Черный гарнизон

Алексей Кабанов

Черный гарнизон

Глава 1

Глава 1. ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО.

Прощай, школа, здравствуй, лето.

Тогда я просто ни о чем не думал: ни об учебе (зачем, я же буду писателем), ни о работе – все равно в армию этой осенью.

Это было самым беззаботным летом в моей жизни. С утра и до ночи я гонял на мопеде, купался и, сидя в лесу, мечтал о будущем. Оно было прекрасным. Я жил в большом деревянном доме, не работал и менял женщин как перчатки.

А женщины у меня до сих пор не было. Это обстоятельство слегка омрачало мою жизнь. Осенью в армию, а у меня ни разу ни с кем не было. Каким-то чутьем я понимал, что в армии может случиться все что угодно, тем более шла война в Афганистане. Летом на побывку приехал мой дядя, действующий полковник СА. Мы все узнали, что он служит в Афганистане. Вечером, когда они выпивали с отцом, мне тоже налили. Я, как взрослый, сидел с ними и слушал байки про Афган.

Дядя был переводчиком. Он вырос у нас в городе в многодетной, бедной семье. И после школы поехал в Москву поступать в институт изучать иностранный язык. Несмотря на хорошо сданный экзамен, его не брали, говорили, что перебор и не прошел по конкурсу. И тут каким-то чудом ему предложили изучать персидский, на кафедре был недобор. Потом наша страна ввела свои войска на помощщь братскому народу Афганистана. Он попал в яблочко. Точнее, там оказался немного раньше, переводчиком у советника. Пьяный он рассказал, как там было дело.

Наших не устраивал их местный лидер Амин. Он был жесток, имел несколько жен, наши решили поставить на его место Бабрака Кармаля. Амин был очень осторожен. Жил во дворце с многочисленной охраной, по периметру были закопаны танки. Ночью должны были прилететь наши десантники и под видом подкрепления ворваться во дворец и арестовать Амина. В это время из Ташкента должны были по радио транслировать речь Кармаля:

– Преступный режим Амина свергнут, и я теперь возглавляю страну. В таком духе.

Но кто-то там накосячил, и речь по радио началась, когда мой дядя с советником и афганскими генералами сидели во дворце у Амина. Во время речи офицеры встали и недоуменно посмотрели на советника. В этот время у входа во дворец послышалась стрельба, это наши ребята пошли на штурм. Советник встал, достал гранату, выдернул чеку и сказал, а дядя перевел:

– Вы за Кармаля или против, вы с нами или против нас?

Первым согласился генерал танковой дивизии, а затем и остальные. Я теперь знал, кто помог нашим захватить власть.

Дядя привез мне афганскую форму: куртку, штаны и кепку. Она была похожа на форму американских зеленых беретов, конечно, я с гордостью ее носил и не расставался с ней до самой армии.

В конце лета дядя Толя, отец брата Игоря, повез нас к морю. Игорь тоже был с моего года, тоже родился осенью, и мы вместе должны были идти в армию.

Мы отправились на синей «шестерке». За рулем дядя, рядом на переднем сиденье тетя Валя и мы с Игорем на заднем сиденье.

Мать, провожая меня, сказала:

– Алешка, я дала теть Вали 150 р., это твои деньги. Она будет давать тебе на мелкие расходы.

Я был абсолютно счастливым человеком, к тому же миллионером.

Валя была очень предприимчивой женщиной еврейской национальности, и она, конечно, сразу сказала мне о деньгах:

– Алешка, мать дала мне 150р., но ты же понимаешь, что это и на бензин, и мы тебя будем кормить, но если возникнет необходимость, то, конечно, можешь обращаться.

– Теть Валь, – гнусаво проблеял я (вчера мы перекупались на речке), – а можно прямо сейчас?

– Чего сейчас?

– Денег, а то курить у меня нету.

– Курить дядя Толя будет давать Игорю, спрашивай у него, – протяжно сказала она.

Сорвалось, – думал я и Игорь, ведь мы хотели прицепить пару бутылок «Белого Аиста» в дорогу.

Курить было у Игоря, деньги у тети Вали, а, собственно, на что мне было обижаться. Игорь был чистокровным евреем по матери. Его отец, брат моей матери, был, точнее, не был евреем, по своему отцу, еврею, который был моим дедом по матери.

Я тоже был бесправным гоем. Хотя мой отец родился в деревне Дубовка, в которой поселили староверов, подарив их князю Куракину, когда его отправили в ссылку.

В Дубовке жили одни кулугуры, они чужих не принимали, а у Куракина было 87 детей от дворовых девок. Вполне возможно, я князь Куракин, который был к тому же известным масоном.

Я мечтательно глядел в окно. После глиняных степей Калмыкии по краю мелькали ромбовидные тополя, мы подъезжали к Краснодарскому краю.

Доехав до поселка Лазаревское, мы спустились около моста вниз и, повернув направо, расположились на диком пляже. Поставили палатку на узкой полоске между морем и железной дорогой. Позади громыхали поезда, родной звук успокаивал. Целыми днями мы купались в мутной воде Черного моря, а вечером ходили куда-то в гору на танцы. По дороге покупали вино у местных жителей, которое они наливали в стаканы из трехлитровых банок.

Тетя Валя мне выделяла по рублю в день на мелкие расходы, этого хватало только на три стакана вина. Праздника души не получалось.

Однажды мы, подходя к танцплощадке, встретили двух девчонок с авоськой в руках, в ней была трехлитровая банка вина под капроновой крышкой. Игорь был пошустрей и заговорил первым.

– Девчонки, вино не продаете? Те дружно заржали:

– Я же тебе говорила, – сказала толстуха с бледной кожей и некрасивым лицом. Вторая, с огромным носом, прикусила нижнюю губу и промолчала. Пышка озорно глянула на нас.

– Смотря как просить будете. И они присели от хохота.

– Клюют, а до танцев ещё не дошли. Ха, ха, ха.

– А как вас зовут, – продолжил Игорь.

Носатая скромно молчала, так же как и я.

– Меня Марина, ответила шустрая. Мы подошли ближе. Кожа у нее была влажная, с нее тек пот, как из невыжатой салфетки.

– Вы тоже на танцы, решил сказать я.

Да. А вино мы не продаем, можем только угостить.

Мы свернули за какой-то сарай и расположились там под высоким абрикосовым деревом. Вино было отличным, а абрикосы валялись рядом. Вскоре завязалась беседа. Игорь окучивал Марину, а мне досталась Жанна. Которая назвалась местной, Марина была ее подругой из Москвы.

Когда вино закончилось, все были изрядно пьяные и пошли искать еще добавки. Полезли в гору в какой-то аул. Жанна велела нам ждать, а сама слиняла и вскоре вернулась с еще одной банкой. Точнее, банка была та же, но уже не пустая.

Недолго подумав, мы отправились на пляж. Было очень темно и душно. Луна в тот вечер вообще не выходила. У моря мы расположились на небольшом мысе. Набрали рядом лежащие ветки и развели костер. Веселье продолжалось, но дрова скоро кончились. Игорь и Марина вызвались сходить и исчезли. Вскоре мы пошли их искать. На берегу их не было, и мы пошли посмотреть на веранду, где были деревянные лежаки для загорающих.

Расположившись на одном из них, мы обнялись и целовались. Как она умела сосаться. Я до сих пор не могу понять, что она сделала, но на моих губах, по ощущению, осталась какая-то тонкая струночка, они приятно ныли. Губы у нее были огромными, и она владела ситуацией. В штанах у меня скоро должно было взорваться. Я стянул с нее майку и, лежа на ней, целовал груди. Ее соски стали очень жесткими, груди приятно белели в ночи.

Я попытался расстегнуть туго затянутый ремень на ее джинсах. Она, отпихивая руки, не давалась. Мои яйца мучительно ныли, к тому же я нестерпимо захотел помочиться. Встал и пошел к железной дороге. Пописать не получалось, конец не падал. На меня напала паника, а тут появились и Марина с Игорем. Мы все вместе пошли на берег моря. Несмотря на тихую погоду, волны были огромными. Они все накатывали и накатывали. Вдруг сверкнула молния и ударил гром, и мы побежали в сторону поселка. Проводили девчонок и вернулись на пляж.

Пляжа не было. Огромное вздыбленное море разбивало свои волны об полотно железной дороги. Мы бегали по путям и вспоминали, где была наша палатка, родители и машина. Игорь, потеряв контроль над собою, стал орать от ужаса. Но тут мы встретили дядю Толю. Он искал нас.

Когда начался шторм, они собрали палатку и выехали в гору. Родители Игоря приняли решение не ждать у моря погоды, а ехать прямо сейчас домой. Это был полный облом.

Прощай Жанна, прости, но я завтра не буду с тобой…

Позднее, анализируя ситуацию, понял, что она была, наверное, осетинкой или лезгинкой по национальности, хотя, скорее всего, азербайджанкой.

А потом узнал, что для восточной женщины такое поведение в первый вечер было непристойным. Игорь как профессионал сказал, что они завтра, возможно, нам дали бы.

Последнее лето перед армией кончилось. Я никуда не пошел учиться, да и работать. Родители смотрели на это сквозь пальцы.

Придет с армии, а там посмотрим, пойдет на завод работать, всё будет лишняя копейка в дом, – говорил отец.

Мой двоюродный брат устроился, точнее отец устроил его электронщиком в «Час» завод, в отдел главного энергетика.

Конечно, он же умел паять, сам сделал себе радиопередатчик, талант.

А я, мечтающий стать писателем, начал писать серьезную книгу о своей юности.

Хотя было тут событие, которое повлияло и не дало мне устроиться на работу, и оно было печально.

В конце августа хоронили моего двоюродного брата по отцу. Мне было без разницы, он был намного старше меня, так как я был поздним ребенком, поэтому с ним не общался. Из разговоров матери с отцом знал, что он постоянно пил и нигде не работал, три раза сидел в ЛТП, лечился от алкоголизма,

но так и не вылечился.

У него отгнила одна нога, и он с костылем ходил в занюханный пивбар, который находился около его дома. Там он был постоянным клиентом, и его знал весь город. Пенсию не получал, поэтому просил, чтобы бы ему оставили чуть-чуть на дне кружки.

Умирал он тяжело, неделю лежал в сарае, в котором он и жил летом, и курил.

Точнее, был без сознания в коме, отказала печень, но он лежал и курил – подносил руку и убирал.

Мужики давали ему затянуться из самокрутки, но куда там, только закашлялся.

Так вот, помянув и немного пьяненький, я отправился в сторону шашлычки.

В кармане было пять рублей, так-то нормально, но упасть надо было к кому-нибудь за столик, на закуску уже не хватало.

Пройдя по залу, увидел Длинного с Заречки, и с ним ещё сидели какие-то незнакомые пацаны.

Мы поздоровались, и я сказал о пятерки, он предложил к ним за столик.

Взяли водки, выпили на пятерых, они заказали ещё бутылку вина. И тут меня понесло.

Дело в том, что по дороге в шашлычку я шел и обсуждал одну мысль.

Что вот живу я в Сосенках, это часть моего района, а кто там сейчас самый сильный. Перебрал пацанов, и кроме меня никого не осталось. Я же ещё и на бокс ходил, а Слон, бывший король, сейчас сидел, значит, я за Слона.

Про это я и поведал парням с Заречки при распитии бутылки вина.

На мою беду, там за столиком был их некоронованный король Деревянный. Он с пониманием относился к моему разговору, Слона он знал, а вот меня нет.

Дело подходило к моему избиению, но несолидно было мочить нормального пацана кучей, поэтому Деревянный предложил мне подраться один на один за шашлычкой.

Я согласился, взяли ещё бутылку вина и распили. Когда я пошел в туалет, Длинный мне шепнул, чтобы я слинял, но Деревянный сказал одному из своих парней, чтобы он покараулил меня.

В процессе вечера как-то позабылось о предстоящем бое, тем более никто больше не напоминал, и я отдыхал как хочу, понимая, что наша компания самая крутая в зале.

По закрытию шашлычки в районе 23 часов, спускаясь первый с бетонного крыльца, уже хотел идти в сторону своего района, но тут меня потянули за плечо и тут же ударили в лицо кулаком, довольно сильно.

На боксе удары иногда глушили, а от этого просто сильно больно было губу.

Мы завернули за шашлычку, и я принял стойку, широко раздвинув ноги,

стал отражать удары и наскоки Деревянного, просто уходя от них.

Толпа нас окружила.

Я легко мог его ударить, но боялся, что тогда точно буду немедленно избит, поэтому только иногда отталкивал его, имитируя удары.

Деревянный задохнулся и, остановившись, показал рукой мне на губу.

Только тут я увидел, что у меня по рубашке течет кровь.

– Хорош, – сказал он, – смотри никому не говори и, не дай бог, ментам сдашь.

По дороге домой я умылся под колонкой, той, что у автошколы. Помню: вкус крови и чувство прилипшего песка, – хотя я вроде не падал, если только с уже разбитой губой от выпитого алкоголя.

Дома, мутными глазами оглядев в зеркало разорванную губу, громко сказал:

– Мать, ты завтра меня разбуди, мне в больницу надо морду зашивать.

Конечно, родители тут же отвезли меня в больницу на зелёном «Москвиче» отца.

Где дежурный доктор, после вопроса: «Как случилась травма?» и ответа: «Упал», – действительно зашил мне губу двумя стежками.

Глава 2

Глава 2. Медкомиссия.

Сентябрь стоял теплым и солнечным, а я постоянно находился дома, берег разорванную губу. После того как сняли швы, мне постоянно казалось, что она начинает снова расходиться по сторонам.

К моему ужасу, ее было заметно в зеркало, и было ясно, что это навсегда. Я проклинал себя и судьбу.

А знакомые пацаны стали получать повестки в армию и гуляли свои последние денёчки.

Вскоре вызвали и меня в военкомат на комиссию.

Медкомиссии я боялся больше всего. Конечно, там надо было называть буквы на проверочной таблице, которые я не видел.

С четвертого класса у меня стало ухудшаться зрение, и я давно не видел даже с первой парты.

Пожалуй, это было моей главной тайной.

Очкарик, что может быть ужасней и страшней, все знали Жору, инвалида по зрению, которого мутузили каждую перемену пацаны из младших классов.

А ещё надо было показывать врачу головку полового члена.

Здесь страха было ещё больше: «Вдруг у меня найдут какую-то заразу».

Меня с тринадцати лет стали пугать мои яйца.

С маленьких и аккуратных они стали становиться всё больше и больше, распухали почему-то. И головка члена, если ее вывести, была синеватого цвета, что тоже мне казалось ненормальным.

Я почему-то думал, что у меня какая-то венерическая болезнь, а о них я был прекрасно осведомлён.

Дело в том, что в детстве мне в залу вообще нельзя было заходить (таскать пыль). Я всегда делал это украдкой, когда никого не было дома. Но мама мой проступок всегда замечала. Это научило меня быть осторожным, быть очень внимательным к мелочам. Я научился брать предметы, а потом складывать их точно на свое место. В этом деле у меня появилась дьявольская осторожность, я тоже стал замечать очень незначительные мелочи. Если не было пыли, значит, этот ящик кто-то открывал. Хотя пыль тоже можно было назад припорошить. Мало того, что я нарушал запреты, ещё любил «лазить» в ее вещах.

Однажды я нашел там книгу «Учебник акушерства и гинекологии», 1960 г. издания. Там были такие рисунки и фотографии! Разглядывая их, я узнал, откуда девочки писают. Мало того – узнал вообще всё! Особенно меня поразила глава о венерических болезнях.

Я был в шоке и с тех пор стал панически бояться заразиться. В 90-е это спасло меня от гепатита и СПИДа.

Эта книга стала первой книгой, которую я прочитал. С тех пор я всегда с удовольствием читаю научную литературу, особенно медицинскую.

Комиссию я прошел, доктора не заметили моих уродств, в таблице я назвал две верхних строчки – «выучил наизусть».

Головку проверяла врачиха, замирая от страха, я переступил порог. Одет был в одних плавках, тогда было стремно ходить в труселях. Пацаны в основном носили плавки, хотя они резали, терли, и в них ты постоянно потел.

К тому же был без майки, а на спине и груди у меня красовались множественные красные угри, местами воспалённые и с нарывами от бесконечных выдавливания. Короче, имел все признаки сифилиса. Вдобавок ко всему, я недавно прочел Мопассана, его рассказ о чувствах заражённого нехорошей болезнью.

Врач мельком взглянул на меня.

– Выведи головку, – сказала она.

– Чего? – переспросил я, прекрасно зная, чего она хочет. Молодая медсестра лет двадцати пяти презрительно прыснула, но продолжала подглядывать одним глазом. Сгорая от стыда, я сделал это и ожидал крика: «А что это у вас?», но лишь услышал:

– Одевайтесь. После этих слов как будто гора свалилась с моих плеч, и я счастливый, зная о том, что самое страшное уже позади, выскочил из-за ширмы.

Мне вручили повестку с числом, там стояло 10 ноября, а на календаре было 20 октября, было ещё очень долго до проводов.

Мой друг, двоюродный брательник Игорь, уходил на неделю раньше.

Мне страшно повезло, я должен был проводить всех друзей, а потом сам уйти в армию.

Все, казалось, было отлично, кроме того, что у меня до сих пор не было женщины, а перед службой это было недопустимо: «Мало ли что могло случиться».

До этого мой опыт был весьма скромным. Хотя первый раз я поцеловался с девушкой довольно рано. Но тогда все окончилось печально, и душевная рана долго не заживала.

В конце восьмого класса мы отмечали Восьмое марта у Иры Лушки.

Собрались почти всем классом, но были люди и со стороны. Там были и немного постарше нас: две Лушкины двоюродные сестры и Мишка Сивун.

Мы выпили сухого вина, потанцевали под Антонова, и тут Таня Руда принесла самогонки.

После пары стаканчиков все попадали кто где был.

Я оказался в спальне, рухнув на двух Лушкиных сестер – Марину и Ингу.

До этого случая я вообще не задумывался о том, что с девчонками можно целоваться.

С мамкой целовался, сделав губки бантиком, а не взасос. Ведь раньше и в кино ничего такого не показывали.

Оказавшись между ними, я приобнял их в районе груди – про ее существование уже знал.

Зимой по вечерам после второй смены мы караулили девчонок около школы. На улице было темно, мы валяли их в снегу, не боясь испачкаться. Это называлось у нас – пойдем «мацать» девчонок.

Ну так вот – притиснул я их да так, что неудобно стало, они совсем не сопротивлялись. И тут вдруг Инга притянула меня и нежно втянула мои губы себе в рот. Мне было очень приятно, она там ещё и языком что-то делала. Вскоре ей не хватило дыхания, и она упала на подушку. Тут на смену пришла Маринка, проделав со мной то же самое.

Я обалдел от такого неожиданно свалившегося на меня счастья.

Ну и больше там ничего не было, конечно.

На утро, проснувшись и ещё лёжа в кровати, я стал нюхать свой джемпер, от него очень приятно пахло духами.

Потом тренировался целоваться взасос на бицепсе своей правой руки.

Когда удостоверился в том, что освоил этот метод, встал и, быстро собравшись, побежал на улицу.

День был выходной. В том смысле, что в школу идти не надо было.

Я зашёл за Сивуном, который вчера тоже сильно напился. Мы с ним вчера долго бродили по улицам – блевали.

Михаил был дома, он очень обрадовался моему приходу.

Погремев мелочью, довольные, мы отправились в Гагаринский район.

Около девятой столовой торговал буфет. Сивун был старше меня, и ему без проблем продали бутылку марочного вина. Оно было в зеленоватой бутылке с красивой этикеткой красного цвета.

Свернув направо, мы пошли к его двоюродной сестре Машке. Я знал, что там часто отирается и Маринка – вчерашняя моя знакомая. Я ведь не так просто зашёл к Мишке.

Маринка была там, и я был рад этому стечению обстоятельств. Мишка несколько раз ударил по дну бутылки, потом, зацепив пробку зубами, ловко извлёк её. Мы пили вино из красивых фужеров, которые Машка принесла из маминого серванта. Сервант в то время был последним писком моды. Он стоял всегда в самом лучшем месте зальной комнаты, недалеко от телевизора. У некоторых уже был хрусталь и книги в ярких переплетах.

Книги тянули меня всегда, но в тот вечер я смотрел только на Маринины губы.

Как-то незаметно для самих себя мы с ней оказались в спальне. Упали на неразобранную кровать, повалив высокую кипу подушек.

Я не мог оторваться от Марининых губ, а она стала зачем-то засовывать свой язык мне в рот. И я тоже стал так делать. Мои руки залезли к ней под свитер, но снять лифчик она не давала. Груди у нее вообще почти не было. Я не знал тогда, что такое счастье, но это было оно. Порой мне кажется, что больше его и не было.

Нацеловавшись до боли в губах и зажевав конфетами «Дунькина радость» остаток перегара, я пошел провожать ее домой.

По дороге я ей рассказывал, что хочу построить беседку в саду, чтобы летом там ночевать. Там можно будет лежать на топчане и курить, слушать радиохулиганов по приемнику.

Она вдруг жестко оборвала меня, сказав:

– Зачем мне все это говоришь? Мне это не интересно. Я хочу быстрее вырасти, выйти замуж за офицера и уехать с ним за границу.

По дороге я вспомнил, что у Маринкиного шестиэтажного дома всегда стоят Гагаринские пацаны. Знал и шел, говорил о пустом, а сам думал только об этом.

Мне повезло, что там был Артур. Я поздоровался со всеми. У меня спросили курить. Я вынул остаток пачки, достал одну сигарету, оставил ее себе, а остальные со словами:

– Угощайтесь, пацаны, я сейчас домой, отдал им.

И мы пошли дальше, позади послышался ехидный смех.

Идя домой по железной дороге, самый безопасный путь, я думал только о ней. Марина вдруг стала для меня тем человеком, ради которого я хотел жить и готов был умереть.

Третий день после восьмого марта был последним выходным – так совпало в этом году. Весь день я не мог сидеть, лежать и есть, ждал вечера, который все не наступал. Была ещё одна проблема: были нужны деньги, которых совсем не было, не было и курить. Улучив момент, когда мать вышла, а отца с утра не было – ушел похмеляться к дяде Боре, я открыл ее сумку и залез в кошелек, надеясь стибрить немного мелочи.

Ее не было,не было даже рубля. Зажмурившись, вытащил трешницу – знал, что все равно всплывет, и был таков.

Свежий ветерок приближающегося вечера заставил меня забыться от тяжёлых мыслей. Я, обходя места возможной встречи со знакомыми, стал пробираться к железной дороге. Все, что мне надо, можно было купить на вокзале. Сделав крюк по небольшому парку, вышел к шестиэтажке с тыльной стороны и незаметно прошмыгнув во двор, оказался у ее подъезда.

Прямо около него на сломанной лавочке сидел Чиж, а на коленях у него была Марина. Куртка у нее была полурасстегнута, и его рука торчала там.

И тут полупьяная Маринка увидела меня, стоявшего с полуоткрытым ртом в позе статуи.

– Чего зенки-то вылупил? – закричала она визгливым голосом. – Вали отсюда, и чтоб я тебя больше здесь никогда не видела.

На выходе из двора мне попался Артур. Он хотел что-то сказать, но я оттолкнул его и пошел дальше.

– Кабан, это местная давалка, ее имеют все, не загоняйся. – услышал я вслед его сочувствующий голос.

Я шел по железной дороге, а в голове была сплошная каша.

Очнувшись, я обратил внимание, что я сошел с путей и пропустил грузовой поезд, сделав это машинально. Мы были детьми железной дороги… Да нас ещё мамки таскали по ней на салазках в детский садик, когда заметало пути.

Подумав, я решил идти по путям в сторону дома и не уходить с них при приближении поезда.

Сладкое чувство удовлетворения прошло по телу.

Завтра она узнает. Она поймет, что виновата. До нее дойдет, кого она потеряла, ведь так сильно полюбить ее уже никто не сможет.

О матери я вообще не думал.

Позади послышался шум. По звуку понял, что это электричка. И ушел в сторону. Не хотел, чтобы она остановилась и из дверей выбежали люди и потом меня разглядывали. Я такое уже видел. Хотел по-тихому, чтобы был товарняк. Он тоже остановится, приедет милиция и скорая. Потом они все уедут, а я еще некоторое время буду лежать один, пока меня не заберут в морг.

Вспомнил, как соседка, живущая около самой насыпи, рассказывала:

Однажды она заметила женщину, которая очень долго ходила по железной дороге напротив ее окна. Как будто что-то потеряла или кого-то высматривала.

Наташка вышла и поинтересовалась.

Женщина посмотрела ей в глаза и сказала:

– Хочу броситься под поезд, но никак не могу решиться.

Сначала решилась, но был пассажирский, и я передумала. Потом мне не понравился товарняк.

А потом я, как Анна Каренина, решила под электричку.

И она ждала одиннадцатичасовую, ту, что со Ртищева.

Наташка сбегала домой и рассказала про это своему мужу. Тот предложил вернуться и дать ей столовую ложку корвалола.

Она нашла пузырек, взяла ложку и успела… увидеть, как женщину размазало электричкой. С вагонов повыпрыгивали люди. Местные, ехавшие домой, узнали ее, назвали дурой, которая бросилась под поезд из-за мужа.