседстве живут карелы, вепсы и локальные группы русских. Хотя все эти народы внесли свой вклад в культурный ландшафт региона, наша книга посвящена прежде всего культуре смерти карелов, давших имя этой земле. Что же мы знаем о карельской погребальной обрядности? Есть ли в ней уникальные ритуалы и представления о мире мертвых? И самое важное – насколько карельская культура смерти схожа с культурами других народов и этнических групп? Ответы на эти вопросы мы попытаемся дать в нашей книге.

Краткие сведения о карелах

Настоящая работа посвящена феномену смерти в культуре карелов. Карелы – это финно-угорский народ, проживающий в основном в России, а также в восточной части Финляндии.

В первую очередь фокус нашего внимания будет направлен на карелов Республики Карелия. До 1920 года эта территория входила в состав Олонецкой и Архангельской губерний Российской империи.

Крыльцо старинного дома в деревне Лахта на Сямозере. 2008.

© Конкка А., 2008

В издание также включены материалы по группам карелов, проживающих в Мурманской, Ленинградской, Тверской областях и Финляндии (провинции Южная и Северная Карелия). Важно отметить, что, вопреки расхожим предубеждениям, карелы сохранили самобытную культуру и свой язык, на котором общаются и в настоящее время.

Карельский язык относится к прибалтийско-финской группе финно-угорской языковой семьи и подразделяется на три основных наречия: собственно карельское, ливвиковское и людиковское.

Начиная с работ известного этнографа Розы Федоровны Никольской (Тароевой), принято выделять три культурных ареала карелов, в определенной степени соответствующих языковому делению. Культура северных (беломорских) карелов относится к северному и среднему ареалам (включая земли приладожских карелов) – в прошлом эта территория входила в состав Архангельской губернии и Великого княжества Финляндского. Для этих регионов свойственно сохранение многих архаичных черт в культуре и фольклоре, также здесь бытовали более тесные связи с соседним финским населением, а в восточной части – с поморским. Культура «олонецких» групп карелов (проживали на территории Олонецкой губернии) – ливвиков и людиков – формирует южный ареал, где прослеживается частичное влияние вепсской и в большей степени севернорусской культуры. До 1920 года этот ареал входил в состав Олонецкой губернии Российской империи, поэтому его часто и сейчас называют Олонецкой Карелией. Средний ареал (сегозерские карелы) является «переходной» зоной между северно– и южнокарельской традицией.

Стоит отметить, что в Беломорской и на севере Олонецкой Карелии наблюдалось большее распространение старообрядчества, чем в южной ее части, что тоже наложило свой отпечаток на верования и повседневность северных карелов. Несмотря на преследования, в XIX веке даже по официальным данным количество ревнителей старой веры в Кемском уезде Карелии доходило до 50% взрослого населения. На самом же деле процент старообрядцев во многих северных деревнях был гораздо выше, если иметь в виду хотя бы тот факт, что многие православные (или «мирские») в пожилом возрасте (то есть за какое-то время до смерти) перекрещивались в «религию отцов». Старообрядчество как законсервированная форма «древлего благочестия» способствовало сохранению не только дониконовских обрядов и символов, но и старых религиозных верований в целом, из которых большинство было дохристианскими.

Хозяйка за стряпней. Деревня Лувозеро, Беломорская Карелия. Фото Инто Инха. 1894.

Finnish Literature Society (SKS) / Finna

Похоронно-поминальная обрядность карелов

Основная задача этой книги – в довольно сжатой и доступной форме познакомить читателя со сложной и многогранной системой верований и обрядов, связанной с представлениями карелов о смерти и многочисленными обычаями, сопровождавшими переход души человека в иной мир после окончания ее земного пути (существования). В основе комплекса похоронно-поминальных обрядов лежали, с одной стороны, боязнь, что умерший явится в мир живых за своими близкими, а с другой – желание обеспечить умершему беспрепятственный переход в загробный мир и счастливую загробную жизнь. Несоблюдение или неполное соблюдение установленных ритуальных норм, моральных принципов общины считалось опасным: оно грозило нарушителю болезнью, сглазом от покойника или кладбища и в итоге – преждевременной смертью.

Стоит отметить, что похоронная обрядность является наиболее устойчивой и консервативной частью культуры жизненного цикла, на которую слабо повлияли социально-политические преобразования XX века. Начало крещения карелов относят к 1227 году, и на протяжении восьми столетий православные идеи и церковные обряды укреплялись в быту и культуре карелов, где-то вытеснив, а где-то соединившись в своеобразном симбиозе с народными верованиями. Но в целом карельский погребальный комплекс сохранил до наших дней множество архаичных элементов, восходящих в конечном счете к дохристианским верованиям. В отличие от свадеб и родин, где субъектами обряда выступали люди молодого возраста, которые могли отказаться от традиционного хода ритуалов, переработать или упростить его, погребальные практики строго контролировались старшим поколением – хранителями традиций и сакральных знаний. А главный участник ритуала – умерший, даже молодой – уже не мог повлиять на ход похоронной обрядности.

По этой причине временны́е рамки нашей книги не имеют четких границ. Нижний порог уходит в глубокую древность – отголоски некоторых обрядов прослеживаются вплоть до каменного века. При этом многие элементы погребальной практики сохраняются до сих пор не только в сельской местности, но и в городской среде. Однако основной массив данных о похоронно-поминальной обрядности карелов был собран российскими и финскими этнографами, фольклористами и краеведами (в том числе авторами данной книги) в XIX–XX веках – этот период и станет основным для описания карельской некрокультуры. Поэтому в книге в большинстве случаев используется волостное административное деление, существовавшее в Карелии до 1927 года, когда была проведена административно-территориальная реформа и вместо уездно-волостной системы появилось разделение на районы. Если же речь идет о поселении – центре волости, то в таком случае необязательно указана волость.

Пристань в деревне Трофимнаволок на Сямозере. 2008.

© Конкка А., 2008

От Карелии до… (география сравнительного материала)

В известной песне группы «Пикник» «От Кореи до Карелии» поется о долгом, запутанном пути через завывания «ветров белых», на котором встречаются «хмурые», в рваных одеждах, строящие рожи зеркалам в «морщинах-трещинах». Это очень похоже на мифологическое описание трудного пути, который должна совершить душа, переходя в мир иной, где можно и не найти «путь-дорогу» без помощи извне. И если автор песни Эдмунд Шклярский этот путь сравнивал с расстоянием от Белого до Японского моря, на побережьях которых находятся Карелия и Корея, то география сравнительного материала, к которому мы неизбежно обращаемся в нашей книге, не менее обширна.

В качестве сравнения мы привлекаем материал из некрокультур народов, с которыми карелы исторически имели тесные языковые, культурные и генетические связи. Это в первую очередь родственные карелам финно-угорские народы: финны, эстонцы, сету, вепсы, саамы, коми, водь, ижора, удмурты, ханты и др. Карелы на протяжении многих столетий проживают в соседстве с русским населением, поэтому в книге не обойтись без сравнений с севернорусской культурой (включая культуру заонежан и поморов Карелии, русскоязычных групп Архангельской области, проживающих на территориях, изначально заселенных финно-угорским населением – предками карелов)[1].

Более широко приводятся сравнения со славянской и скандинавской культурой смерти. Полный перечень географических объектов, административных областей и этнических групп, упоминаемых в книге, приведен в соответствующем указателе в конце книги.

При подготовке книги авторы использовали широкий круг источников и научной литературы. В основу исследования также легли материалы из архивов России (Научный архив Карельского научного центра РАН[2], Фонограммархив Института языка, литературы и истории КарНЦ РАН[3]) и Финляндии (архивы Финского литературного общества[4], Словаря финских диалектов[5]), а также полевые материалы, собранные авторами в ходе экспедиций (ПМА).

Хозяйка поднимается из подполья. Деревня Ювялакша. Беломорская Карелия. Фото Инто Инха. 1894.

Kuopion kulttuurihistoriallinen museo / Finna

Как мы будем говорить о карельской некрокультуре?

Похороны являются критическим моментом в семейной и общественной жизни человека, поэтому его поведение в данный момент складывается в виде стереотипных обрядовых действий. Общие черты этих действий выявлены франко-бельгийским фольклористом Арнольдом ван Геннепом[6] и британским этнографом Виктором Тэрнером[7] – исследователями «обрядов перехода». К классическим обрядам перехода, помимо инициаций, относятся ритуалы жизненного цикла: родильные, свадебные и похоронные. Цель обрядов перехода – дать возможность индивиду перейти от одного социального статуса к другому.

В карельском похоронном обряде можно выделить следующие стадии перехода: отделение живых от мертвых (собственно смерть и подготовка покойного к погребению); «порог» или «грань» (лиминальная фаза), выраженные в нахождении души рядом с телом и на земле (до 40 дней или шести недель после смерти); обряды «включения», характерные для перехода в новый статус, когда душа достигает своего последнего пристанища и присоединяется к сонму предков. При этом близкие родственники умершего (особенно вдова или вдовец), как и новопреставившийся, тоже находятся в лиминальной стадии, поэтому не участвуют в обрядах, связанных с непосредственным контактом с миром мертвых: в обмывании покойного, переноске гроба, копании могилы и т. д. Выход из этого состояния проявляется в смене траурной одежды, устройстве поминальных трапез, призванных восстановить связи между членами сообщества живых и покойным, и т. д.

Таким образом, о некрокультуре карелов можно рассказать в нескольких тематических блоках: представления о душе и загробном мире; смерть и собственно похороны; кладбища и его атрибуты; поминальные обряды. Эти темы и послужат структурным стержнем нашей книги. Отдельная глава посвящена феномену деревьев карсикко, связанному с материальным воплощением представлений о том свете и посмертном существовании души.

Стоит сказать еще пару слов о выборе описания тех или иных элементов похоронного ритуала карелов. При отборе конкретных примеров для книги мы стремились включить, с одной стороны, наиболее показательные, а с другой – уникальные случаи погребальной практики и представлений о смерти. Карельский похоронный обряд неоднороден на всей территории проживания этноса – в каждом районе, а подчас и в отдельной деревне существовал свой ритуальный комплекс, порой значительно отличавшийся от соседних. Вариативность погребальной культуры обусловлена спецификой отдельных регионов – от Приладожья до Беломорья, где взаимодействие с вепсами, финнами и русскими накладывало отпечаток на местные практики. Поэтому в книге даны лишь основные сведения или те значимые факты, без которых структура похоронной обрядности была бы неполной. Таким образом, при всей сжатости материала книга имеет тенденцию рисовать картину мира карелов относительно широкими мазками. Что же касается заинтересованного читателя, то многое из перечисленных подробностей он найдет в рекомендованной литературе, указанной в конце книги. Там же представлен словарь специфичных терминов карельской культуры смерти, где в скобках приведены варианты употребления терминов на трех наречиях карельского языка. Термины, выделенные в тексте полужирным курсивом (например, карсикко, Туонела, сюндюзет), толкуются именно в этом словаре.

Авторы выражают благодарность рецензентам и коллегам по Институту языка, литературы и истории КарНЦ РАН за помощь в подготовке книги.

Глава 1. Мифология мира мертвых

Представления о душе и ее ипостасях

Факт смерти воспринимался карелами, как и многими народами, как отделение души от тела. Констатацию смерти карелы обозначали следующими словосочетаниями: «душа уходит» (heng lähtöu), «душа улетает» (heng lendau). В карельской речи выражение «отправиться в Туонелу» (lähtie Tuonelah) также означает «умереть»[8]. Местонахождением души в теле (hengen koht) многие считали подложечковую область. Это карельское представление о нахождении души и ее отделении от тела находит подтверждение в словах жителя Сегозерья, побывавшего в переходном состоянии между жизнью и смертью в результате черепно-мозговой травмы: «нечто поднимающееся от солнечного сплетения к горлу»[9].

Универсальным названием души у карелов является слово hengi. Аналогичный термин встречается и у других прибалтийско-финских народов: у финнов – henki, у вепсов – heng, у эстонцев – heng. Помимо своего основного значения, «дух, душа», в финском языке этот термин имеет еще и значение «воздух» в выражении «глотать воздух» (haukkoa henkeä). Дело в том, что душа связана с дыханием: например, слова «душа» (henki) и «дышать» (henkittyä) являются в карельском языке словами одного корня (как, в принципе, и в русском языке).

Помимо находящейся в теле и поддерживающей жизнь души-дыхания (или «телесной» души), у многих финно-угорских народов бытуют представления о наличии двух и более душ у человека. Например, у коми-зырян орт – ’душа-тень, двойник человека’ и лов – ’душа, дух, дыхание’; у удмуртов урт – ’душа-двойник’ и лул – ’душа-дыхание’; у марийцев öрт – ’бестелесный двойник человека’, чон – ’жизненная сила’, шÿлыш – ’дыхание, с которым при последнем выдохе выходила и душа чон’. В традиционной культуре обских угров существовали различия в количестве душ у мужчин и женщин, но основных душ было две – лил (’душа-дыхание’) и ис-хор (’душа-тень’).

Как мы можем видеть, довольно часто в финно-угорских классификациях наряду с душой-дыханием, являющейся признаком живого человека, предстает и душа-призрак, или душа-тень. У хантов эта душа называлась is, у мордвы – es, у коми – ac, у саамов – (j)ies, у финнов – itse. По народным представлениям, она являлась довольно подвижной субстанцией, которая могла покидать тело человека во время сна, и означала самого человека, то есть его «эго». Именно эта «персональная» душа живет в виде призрака в образе своего умершего «хозяина» и совершает путешествия на тот свет. Она, по верованиям многих народов, способна вселяться в младенцев своего рода или оставаться в качестве «неприкаянной» души на месте смерти (превращаясь в опасного для живых духа, стремящегося получить новое тело), если по каким-то причинам не был соблюден обряд похорон и душа не была переправлена в иной мир. Имеются также сведения о душах-тенях, движение которых было вызвано магическими действиями. Так, в деревне Войница Вокнаволоцкой волости появление тени приписывали вставшим из могил покойникам, которых колдун «поднимал» для исполнения своих «темных» дел.

В современном карельском языке наименование второй души не сохранилось. Мы можем предполагать, что когда-то карелы называли душу-тень iče – сейчас это слово в карельском языке означает «сам» и его производные «само», «себя» и т. д., относящиеся непосредственно к человеку. На его принадлежность к душе-тени указывают намеки, которые мы можем обнаружить, например, в выражении iččeh hengen söi, что значит «загубил свою душу» (букв. «свою душу съел»)[10]. В близкородственном вепсском языке iče, которое тоже обозначает местоимение «сам», является корнем названий заболеваний, сопровождающихся потерей сознания, самоконтроля, – эпилепсии (ičhiin’e) и родимчика[11] (ičeze pahuz). Иными словами, это смертельные болезни, вызывающие утерю «самости». По мнению этнографа Ирины Юрьевны Винокуровой, этот факт может свидетельствовать о былых представлениях о душе-тени iče[12]. Возможно, отголосок данных воззрений сохранился и у жителей некогда карельского села Шуя, которые полагали, что у каждого человека перед смертью «случается родимчик».

По мнению финляндского антрополога Матти Сармела, существует также третья категория души[13]. Она представляет собой духа-хозяина человека, или духа-охранителя, который, к примеру, может самостоятельно показываться в качестве двойника человека (как правило, перед его непосредственным приходом). На севере Карелии, в Кондокской волости, был записан следующий рассказ:

Женщина увидела в окно, как ранним утром прямо по насту шла соседская четырехлетняя девочка в белых одеждах. Почему, подумала она, они ребенка так рано отпустили на улицу, да еще в белых одеждах? Пока она так думала, девочка куда-то исчезла. Когда она, обеспокоенная увиденным, пришла к соседям, то обнаружила эту самую девочку тяжело больной и лежащей в постели. «Так и не встала с той постели, в ней и умерла», – констатировала женщина[14].

Известно, что у одних людей дух-охранитель может быть слабым, а у других – сильным, как, к примеру, у больших колдунов. Известно также, что функцию духа-охранителя человека может выполнять (замещать) некий предмет, например кукла или дерево.

Помимо практически универсальных представлений о душе как дыхании, субстанции вне тела в виде пара, тумана и прочее, а также душе-призраке – двойнике человека, у карелов в теле зафиксированы и иные проявления жизненной силы. Так, у карелов Беломорской и Олонецкой Карелии, а также в Приладожье и Тверской Карелии было в ходу понятие, переводимое буквально как «(под)кожная мышь» (hipiehiiri). Лингвист Пертти Виртаранта также приводит название бурозубки[15] «чубихиирь» (čubihiir’): «Старые люди, если у человека чубухиирь [где-либо на теле] скачет, говорили: ага, здесь [у него] чубухиирь живет, скачет – [значит] еще долго жить будет, не умрет»[16]. В севернокарельских загадках о беременной женщине этот зверек сравнивается с человеческим эмбрионом. Второй термин в буквальном переводе означает «жизненная мышь» (elohiiri) и употреблялся довольно широко как в Карелии (Поросозеро, Корписелькя, Суйстамо), так и на Карельском перешейке, в Ингерманландии, Восточной и Центральной Финляндии. Это состояние проявлялось тиком или пульсированием определенного места под кожей. Карелы считали такую пульсацию «мыши» предвестницей смерти, хотя известны и нейтральные высказывания о том, что ее перемещения под кожей означали, что «еще поживешь» (например, в случае с больным человеком). Как на севере Карелии, в Вокнаволоке (где существует также термин «(под)кожная вошь» – hipietäi), так и на юге (Сямозеро, Суоярви) записаны представления о том, что когда услышишь, как такая «мышь» «скачет» или «играет» под кожей, то до смерти остается три года. Иногда она проявляет себя в глазу (на веке), но может и в ногах, причем двигается начиная от колена или выше до пятки или большого пальца ноги. В последних случаях, когда она доходит «до края» (как бы стремясь вниз, к земле), жить остается совсем немного[17].

В финских и карельских говорах на территории Финляндии широко известны слова на ху(у). Ими называют призрак, появляющийся перед смертью человека, или невидимую силу, которая после смерти оставляет на теле близкого родственника особую метку, например синяк, так называемый «укус хуу». В родственных языках это слово может означать духа-хозяина или душу-тень, то есть душу умершего. В Липери (финская провинция Северная Карелия) ругали кусающегося ребенка: «Никто так не кусает, только хуу, у тебя же прямо привычки хуу». В Нурмесе (той же провинции) призраком хуу пугали детей: «Хуу придет!» (когда дети сильно баловались). У михайловских людиков записаны восходящие ко второй половине XIX века сведения об «укусе хуу»: «если сделается на теле синяк, то в своем роду будет покойник». Карел-людик Степан Годарев из Галлезера рассказывал Пертти Виртаранта: «У нас… было такое поверье: когда у человека появляется синяк без причины, то этот человек недолго проживет, умрет»[18].

Сходные представления о поведении орта – второй души, двойника человека – существуют у народа коми. Как писал на заре XX века известный социолог, а в начале своего научного пути исследователь культуры коми Питирим Александрович Сорокин, иногда орт мог оставаться невидимым, но проявлял себя иначе: «На Печоре, в селе Мыльдине, “орт” перед смертью каждого имеет обыкновение щипать и делать синяки жене крестьянина Степана Бажукова. Если синяк станет желтым, значит, кто-нибудь умрет. Причем, если синяк мал, умрет маленький, если большой – умрет взрослый»[19]. Часто также орт является в виде простого светлого фосфорического тумана.