Черный гарнизон

«Нет, пусть лучше будет товарный», – думал я, продолжая свой путь.

Поезда проходили в среднем через десять минут. До поворота, возле которого я спускался, было минут двадцать. Я должен был успеть.

Я услыхал его издалека, это был мой поезд. Он гуднул там, в районе Белой казармы. Ночью звук разносится очень далеко. Каким-то шестым чувством я слышал тяжелое стучание колес.

Товарняк, груженный углем,

Темной ночью прошелся по жизни моей.

Не оставив следа раздавил под дождём.

И оставил лежать до утра.–

Вертелось у меня в голове.

И тут меня резко дернули за плечо.

–Кабан, ты что, слепой!

Я вздрогнул.

– Конечно нет. Уже четыре класса я скрывал, что не вижу даже с первой парты, что написано на доске.

Никто даже не догадывался об этом.

– Быха ты, я просто задумался.

– Идем поможешь. Пахан Барана обещал бутылку самогонки.

Пацаны перли волоком тяжелую смоляную шпалу через дорогу. Уперевшись, я тоже помог им ее перекатить перед самым носом моего поезда.

На следующий день, придя со школы и разложив учебники на столе, с понтом делал уроки, я дождался прихода родителей с работы. Мать была злая, а отец подошёл тихонько ко мне и спросил:

– Лешка, ты деньги вчера из кошелька не брал?

– Нет, пап.

– И я не брал, а мать орет, что я пошел к Борьке и стянул.

Настроение у меня немного улучшилось, но не совсем. Вчерашняя попойка сказывалась.

– А ты чего такой довольный? Ты думаешь, я запах перегара утром не учуила?

– Да это, наверное, это от меня, – сказал отец.

– Я гляжу, ты уши уже навострил! Уроки сделал?

–Да, мам.

– Смотри, у меня в этом году экзамены. Не сдашь – пойдешь коровам хвосты крутить.

Классная всегда грозила, что будем пастухами работать.

Наивные, они даже подумать не могли, кем мы станем.

Тут прибежал Сашка Жулик и сообщил страшную весть.

Моя Марина покончила с собой.

Она перерезала себе вены, легла на кровать, прямо на белое покрывало и не умерла. Потом она встала, пошла на кухню, там нашла марганцовку, развела ее в трёхлитровой банке и стала пить. Ее вырвало, и опять ничего. Затем она облазила все ящики шкафов, видимо, что-то искала, посидела немного в коридоре, вышла на балкон и бросилась с шестого этажа.

Она умерла в больнице.

На следующий день вся школа узнала, что отчим Маринки постоянно насиловал ее.

Там была очень грустная история. Маринкина мать родила ее ещё в девках. Жила с ней одна, постоянно мыкалась по углам. И тут вдруг ее пригрел Борис. Он работал машинистом на железной дороге. Хорошо зарабатывал. Недавно ему дали квартиру в новом, только что построенном шестиэтажном доме, получившем прозвище «Муравейник». Борис сразу положил глаз на Марину. Однажды, будучи пьяным, он взял ее силой. Марина промолчала, не сказала матери. Ей было стыдно, да и видела она, как мать сильно любила Борьку. Потом это стало случаться постоянно, когда мамы не было дома. И Марина, наверное, из-за ненависти, стала давать всем подряд. Она слыла безотказной девчонкой.

Однажды мать их поймала, но тоже промолчала. Борис сказал, что так наказывает так эту плохую девочку. Маме постоянно говорили, что ее дочку парни таскают в подвал и по всем гулянкам.

Теперь все поняли, почему она всем давала.

А я вспомнил, что она мечтала выйти замуж за офицера и хотела уехать с ним жить за границу. У меня из головы не выходила наша последняя встреча. Марина мне не дала, хотя я и не просил.

Ее хоронило полгорода.

На Красной остановилось движение, когда несли гроб с ее телом.

Я шел рядом с Артуром. Он мне рассказал, что отчима теперь опустят на зоне.

И я узнал, что такое сесть по нехорошей статье.

Но Борису повезло – его, забитого до состояния куска мяса, нашли около железнодорожной насыпи. В милиции закрыли дело, сказали, что сбило поездом.

Глава 3

В армию я уходил в ноябре 83-го года. Настроение было нормальным. Мне казалось, жизнь только начинается.

Точнее, начиналась она всегда – пока в моей жизни.

Садик я не любил из-за того, что мой друг Андрей в него не ходил. Он целыми днями играл дома. Так было обидно смотреть на него, перекатывающего кирпич к открытой калитке, чтобы ветром не закрыло, ведь до щеколды он еще не доставал.

А в это время отец вез меня на велосипеде в садик. Он возил меня на раме, так как с багажника я постоянно падал, а здесь можно было держаться за руль.

Я скулил, а отец успокаивал: «Приедешь с садика, он только кирпич дотащит, и будете вместе играть». Андрей злорадно показывал мне вслед язык.

Помню, в садике во время прогулок мы бегали за веранду пописать с девчонками, и они просили нас показать, а мы их.

Один раз я, Витька Буна и Иринка Грязева пошли туда втроём.

– Ирин, покажи, – пристал к ней Витёк.

– Не-е-ет, – отрезала она.

– Я тебе дам конфет, – он протянул ей горсть разноцветных камушков, тех, что закатывают в асфальт (вчера наковырял), они были очень похожи на конфеты – изюм в глазури.

Иринка, еще не успевшая надеть трусы, встала во весь рост. У нее там вообще ничего не было. Она протянула руку и, поняв, что мы ее обманули, кинула в нас камушки. Заржав, мы убежали, а она взяла и пожаловалась воспитательнице. Весь день я ходил сам не свой – ждал прихода мамы. Когда она зашла за мной, я подбежал к ней, обнял и горько заплакал. Лидия Петровна ей ничего не сказала, я зря переживал.

Сидя на веранде или в маленьком деревянном домике, мы рассказывали страшные истории – про черную руку, красное пятно и старух-колдуний. Было страшно и очень интересно.

В колдуний я верил и боялся их. Как только увижу старуху, сразу делал фигу в кармане, чтоб не сглазила, так меня научила мама. Как это ни странно, а фиги я держал лет до тридцати – это точно.

Маленьким, лежа в темной комнате, когда сразу не удавалось заснуть, мне тоже мерещилось, что в темном углу или под шкафом кто-то есть. Я замирал лежа и старался не дышать. Как правило, ничего ужасного не происходило. Почему маленькие боятся темноты? Возможно, это животный страх перед неизведанным, который со временем проходит. С возрастом, долгими бессонными ночами, ворочаясь с места на место, мы с сожалением вспоминаем ушедшее время, когда казалось, что рядом кто-то есть.

Школа мне сразу не понравилась, потому что не всё получалось. Плохо получалось писать, считать, и мама постоянно ругалась. Помню, я не мог прочитать букву Ы.

В букваре была картинка (мама моет окно), на этом мама мЫла рамы, у меня случался ступор. Мать порола меня шнуром от утюга, я орал и прыгал грудью на горячую конфорку русской печи, но эта чертова буква Ы‌ все равно не читалась.

Появилась и новая проблема: раньше в случае конфликта с ровесниками можно было просто убежать домой. В школе приходилось отвечать за себя, надо было учиться жить в коллективе.

Человек – стадное животное, к тому же еще и высший хищник.

Большая часть его мозга отвечает за его поведение в обществе. Вопрос своего места в иерархии так важен, что порою важнее самой жизни. В стаде есть место всем, но каждый изначально стремится к лидерству, а когда не получается, испытывает агрессию, депрессию, страх.

Как воспринимает тебя ближайшее окружение, как ты выглядишь, что о тебе думают, для человека далеко не праздные вопросы.

С появлением интернета мы стали общаться в виртуальном пространстве, но и оно имеет для нас ту же цену, и здесь этот проклятый вопрос, помогавший нам выжить в животном мире, теперь мешает нам жить.

***

Я плохо учился, были сложные отношения с одноклассниками, да еще приходилось скрывать, что не вижу даже с первой парты, что там на доске написано.

Все думал, вот школу кончу, тогда и жизнь начнется, а нет.

Сколько той жизни было. Две недели на море и пьяный месяц перед армией, на пару с Игорем.

За месяц до проводов начались наши с Игорем «гонки по вертикале». Мы с ним поехали к его подружке в Ясенки. Там была его девушка и ее подруга – девушка Длинного.

Мы распили бутылку водки. Последнее время пили каждый день по бутылке. Это я таскал из ящика, который отец купил на проводы.

Жизнь удалась и была прекрасна.

Когда я пошел провожать девушку Длинного до дома, то, к своему стыду, поцеловал ее взасос, хотел попробовать губу.

Она не подвела, было очень приятно.

Ее маленькая мягкая грудь, к которой прижался ненароком, мучила меня всю ночь.

Длинный узнал откуда-то, ругался, говорил: «Еще друг называется».

Потом были проводы у Мишки. Я сильно напился и помню свой разговор с его двоюродной сестрой за беседкой.

– Ну хорошо, я сейчас тебе дам, а ты потом с армии придёшь и на мне женишься?

Она была пьяной, толстой и страшной, и я решил не жениться – дурак.

Наконец, когда оставалась последняя неделя до армии, мы с Игорем сняли местную давалку.

Она жила в «слепых домах» и слыла непотребной, вечно пьяной женщиной.

Случайно встретили ее на улице, и Игорь предложил ей пойти с нами выпить. Она была старше нас лет на пять. Оглядев нас с головы до ног и узнав Игоря, жил недалеко, она согласилась. Мы повели ее в дом умершей недавно нашей бабушки, где все было заранее приготовлено.

Игорь, «великий ходок», учил меня:

– У бабы там две дырки, смотри не лоханись и не перепутай!

А если там выбрито, то делать нечего – значит, мандавошки.

– А как узнать, какая из них? – неуверенно спрашивал я.

– Которая первая и побольше, – говорил он, а я думал, как буду сначала проверять.

Он был большим специалистом, и кроме двух бутылок водки и чашки квашенной капусты у нас была припасена еще трехлитровая банка с марганцовкой и пачка таблеток «Доксициклин».

На всякий случай, для профилактики, чтобы не заразиться.

Бабушка умерла перед нашей с Игорем армией.

Помню, мы с мамой ходили к ней. Моя мать, т. Надя и д. Толя с Валей, ухаживали за ней. Она была слепой, и мне тогда казалось это очень ужасным. Я часто спрашивал ее, как она видит, та говорила: «Ничего». Я закрывал глаза, представлял, что это навсегда, и мне становилось очень страшно, приходя в состояние ужаса, я быстро открывал их. Она смотрела руками, топила печку дровами, грела еду, которую брала из холодильника, и слушала радио, телевизора не было. Каждый год по лету к ней приезжали гости, ее дети и внуки. Это были своеобразные семейные сборища. Было здорово.

После похорон в доме было прибрано, но в зале по-прежнему стояли столы буквой П, с лавками по бокам. Освещение было отключено, и мы зажгли лампадку, которую поставили на стол. Рядом с двумя бутылками водки и чашкой капусты, вокруг кучи пустых стаканов. Еще была хрустальная пепельница, и она была полна бычков.

Посадив Светку во главе стола, мы уселись по бокам от нее. Налили, выпили, покурили, выпили закурили, и тут она понесла.

Она рассказала нам всю свою жизнь, и, слыша жуткие подробности, я думал, что она привирает для красоты, а сейчас понял – она говорила правду.

Игорь не знал, как ее остановить, она не замолкала, я пошел топить печь дровами. Когда я вернулся, Игорь лежал со Светой на железной кровати, сверху сетки были брошены две телогрейки. Я подошёл к ним и посмотрел: он тискал ее, а она лежала без движения.

– Лешк, давай ложись, – сказал он мне, – а я пойду пока покурю.

С сильно бьющимся сердцем я полез через Светку к стенке, с краю лежала она. Я не знал, было у них или не было, но почему-то мне казалось, что нет.

Она лежала и что-то бубнила себе под нос.

Разговаривала с кем-то, но не здесь, а где-то там, в своем вымышленном мире.

А она ругалась с ним и доказывала ему свою правоту, корила его.

Я обнял ее, она была теплой и приятной.

Пролез рукой под уже задратый свитер и ощупал груди, они были уже поплывшими – не как у наших девчонок.

Она не сопротивлялась даже и тогда, когда я ей слазил в штаны, а вот снимать их не давала.

В смысле, мычала что-то нечленораздельное, на время забывая о своем Серёже.

Этого мне хватило, чтобы их не снимать. После второй попытки я вышел к Игорю покурить.

– Что, дала?

– Нет, не даёт штаны снимать.

– И мне, – сказал он.

Помню седьмое ноября, ещё три дня до проводов Игоря. Я ночевал у него на утеплённой веранде. Бабушка только умерла, и там всё было приготовлено для ее зимовки. Игорь жил в ней – ушел от родителей, ел, правда, только у них на кухне, и всё. Ну и я с ним, дома показывался, конечно.

Типа все нормально, я у Игоря, телефонов тогда не было.

Но на самом деле я приходил за другим.

Надо было успеть показаться дома до прихода отца с матерью с работы.

Работали они в первую смену, он портным – шил тенты, она на стружке – крючком ее на конвейере растаскивала. Зарабатывала стаж на повышенную пенсию. Бывшую, аж 130 рублей тогда, при средней зарплате 180 и минимальной 80 руб.

А отец шил тенты на прицепы, зарабатывал хорошо, в свое время купил сначала «Запорожец», а потом стоял в очереди в заводе и купил ещё «Москвич» 2140, ярко-зеленого цвета.

Приходили они 20 мин четвертого. А я прибегал от Игоря без пятнадцати три, лез сразу в погреб. Там стоял ящик с водкой, приготовленный на мои проводы. Открывал бутылку, переливал водку в фляжку, а обратно наливал воды и клал обратно.

Потом прятал флягу под ступеньку крыльца и шел есть, прямо холодное.

Тут приходила мама, и я на ходу, набивая принесенными пирожками да творожниками карманы, быстро общался с ней и убегал из дому, на выходе прихватывая фляжку, лежащую под крыльцом.

Обычно мы распивали эту поллитровку вечером в парке, в том, что был у вокзала.

Сидели на лавочке, курили. Вечером около вокзала было довольно многолюдно.

А с приходом электрички и окончанием второй смены на Машзаводе – целое столпотворение. Короче, провожали, встречали электричку и шли в Заречку спать.

По дороге тоже было многолюдно, шел народ с работы и поезда.

В голове была полная беззаботность, хотя многих отправляли в Афганистан.

Все немного побаивались этого, и в то же время запретный плод был сладок, ведь потом можно будет знакомым пацанам писать, где ты служишь, а придёшь, так тебе ровни не будет.

Родители, я так понял, тоже понимали, но каких-либо протестов против войны я не слышал. Она была для нас как фатум, обстоятельство непреодолимой силы.

Ну так вот, седьмого ноября мы с Игорем пошли на демонстрацию в центр. Дошли до шашлычки и там, как взрослые, выпили по стакану вина, покурили, выпили ещё по одному и пошли в сторону центра. Да как хорошо было, приятное тепло разливалось по телу, впереди целый день праздника, непередаваемое состояние, его только испытать можно.

Я не знал тогда, что это и есть момент счастья, а другого его и не бывает.

Всё остальное – только ожидание.

На проводах у Игоря был я, Длинный, много родни Игоря – как с моей стороны, так и с Валяной.

Были те две девчонки с Ясенок, одна подруга Игоря, а вторая – Длинного.

После того случая они с Длинным были как бы не вместе, но и я не подходил.

Хотя под утро, когда напился и станцевал медленный с Викой, приглашал их двоих на проводы к себе. Она обещала, а я чуть не признался ей в любви и не попросил ждать меня с армии.

Как провожали Игоря в военкомат, не помню. Только весь следующий день меня рвало и даже под вечер не прекратилось.

– Мать, – сказал отец перед ужином, наливая себе стаканчик самогонки, – надо дать ему выпить, а то это никогда не кончится.

– Я не могу, – хрипел я, в меня не лез даже глоток воды.

– Пей, – приказывал отец, – глотни и держи, что есть мочи.

Я так и сделал, одним глотком закинул стограммовый стаканчик, присел, как будто прыгнул под воду, и затаил дыхание.

Меня не вырвало, и вскоре я уже курил во дворе и думал о девчонках.

На проводах у меня был Длинный. Он принес маг с двумя колонками, такой, какой был и у Игоря.

Был Галоша, Мишка Яшин, ну и, кажется, все – остальные гуляли у Марси, который тоже в этот день уходил в армию.

Девчонок не было, Длинный сказал, что они не пошли – сказали, далеко.

Вскоре толпа от Марси перекочевала ко мне. На музыку, да и самогона было довольно.

А вот паленая водка вылезла прямо на вечере. Кто-то показал отцу бутылку и сказал: «Вода, это вода, а не водка».

Я громко признался, кажется, от ящика осталось несколько бутылок.

Плясали так, что сломался пол на веранде. А я ходил как в воду опущенный, почти не пил, да и девки с нашей улицы меня не привлекали, не видел я в них сексуальных объектов.

После трёх сказал, что мне нужно поспать. Уединился в комнате и перечитал свой начатый роман, подумал: «Допишу, когда приду с армии, заодно будет о чем рассказать».

Так я убедил себя идти в армию, это было нужно для жизненного опыта, писатель должен иметь его, для того чтобы писать, – тогда думал я.