13 историй проклятого дома

– Но он правда приходил! – Аня схватила подругу за рукав. – Он хотел меня поддержать, поговорить о Марине.

– И как, поговорили о Марине? – в голосе Жени прозвучала едкая, почти злая ирония.

– О Марине… нет… – Аня опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспомощности.

– Понятно. Зря я пришла. Пойду домой, а ты так и живи в своём мире снов и фантазий. – Женя резко встала, отодвинув стул, и направилась в коридор.

– Подожди, я тебя провожу! – Аня вскочила следом, сама не зная, зачем это говорит. Ей казалось, что если она отпустит Женю сейчас, то останется совсем одна – наедине с тем, что видела.

– Как хочешь.

– Хочу! – в этом коротком слове было больше отчаяния, чем признания.

– Ладно, – Женя остановилась в дверях, подула на свою непослушную чёлку, пытаясь собраться с мыслями. – Пошли. Ты меня проводишь, а потом вернёшься и спокойно ляжешь спать. Договор?

Не было никакого договора. И Аня уже знала, что спокойно она не ляжет. Ночью её будут терзать кошмары. Те самые, в которых чёрный ворон с ветвистыми рогами снова и снова проглатывает Диму, а она не может ни крикнуть, ни пошевелиться. И проснётся она в липком поту, с хриплым вдохом, и ещё несколько секунд будет отчаянно пытаться понять, где реальность, а где кошмар.

Но всё равно Аня надела куртку, натянула ботинки, машинально проверила, есть ли ключи в кармане. Движения были механическими, будто тело действовало само по себе, пока разум застрял в петле повторяющихся образов. Крикнула маме из прихожей:

– Я провожу Женю и скоро вернусь!

– Хорошо, только не задерживайся! – донеслось из кухни в ответ.

Подруги спустились на лифте. На первом этаже улыбнулись старому консьержу, который привычно кивнул, не отрываясь от газеты. Остановились в зеркальном коридоре – поправить выбившиеся волосы, стряхнуть с одежды невидимые пылинки, сделать вид, что всё в порядке.

За подъездной дверью их встретил тёплый оранжевый свет фонарей. Он заливал двор, создавая иллюзию летнего вечера. Такой же густой, золотистый, обволакивающий. Но, несмотря на обманчивое впечатление, свет не грел. Декабрьский воздух резал щёки ледяными иглами, а снег под ногами блестел не празднично, а опасно, будто в сугробах притаились тысячи тысяч иголок.

Ане казалось, что свет давит на глаза, вытягивает из ночную пустоту и превращает аллею в пространство без укрытий. Всё на виду. Всё просматривается. Именно это пугало её больше всего: ощущение, что за тобой наблюдают, что тень может ожить в любой момент.

Женя шла уверенно, широко шагая, будто пыталась доказать самой себе, что ничего не боится. Её дыхание вырывалось белыми клубами, а шаги громко хрустели по утрамбованному снегу.

– Аня… ну правда, – наконец заговорила она, не глядя на подругу. – Всё это просто совпадения, нервы. Ты должна выспаться. И перестать в интернетах копаться. Рогатый ворон? Серьёзно?

– Я видела, – упрямо повторила Аня. Её пальцы сжались в карманах куртки, ногти впились в ладони, пытаясь вернуть ощущение реальности. – Я всё видела своими глазами.

Женя фыркнула, но не ответила. Вместо этого ускорила шаг, будто хотела поскорее оставить позади и двор, и разговор, и саму мысль о том, что где-то рядом может скрываться нечто, не укладывающееся в рамки здравого смысла.

Аня замерла, прислушиваясь. Внезапно ей почудился шелест крыльев.

– Жень… – сказала она едва слышно.

Женя лишь махнула рукой, не оборачиваясь.

– Ань, ну хватит. Никакого твоего Рогоклюва нет. Если бы был… – она на секунду наклонила голову, приглядываясь к чему-то наверху, – мы бы его уже…

И замерла.

На фонарь опустился ворон. Чёрные перья, матовые, как бархат, клюв заострённый и длинный, и тонкие черные рога, похожие на оленьи рога в миниатюре, торчащие в стороны.

Женя ахнула. Но не от страха, а от восторга.

– Ничего себе! – она шагнула вперёд, рука сама потянулась к телефону. – Это что, гибрид? Или декоративная фигура? Подожди, я сфотографирую.

– НЕ НАДО! – крикнула Аня, рванув подругу за рукав, но было поздно.

Рогоклюв повернул голову. На них посмотрели мёртвые чёрные глаза, в глубине которых блестело отражение света.

Женя, не слыша Ани, сделала шаг ближе.

– Да ладно, Ань… это просто птица! Какая бы она ни была, она…

Звук исчез. Весь мир словно сжался в одной точке. Время замедлилось до состояния вязкой смолы. Голова Рогоклюва начала увеличиваться, как воздушный шар, наполняемый невидимым газом. Шея растянулась, становясь неестественно длинной, глаза увеличились, а клюв раскрылся, и внутри заблестели ряды белых острых зубов.

Женя открыла рот, чтобы сказать что-то глупое и удивлённое.

И в этот момент мир взорвался движением.

Пасть рухнула сверху. Без звука, без ветра, только тьма, поглощающая всё. Аня даже не успела крикнуть. Звук застрял в груди, вцепился в горло. Рогоклюв проглотил Женю за одно движение, и тут же сжался обратно, став маленьким, как обычный ворон. Он сидел на фонаре, довольный, и медленно, с почти человеческой издёвкой, длинным раздвоенным, как у змеи, языком облизывал свои мёртвые глаза.

Аня отступила назад, споткнулась и упала на снег. Рогоклюв повернул к ней голову. Аня схватила первое попавшееся под руку, это оказался кусок льда, и, не целясь, бросила его в монстра. Льдина угодил в фонарь.

Треск. Звон. Осколки разлетелись, как хрустальные брызги, и свет погас.

В темноте Рогоклюв перестал двигаться. Застыл, будто статуя. Аня лежала на снегу, не дыша. Время растянулось в бесконечность. Она чувствовала, как холод пробирается сквозь куртку, как немеют пальцы, как мороз обжигает щёки – но не могла пошевелиться. Только смотрела на неподвижную фигуру ворона, пытаясь понять: это конец? Или передышка?

Наконец, собрав остатки воли, она приподнялась. Медленно, едва осмеливаясь дышать, сделала осторожный шаг прямо под свет следующего фонаря.

Рогоклюв закаркал и забил крыльями. Аня быстро убрала ногу обратно в тень. И ворон снова замер. Так она поняла главное: ворон её не видит.

Мысли хлынули потоком, выстраиваясь в чёткую картину. Она попыталась представить себя монстром – тем, кто живёт в темноте, для кого тени не просто отсутствие света, а родной дом, убежище, семья. И тут загорается фонарь. А в его свету появляется она (Марина) – вкусная лакомая пища. Не надо боятся тьмы. Надо бояться, что в темноте собираются монстры и смотрят на дом, и ищут окна, в которых горит свет.

Аня поняла правила игры. Страх сменился холодной, нечеловеческой решимостью.

Аня нашла ещё один кусок льда – острый, как нож. Потом ещё. И ещё. Набила полные карманы, ощущая, как холод проникает сквозь ткань, но не обращая на это внимания.

Первый бросок – звон разбитого стекла.

Второй – вспышка света.

Третий – ещё одна лампа разлетается икрами.

Шаг. Бросок.

Шаг. Бросок.

Фонари гасли один за другим, погружая двор в спасительную темноту.

Под матерные крики консьержа, выбежавшего на улицу с фонариком, под холодным взглядом мёртвых глаз Рогоклюва, под шелест крыльев, Аня продвигалась вперёд. Она увернулась от старика и влетела в подъезд. В лифте она ещё сдерживалась.

Дома Аня сорвалась на крики и слёзы. Сбивчиво, прерываясь, глотая слова, но не упуская ни одной детали она рассказала всё. Про Марину, про Диму, про Женю. Про странного ворона с рогами, которого когда-то давно называли Гавран-Змий, а она назвала Рогоклюв – существо, способное проглотить целое войско.

Родители слушали молча. Их лица менялись от тревоги к недоумению, от недоумения к страху. Они обнимали её, гладили по голове, шептали что-то успокаивающее, но в их глазах уже читалось: «Это не может быть правдой».

Всё остальное было закономерно.

Врачи. Диагнозы. Стационар. Таблетки. Уколы.

Её родители не были плохими. Они хотели верить. Они пытались. Но полиция не нашла никаких подтверждений её словам. Ни следов, ни свидетелей, ни даже намёка на то, что во дворе «Белого Шпиля» произошло нечто выходящее за рамки реальности.

А чёртова птица куда-то улетела.

Наверное, наелась.

Свеча

Дети молчали какое-то время. У каждого в голове ещё крутились куски истории Птички.

– Я вот думаю… – Невеста медленно подвинула к себе свечу. Пламя дрогнуло, отбрасывая причудливые тени на её сосредоточенное лицо. – Не верю я, что Дима просто так пришёл поговорить.

Она подняла глаза, встретившись взглядом с Птичкой. В её взгляде не было осуждения, только настойчивая, почти материнская забота, требующая правды.

– Он что, действительно вёл себя нормально?

Птичка опустила плечи, словно под тяжестью невидимого груза. Сидела, теребя край рукава, будто пытаясь спрятаться в этом действии.

– Ну… – она сглотнула. – Он… не совсем нормально себя вёл.

Тишина вокруг стала ещё плотнее, будто сама комната затаила дыхание. Даже пламя свечи замерло, лишь изредка вздрагивая, словно прислушиваясь. Птичка заговорила тихо, почти шёпотом. Слова вырывались с трудом, будто она продиралась сквозь колючую проволоку:

– Он… звал её к себе не из-за разговора. Он… хотел… ну… – она резко покраснела, отвернулась, пряча лицо в тени. – Я не хочу такое рассказывать. Это неправильные истории.

Невеста мягко и уверенно подалась ближе. Её рука легла на плечо Птички, лёгкая, но твёрдая.

– Птичка, – её голос звучал ровно, без упрёка. – Неправильно – это когда скрывают правду. Истории надо рассказывать как они есть. Иначе они могут измениться и стать только хуже. Неправильно рассказанные истории могут ожить. Нам же не нужны здесь монстры?

Птичка кивнула, но голову не подняла. Она ещё была маленькой, и поэтому избегала говорить о вещах, которые казались ей слишком взрослыми или грязными.

– Дима… да, он мог. Он такой, – пробормотал Механик. Его голос звучал нейтрально, но в нём угадывалась горькая уверенность. Будто он хорошо знал этого Диму и общался с ним буквально вчера.

Серый фыркнул, но промолчал. Невеста тихо заключила:

– Значит, он пришёл не поддержать. Он пришёл воспользоваться эмоциональной уязвимостью Ани. И поэтому никому не сказал, куда идёт. И поэтому звал её к себе, – она на секунду задержала взгляд на пламени свечи, словно искала в нём подтверждение своих слов. – Тогда всё правильно. Он получил своё.

Птичка вздрогнула, плечи её содрогнулись, но она не проронила ни звука. В её глазах стояли слёзы, но не от горя, а от странного, мучительного облегчения. Потому что теперь правда была сказана. И пусть она ранила, пусть обнажала неприглядные стороны жизни, но она хотя бы перестала прятаться в темноте.

– А мне всё равно не страшно было, – произнёс Псоглавец немного хрипловато, и в его голосе скользнула едва уловимая нотка вызова. – Смотрите, вы пугаетесь, а я – нет. Там же был просто ворон. Ну… почти.

– Почти? Смешно, – фыркнул Серый, скрестив руки на груди. В его взгляде читалось явное недоверие. – Тогда расскажи свою историю. Раз такой смелый.

Псоглавец замер на пару секунд, будто взвешивая слова. Глаза в прорезях его бумажной головы блеснули.

– Ладно, – наконец произнёс он, выпрямляясь. – Моя история лучше.

– Пока что ты только хвалишься, – мягко, но с лёгкой иронией заметила Невеста, чуть наклонив голову.

Псоглавец расправил плечи, будто готовился к выступлению на сцене. Он сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал чуть громче, отчётливее:

– В одной деревне жил мальчик, которого звали… – он покосился на Птичку, словно прикидывая, стоит ли произносить настоящее имя. – Пусть будет Дима. Мальчик Дима ходил в первый класс. Он был тихий такой, неприметный. Но однажды он ушёл из дома – и пропал. Его искали. Днём искали, ночью искали – ничего. А через месяц в деревне на людей стали нападать бродячие собаки .Все боялись. Говорили, что эти псы какие-то не такие. Слишком злые. Слишком умные. Они не просто кусали, они охотились. Выслеживали жертву, окружали, нападали одновременно с разных сторон.

Солдатика передёрнуло, но он промолчал.

– Тогда мужики собрались, – Псоглавец продолжил с видимым удовольствием, – взяли ружья и перестреляли всех собак. Всю стаю. А когда подошли… оказалось, что мёртвые псы обернулись мёртвыми детьми. И среди них был тот самый мальчик Дима. И ещё дети, которые пропали в соседних деревнях.

Он закончил и самодовольно уселся поудобнее словно ожидая аплодисментов.

Серый медленно приподнял бровь, его взгляд стал острым, пронизывающим. Он чуть наклонил голову, будто рассматривал Псоглавца как диковинную, но опасную находку.

– Это твоя история? – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала не просто недоверчивость, а что-то глубже, темнее. – В смысле, ТВОЯ ИСТОРИЯ?

Псоглавец на мгновение замер. В его глазах мелькнула тень смутного беспокойства, а потом и вовсе страха. Он вдруг осознал, что шагнул на тонкий лёд. Он понял, ЧТО он рассказал только что. Однако мальчик тут же натянул на лицо привычную маску беспечности.

– А что? – бросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. – Почему нет?

Где-то вдали, за стенами, раздался едва уловимый скрип, будто кто-то медленно провёл когтем по дереву. Псоглавец невольно сжал зубы. Он храбрился, но ему было страшно.

Мультики щёлкнул пальцами, привлекая внимание и отгоняя сгустившиеся тени:

– Нормально, но это не про дом.

– Ну и что? Всё равно страшно, – буркнул Псоглавец с явным недовольством. Его картонная морда слегка скривилась, будто он пытался сдержать раздражение.

– Страшно – это хорошо, – согласился Мультики, слегка наклонив голову. – Но нам нужны истории про «Белый Шпиль». Про этот дом. Про то, что здесь живёт.

Псоглавец поджал губы за картонной мордой. Он огляделся, будто искал поддержки, но встретил лишь выжидающие взгляды. Тогда он медленно поднял голову, посмотрел на свечу, будто спрашивал её разрешения.

– Ладно… – произнёс он наконец, и голос его стал тише, серьёзнее. – Тогда расскажу другую. Про то, что тут живёт. Про девочку. Пусть её будут звать Аня. Так вот, про Аню и про её друга…