Звёздная Кровь. Изгой XI

Алексей Елисеев

Звёздная Кровь. Изгой XI

481.

Я поднялся из-за стола первым, отодвинув тяжелый резной стул. Он скрипнул по паркету, и этот деревянный, домашний звук показался в тишине неуместно громким. Желания прощаться или изображать бодрость не было. Разговор попросту пересох, как вода в перегретом радиаторе. Слова закончились, аргументы – тем более, а расписывать очевидное по третьему кругу не имело смысла.

Пожалуй, что мы обсудили всё. Теперь, когда голоса умолкли, в комнату вернулась равнодушная к нашим тревогам ночь, которую предстояло чем-то заполнить. Я огляделся. Высокие потолки тонули в полумраке, по углам жались тени от книжных шкафов. Странное чувство – находиться в доме, который принадлежит тебе, но ощущать себя случайным постояльцем, которого пустили переждать непогоду. Здесь было уютно и пахло приятно. А от меня несло гарью и кислым, въедливым потом человека, проведшего сутки в закрытой кабине.

Дана сидела напротив, не поднимая головы, и крутила в пальцах серебряную чайную ложку. Еще в начале разговора, когда я только вошел, она едва заметно повела плечом и чуть отодвинулась. Жест был вежливым, почти неуловимым, но красноречивым. Винить её было бы глупо. После многих часов в нейросопряжении пилот, испытывавший экстремальные нагрузки, пахнет не полевыми цветами. Добраться до бани, побриться и смыть с себя этот липкий налет войны, категорически было нельзя. Если я так поступлю, то отправиться на ночную вылазку будет во сто крат сложнее. Глаза слипались, веки казались налитыми свинцом.

– Всё? – тихо спросила она, не глядя на меня.

– Всё, – ответил я.

Мой голос прозвучал хрипло. Между нами повисла пауза, тяжелая и вязкая. Казалось, надо что-то добавить, подбодрить, сказать что-нибудь человеческое, не касающееся калибров и фланговых атак. Но в голове мельтешили только схемы подачи топлива и показатели температуры химической реакции.

Я шагнул к двери, чувствуя, как затёкшие мышцы неохотно включаются в работу. Я был чужеродным элементом в этой гостиной, грязным пятном на безупречном уюте особняка.

Не оборачиваясь, взялся за холодную бронзовую ручку двери и замер. Снаружи, за толстыми каменными стенами, там, где город встречался с подступающей тьмой, глухо ухнуло. Звук был низким, утробным, он прошел сквозь фундамент, сквозь подошвы сапог и отдался в солнечном сплетении. Работала тяжелая артиллерия. Только на этот раз не наша. Это был прилёт. Закончилась наша стрельба как в тире по тем кто не в состоянии ответить.

На столе, у самого края, тонко и жалобно звякнула забытая кем-то десертная вилка, ударившись о край фарфорового блюдца. Этот мелкий, домашний дребезг прозвучал страшнее прилёта. Я постоял еще секунду, слушая, как этот звук затихает, растворяясь в тишине большого, чужого мне дома, и вышел в коридор.

– Я буду в оружейной, – бросил я в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно.

Это было лишь обозначение намерения, пустая формальность, чтобы не уходить молча. Фраза повисла в воздухе и рассыпалась, не найдя отклика. Дана даже не подняла головы. Она лишь коротко, отрывисто кивнула, уже целиком уйдя в колонки цифр вместе с Локи. Взгляд её остекленел, расфокусировался, обратившись внутрь, туда, где в её сознании выстраивались логистические цепочки и схемы снабжения. Её ладонь медленно, с механической монотонностью провела по гладкой поверхности стола из камнедерева – раз, другой. Она словно смахивала невидимые хлебные крошки, или несуществующую пыль.

Локи, сидевший по правую руку, на миг оторвался от карты. Его лицо оставалось неподвижной маской, в которой не было ничего, кроме голой функции и практической необходимости. Наш штатный циник, Чор, лишь фыркнул. Этот звук – короткий, едкий, похожий на чих простуженного додо, – был красноречивее любой реплики. Обычно он не упускал случая вставить шпильку, особенно когда момент требовал серьёзности, но сейчас промолчал. Возможно, чутьё подсказало ему, что шутка сейчас прозвучит как звон монеты на похоронах. Нам с ним предстояла долгая и кровавая ночь, и он это понимал.

За дверью меня встретил большой зал гостиной. Контраст ударил сразу: здесь было на несколько градусов холоднее. Высокие потолки тонули в вязком полумраке, массивные стены из грубо отёсанных блоков дышали холодом. Кое-где на полу лежали ковры, но они были бессильны перед акустикой этого места. Шаги здесь звучали громко, одиноко и как-то обречённо. В таких декорациях легко вообразить себя властелином, вершителем судеб, фигурой исторического масштаба. Но стоит пройтись здесь в одиночку, как приходило понимание того, что каким бы сильным Восходящим ты бы не являлся – это всего лишь мимолётная тень на этих вечных камнях. Титул не защитит от сквозняка, а герб не удержит стену, когда в ворота начнут бить тараном.

Я уже почти добрался до дальней арки, когда тишину разрезал голос. Тихий и чистый, без внутренней дрожи:

– Господин мой…

Звук прокатился под сводами, отразился от дальней стены, набрал силу и ударил мне в спину. Я остановился. Самое простое, что можно сделать, когда тебя окликают перед боем, – это сослаться на занятость, скрыться за маской озабоченного командира. Но я давно усвоил одно правило: отложенный разговор – это долг, на который набегают чудовищные проценты. Он никуда не исчезает, он копится, растёт в тени и настигает тебя в самый паршивый момент, когда сил на него уже не остаётся.

Я обернулся медленно, давая себе пару секунд, чтобы вытряхнуть из головы остатки обрывков ненужных мыслей.

Это была Энама. Возможно, что среди моих жён были и более красивые женщины, но Энама определённо оставалась самой милой. Она стояла в проёме служебного входа. Узкий луч света из коридора падал ей за спину, поэтому сперва я различил только резко очерченый силуэт – обманчиво хрупкий и мягкий. Потом глаза привыкли к сумраку зала. Она была в простой набедренной повязке из тонко выделенной кожи какого-то озёрного гада, словно собиралась куда-то плыть под водой.

Руки она держала перед собой, крепко сплетя пальцы в замок. Плечи были неестественно приподняты, словно она ожидала удара. Взгляд её был опущен, но смотрела она не в пол, а куда-то в пространство у моих сапог, изредка бросая быстрые, нервные взгляды мне в лицо, пытаясь уловить настроение. Это было похоже на предельную осторожность дикого зверька, который вышел к водопою, зная, что в кустах может сидеть хищник.

– Да, душа моя? – сказал я.

Голос в пустом зале прозвучал неожиданно мягко, глуше, чем я рассчитывал.