Тонкий лёд

Алина судорожно вскинула голову.

Зрение все еще плыло: мир двоился, серые рамы окон двоились в мокрых от выступивших слез глазах, но она сразу узнала этот силуэт.

Марк Северов опустился рядом с ней на одно колено прямо на холодные лакированные доски паркета. На нем была простая черная спортивная майка без рукавов из плотного хлопка, открывавшая мощные, рельефные плечи и темное, детализированное тату с хищным крылом грифона на правом предплечье. В руках он держал нераспечатанную полуторалитровую бутылку негазированной минеральной воды и чистое вафельное полотенце.

В его позе не было ни капли превосходства. Ни тени насмешки или снисходительной жалости, которой Алина боялась больше открытого оскорбления. Только предельная, почти хирургическая собранность человека, который сотни раз видел, как люди ломаются от болевого шока на спортивной площадке.

— Уйди… — сипло, на одном выдохе выдавила она, пытаясь оттолкнуться ладонями от пола и подняться на ноги. Но колени были ватными, чужими, а в глазах снова потемнело.

— Сиди на месте, Воронова. Не дергайся, — Марк не стал хватать ее за плечи или прижимать к полу, уважая дистанцию, но его рука легла на паркет в десяти сантиметрах от ее ладони твердым, непреодолимым барьером. Он поставил бутылку на пол и отвинтил пластиковую крышку одним движением пальцев. — Глаза на меня подними. Быстро.

Алина невольно подчинилась. Чужая властная уверенность пробила вязкий туман паники, как ледокол пробивает торосы.

Серые глаза Северова смотрели в упор — холодные, глубокие, абсолютно трезвые. В них не было страха перед ее истерикой.

— Не смотри в зеркала, — скомандовал он негромко, но с такой плотной, густой силой в голосе, что ее судорожное дыхание само собой замедлило темп. — Зеркала врут. Смотри на мою руку. Считай пальцы.

Марк поднял свою широкую правую ладонь со сбитыми костяшками и зажившими шрамами от чужих коньков на уровень ее глаз. Сжал пальцы в тяжелый кулак, а затем начал медленно, плавно разгибать их один за другим:

— Один. Делай вдох носом. Глубокий, до самого низа живота. Давай, Алина, я никуда не ухожу.

Она сжала зубы, глядя на его большой палец, и с хрипом втянула воздух сквозь сведенные спазмом ноздри. Ледяной воздух ворвался в бронхи.

— Два, — разогнулся указательный палец Марка. — Держи воздух внутри. Не выпускай. Считай про себя: раз, два, три, четыре.

Диафрагма Алины дрожала от чудовищного напряжения, готовая сорваться в новый кашляющий спазм, но тяжелый, немигающий взгляд хоккеиста буквально держал ее на плаву.

— Три, — третий палец. — Плавный выдох через рот. Медленно. Словно задуваешь свечу на расстоянии полуметра. Выпускай все до последней капли. Четыре. Задержка на пустых легких.

Они повторили цикл раз. Второй. Пятый.

Его ровный, размеренный баритон работал как метроном, вытесняя из головы фантомный хруст разорванных связок и белый свет операционной. Пальцы Алины на паркете постепенно перестали подрагивать. Черные пятна перед глазами начали таять, возвращая четкость контурам зала: серые рамы, стальные грифы штанг, высокий потолок с вентиляционными трубами.

Судорожный спазм отпустил ребра. Легкие наконец наполнились кислородом полностью, без колющей боли.

Алина обессиленно опустила плечи, уткнувшись затылком в деревянную перекладину нижнего хореографического станка, и закрыла глаза. По телу прокатилась холодная, опустошающая слабость — неизбежная расплата за взрывной выброс адреналина. Майка на спине промокла от холодного пота.

Марк молча пододвинул к ней бутылку с водой и положил рядом чистое полотенце.

— Пей маленькими глотками. Горло пересохло.

Алина взяла бутылку дрожащими пальцами. Вода показалась обжигающе холодной, но смыла горький привкус спазма во рту. Она сделала три медленных глотка, промокнула лицо полотенцем и наконец нашла в себе силы поднять глаза на хоккеиста.

Марк уже поднялся с колена. Он неторопливо подошел к пирамиде штанг у противоположной стены, нагнулся и поднял с резинового мата алюминиевый диск спиннера. Повертел тяжелый металлический кругляш в пальцах, проверил плавность хода подшипника — металл тихо, чисто запел в его руках, — а затем вернулся и сел на край низкой гимнастической скамьи напротив Алины, положив локти на колени.

— Спасибо, — выдавила она через силу.

Это слово далось ей тяжелее, чем десять серий прыжковых имитаций. Для одиночницы признать свою беспомощность перед чужим человеком, тем более перед парнем из враждующего хоккейного блока, было равносильно публичной капитуляции.

Марк пожал плечами, не придавая ее благодарности лишнего веса:

— В первом звене молодежки у нас был парень. На выезде в Магнитогорске влетел головой в открытую калитку борта. Сотрясение третьей степени, потеря памяти на трое суток. Когда вернулся на лед, у него перед каждым силовым приемом начиналась ровно такая же трясучка: дыхалка вставала колом, глаза бешеные, руки не слушались. Я знаю, как выглядит паническая атака, Воронова. В этом нет ничего постыдного. Мозг просто пытается спасти тушку от того, что посчитал смертельной угрозой.

Алина горько усмехнулась, комкая в руках полотенце:

— Рада, что пополнила твою коллекцию университетских инвалидов, Северов. Громова считает иначе. Громова считает, что это элементарная трусость.

— Громова смотрит на тебя как на строчку в ведомости соревнований, — резко, без колебаний отрезал Марк. — Для тренеров мы расходный материал. Пока даешь медали — ты гордость школы. Как только поломался — превращаешься в балласт, жрущий бюджетные часы льда. Мой Тарасов точно такой же. Думаешь, его волнует, почему я защитнику политеха нос свернул? Ему плевать, что тот парень весь матч грязно шел в колени первокурсникам. Тарасова волнует только то, что в следующей игре у него дыра в центре первого звена.

Алина внимательно посмотрела на него.

В полумраке зала лицо Марка казалось старше своих двадцати одного года. Резкие тени подчеркивали прямую линию носа, упрямый излом бровей и глубокую вертикальную складку между ними. В нем не было ничего от того поверхностного, самодовольного пижона с рекламного плаката академии, каким она привыкла его считать.

— Ты сказал у кофейного автомата… что мы можем договориться, — негромко произнесла она, отставляя бутылку в сторону. — О чем?

Марк переложил спиннер на колени, проведя пальцем по рифленой насечке:

— Скаут Воропаев дал мне срок до декабря. Четыре домашних матча. Если за это время я не исправлю свой вираж спиной вперед и не перестану терять баланс на внутреннем ребре при резкой смене вектора — контракт в КХЛ улетит в трубу. Хоккейные тренеры умеют ставить прямолинейную скорость и силовой прокат. Но микрогеометрию лезвия, работу голеностопа под предельными углами атаки и реберное скольжение лучше вас, одиночников, не понимает никто в мире. Вы режете лед под такими углами, где обычный хоккеист просто вылетит с катушек и сломает борт.

Алина нахмурилась, вникая в биомеханическую суть его проблемы:

— Ты заваливаешь голеностоп внутрь, потому что блокируешь таз. Ты пытаешься повернуть девяносто килограммов массы мускулатурой плечевого пояса. Это решаемо за пару недель, если поставить правильный наклон ребра конька и распределить баланс над пяткой лезвия. Но чем мне может помочь хоккеист? Ты сам сказал: ты тафгай, который берет лед напором.

Марк подался чуть вперед. Его взгляд стал предельно деловым, жестким и собранным:

— Я научу тебя падать, Воронова.

Алина недоверчиво моргнула:

— Что?

— То, что слышала. Главная причина твоих панических атак — не нога. Нога зажила, ты сама это знаешь. Твоя беда в том, что ты патологически боишься соприкосновения со льдом после срыва. Вас, фигуристок, с детства дрессируют до одури: вертикаль любой ценой, носок натянут, падать нельзя, падение — это минус баллы, позор и слезы. Вы боретесь за приземление на одну ногу даже тогда, когда ось прыжка уже безнадежно потеряна. В итоге ты втыкаешься в лед под изломанным углом и рвешь связки.

Марк встал со скамьи, расправив широкие плечи:

— В хоккее все с точностью до наоборот. Нас учат падать раньше, чем учат правильно держать клюшку. Если тебя сносят на скорости сорок километров в час — ты не спасаешь красивую позу. Ты группируешься в долю секунды, сбрасываешь импульс удара в скольжение по плоскости льда и перекатываешься на защиту. Мы летаем в борт по сорок раз за тренировку и встаем через полторы секунды без единого перелома.

Он сделал два шага к ней, остановившись в метре:

— Я надену на тебя мягкую юниорскую броню. Плотные налокотники, шорты с толстой пеной, щитки на колени. Мы выйдем на пустой лед, и я буду ронять тебя на всех скоростях до тех пор, пока твое тело на уровне рефлексов спинного мозга не поймет: падать на лед — это не больно. Это просто скольжение. Когда твой мозг перестанет ждать катастрофы от каждого падения, ты перестанешь раскрываться в воздухе на тройных.

В зале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Алина смотрела на него снизу вверх, переваривая услышанное. Мысль звучала дико, абсолютно антихореографично и безумно. Ни один тренер по фигурному катанию в здравом уме никогда бы не предложил подобного метода.

Но классические методы Громовой завели ее в глухой тупик, на выходе из которого маячило только отчисление из сборной.

— Это безумие, Северов, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорила она. — Если декан или Громова увидят, что я выхожу на лед в хоккейных щитках без их ведома… меня дисквалифицируют еще до открытых прокатов.

— Не увидят, — Марк достал из кармана шорт связку тяжелых металлических ключей на массивном стальном кольце. — Второй тренировочный каток закрывают на висячий замок в одиннадцать вечера. Но у меня есть ключ от аварийного пожарного выхода со стороны бойлерной. Дежурный дядя Миша закрывает глаза на мои ночные раскатки за блок хорошего табака и две банки кофе в месяц.

Он сделал шаг вплотную, протягивая ей широкую, сильную ладонь:

— Три ночи в неделю, Воронова. С полуночи до двух утра. Ровно два часа. Никаких зрителей, никаких тренеров, никаких протоколов. Первый час — твой: ставишь мне ребра, виражи и выбиваешь из меня привычку тормозить корпусом. Второй час — мой: надеваем защиту и учимся летать на лед без инфаркта. Если хоть один из нас опаздывает, филонит или сливает информацию на сторону — договор аннулируется в ту же секунду.

Алина посмотрела на его протянутую руку.

На широкой ладони темнели мозоли от рукояти клюшки, кожа была сухой и шершавой. Она вспомнила холодный взгляд Громовой, равнодушие врачей и ядовитую улыбку четырнадцатилетней юниорки Морозовой, которая сегодня утром уже примеряла ее соревновательный шкафчик.

Выбора не было. Точнее, выбор был прост: сдаться прямо сейчас или рискнуть всем.

Алина протянула свою тонкую, но сильную руку и уверенно вложила пальцы в ладонь Северова.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти мгновенно — теплые, тяжелые, обладающие невероятной плотностью захвата. По коже Алины прокатился легкий, колющий электрический разряд, но она не отвела взгляда от его серых глаз:

— По рукам, Северов. Но запомни: если ты хоть раз появишься на катке с похмелья после своих командных пьянок — я лично воткну фигурный зубец тебе в щиток.

Марк усмехнулся — открыто, дерзко, обнажив ровные белые зубы:

— Я не пью во время сезона, птичка. Завтра в полночь. У пожарной двери малой арены. И надень что-нибудь теплое: ночью на малом катке морозилки выкручивают на максимум.

Он разжал пальцы, но ощущение его сухого, обжигающего тепла осталось на ее ладони даже после того, как тяжелая дверь тренажерного зала захлопнулась за его широкой спиной.

Глава 4. Ночной пакт

Без двадцати двенадцать ночи спортивный университет окончательно погрузился во тьму, превратившись в безмолвный железобетонный монолит.

Погасли парадные стеклянные витражи главного вестибюля, отключилась подсветка рекламного баннера с профилем Северова над центральным крыльцом, затихли гулкие аудитории кафедры спортивной медицины. Огромное четырехэтажное здание засыпало, но не умирало: где-то в недрах подвалов мерно, утробно вибрировали циркуляционные насосы, по трубам отопления с глухим металлическим щелканьем перетекала горячая вода, а в вентиляционных шахтах гулял сырой сквозняк с Финского залива, пахнущий водорослями, мокрым асфальтом и близким снегопадом.

Алина скользнула в узкий технический переулок между корпусом тяжелой атлетики и кирпичной стеной университетской котельной.

Ветер дул прямо в лицо, заставляя глубже прятать подбородок в объемный шерстяной шарф. На ней был удлиненный черный пуховик без логотипов, плотные термолеггинсы с начесом, на ногах — надежные зимние ботинки с глубоким протектором. На плече на широком текстильном ремне привычной тяжестью лежала сумка с коньками. Каждое резкое движение отдавало глухим предупреждающим импульсом в ушибленное бедро, но мазь сделала свое дело: гематома стянулась, перестав жечь огнем при каждом шаге.

Она подошла к неприметной пожарной двери с облупившейся серой краской, над которой тускло мерцал грязно-желтый плафон аварийного освещения. Под ручкой на массивном навесном козырьке висела тяжелая металлическая табличка: «Запасный выход № 4. Проход категорически запрещен. Штраф по регламенту академии — 5000 рублей».

У Алины на секунду перехватило дыхание. Если их поймают здесь посреди ночи, пятью тысячами рублей дело не ограничится. Нарушение режима безопасности объекта первой категории перед открытыми контрольными прокатами — это гарантированный выговор ректората, лишение стипендии и автоматический запрет на тренировочный лед. Громовой даже не придется придумывать повод для ее перевода на оздоровительный поток — руководство факультета подпишет приказ за пять минут.

Дверь внезапно бесшумно дрогнула и приоткрылась наружу на пару сантиметров, выпустив на улицу полосу теплого пара с резким запахом машинного масла и крепкого табака.

Из узкой щели показалась рука в черной перчатке без пальцев, поманившая ее внутрь.

Алина быстро перешагнула высокий стальной порог. Дверь за ее спиной тут же захлопнулась с глухим, смазанным щелчком пружинного доводчика.

В полумраке технического тамбура, освещаемого лишь красноватыми индикаторами пожарного щита, стоял Марк. На нем были широкие темные тренировочные брюки, плотное худи графитового цвета с накинутым на голову капюшоном и короткая стеганая жилетка. В руке он держал массивную связку ключей на стальном кольце и литровый матовый термос темно-стального цвета с четкой лазерной гравировкой: «17».

Он окинул ее быстрым, цепким взглядом с ног до головы, зафиксировав дыхание и походку:

— Без хвоста?

— Северов, я фигуристка, а не шпион на задании, — шепотом отозвалась Алина, сбрасывая капюшон. — На парковке никого, дежурный свет на КПП погашен.

— Дядя Миша получил две полукилограммовые пачки колумбийской арабики в зернах и блок сигарет с ментолом, — Марк усмехнулся краешком губ, и в темноте блеснули его ровные белые зубы. — До трех ночи он заперся в своей каморке на первом этаже и смотрит повтор финала Кубка Гагарина за четырнадцатый год со звуком на полную мощность. Мы для него официально не существуем. Пошли.

Он развернулся и зашагал по узкому служебному лабиринту.

Марк двигался абсолютно бесшумно, несмотря на габариты: ступни в мягких кроссовках пружинили по резиновому настилу пола без единого скрипа. Они миновали спящую сушилку хоккейного блока, откуда тянуло застарелым запахом пропотевшей экипировки и мокрой кожи краг, свернули за распределительный щит и вышли к тяжелой звукоизолирующей двери малой тренировочной арены.

Марк вставил длинный латунный ключ в скважину, провернул его на два оборота — замок отозвался мягким маслянистым звуком — и толкнул полотно плечом, придерживая створку рукой:

— Прошу, мадемуазель. Ваш персональный лед подан.

Алина шагнула внутрь, и морозный воздух арены мгновенно обнял ее лицо колючей, сухой свежестью.

Малая арена ночью выглядела совершенно иначе, чем днем. Здесь не горели ослепительные прожекторы заливающего света, превращавшие пространство в плоский медицинский кабинет. Освещение обеспечивали лишь дежурные натриевые лампы янтарного спектра, установленные по углам под балками перекрытия. Их длинные, золотисто-оранжевые полосы косо падали на лед, оставляя трибуны и дальние углы площадки в глубокой, бархатной тени.

Гладь катка казалась черным полированным зеркалом замерзшего северного озера. Ни шелеста, ни вздоха. Только мерный рокот холодильных компрессоров, доносившийся сквозь плиты основания, словно биение гигантского железного сердца.

Они подошли к скамейке запасных команды гостей. Марк сбросил термос на гладкие деревянные доски, поставил рядом свой объемный баул и опустился на лавку, вытягивая длинные ноги.

— Переобуваемся здесь, — скомандовал он, расстегивая молнию на сумке. — Резина на полу свежая, лезвия не убьешь.

Алина села на противоположный край скамейки, положила сумку на колени и достала свои «Риспорты».

Белая жесткая кожа ботинок за время перехода по улице успела остыть, став тугой, как пластиковая броня. Она скинула утепленные зимние ботинки, натянула поверх колготок тонкие шерстяные носки и принялась за привычный ритуал шнуровки. Пальцы от холода слушались с трудом. Чтобы затянуть шнурок на подъеме стопы с нужным усилием, требовалось намертво перехватить тесьму тремя пальцами, сделать рывок на себя и зафиксировать узел на металлических крючках.

Марк наблюдал за ее движениями, не торопясь доставать свои коньки.

В полумраке его серые глаза казались почти черными, отражая тусклые янтарные отблески ламп.

— Сколько времени у тебя уходит на эту процедуру? — негромко спросил он, кивнув на ее ботинки.

— Семь минут на пару, если кожа не промерзла, — не поднимая головы, ответила Алина, затягивая второй крючок на правой ноге. — Фигурный ботинок должен сидеть как вторая кожа. Если пятка будет гулять хотя бы на полмиллиметра — на приземлении с тройного лутца голеностоп выломает наружу вместе с костью. Мы не можем позволить себе мягкую фиксацию.

— А мы шнуруемся за сорок секунд, — Марк достал из баула свои коньки.

Это были черные углепластиковые «Бауэры» высшей линейки — монолитные, хищные, с укороченными стаканами лезвий и глубокими царапинами на композитных боковинах. Лезвия были зачернены специальным карбидным напылением.

Марк сунул стопу в ботинок, перехватил вощеные шнурки обеими руками и одним мощным, зверским движением предплечий затянул всю шнуровку снизу доверху. Раздался резкий хруст плотной тесьмы. Завязал глухой двойной узел, дернул язычок и сразу поднялся, проверяя натяжение.

Алина скептически покосилась на его обувь:

— И как ты чувствуешь ребро с такой деревянной фиксацией?

— Я чувствую лед через сталь, Воронова, — Марк подошел к ней, положил руки на спинку скамейки и чуть наклонился вперед. — А теперь давай еще раз проговорим условия нашего договора. Чтобы потом, когда у тебя или у меня сдадут нервы, никто не кричал о нарушении конвенции.

Алина завязала аккуратный бант на левом ботинке, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Я слушаю твой устав, капитан.

Марк загнул широкий палец:

— Правило первое: абсолютная конспирация. О том, что мы делаем на этом льду, не знает ни одна живая душа. Ни твоя великая и ужасная Громова, ни мои пацаны из первого звена, ни уборщицы. Если нас накроет комендант или охрана — вину делим пополам. Никаких детских отмазок в стиле «он меня заставил, я просто рядом стояла».

— Принято, — кивнула Алина. — Мне лишнее внимание деканата перед прокатами нужно меньше всего на свете.

— Второе, — Марк посерьезнел, и в его голосе прорезалась та самая командирская нота, которой он строил пятерку на льду. — Абсолютная честность по болевым ощущениям. Фигуристов с пеленок зомбируют: терпи, улыбайся, расшибись в лепешку, но докатай программу до конца. Здесь ты этот балетный героизм выключаешь. Если твоя правая нога подает хоть малейший сигнал перегрузки — ты говоришь мне сразу. Без пауз и стыда. Я не собираюсь уносить тебя отсюда на руках и объяснять врачам «скорой», почему у надежды академии повторный разрыв сухожилий.

Алина почувствовала, как к щекам прилило тепло. В его словах не было снисхождения сильного к слабому — это была сухая, предельно профессиональная забота партнера, который бережет ресурс общего механизма.

— Договорились, — тихо произнесла она. — Но зеркальное условие для тебя: ты слушаешь каждое мое замечание по твоей осанке. Даже если упражнение покажется тебе смешным, девчачьим или унизительным для двухметрового нападающего. Ты привык ломать лед силой, а в реберном катании решает баланс до миллиметра. Одно твое кривое плечо — и вся дуга летит к черту. Слушаешь беспрекословно.

Марк хмыкнул, но кивнул:

— Идет. И третье правило: равный размен времени. Ровно пятьдесят минут — твои: ставишь мне внутреннее ребро, исправляешь мой дубовый голеностоп и учишь не терять скорость на вираже спиной. Вторые пятьдесят минут — мои: надеваем защитные шорты, щитки и учим тебя падать на лед без паники.

Он протянул ей руку в черной перчатке:

— Никаких поблажек. Никаких слез. Чистый бартер. Согласна?

Алина поднялась со скамейки, оперлась лезвиями о резиновый настил и уверенно вложила свои пальцы в его широкую ладонь.

Хватка Марка была железной, но на этот раз в ней не чувствовалось угрозы — только несокрушимая опора, готовая принять на себя любой шторм.

— По рукам, Северов, — твердо ответила она. — Открывай калитку. Время пошло.

Калитка борта открылась с негромким, маслянистым щелчком.

Алина первой ступила на лед, и коньки отозвались сухим, чистым звоном. Ночной лед принципиально отличался от дневного. Без сотен катающихся, без тепла зрительских трибун и солнечного света он промерзал насквозь. Холодильные установки высушивали воздух, делая поверхность плотной, жесткой, похожей на полированный гранит. На таком льду лезвие не вязло в стружке — оно резало гладь с микроскопической точностью, требуя безупречного контроля над каждым градусом наклона стопы.

Она сделала два широких шага, проверяя сцепление. Зубец вонзился в монолит с коротким щелчком, высекая мельчайшую ледяную пыль. Превосходно. Настоящий соревновательный лед.

Сзади раздался мощный, резкий скрежет.

Марк выкатился на арену размашисто, агрессивно, набрав скорость за два силовых толчка. Его черные «Бауэры» врезались в лед глубоко и тяжело, оставляя за собой широкие, хищные борозды. Он описал полукруг вдоль синей линии, резко затормозил боком, подняв в воздух целый веер мерцающих ледяных брызг, и повернулся к ней:

— Ну что, тренер? С чего начнем реанимацию моего катания?

Алина неторопливо заскользила вокруг него по плавной, безупречной окружности. Руки расслаблены, плечи опущены, движение казалось совершенно невесомым — лезвия ее белых ботинок едва касались глади, но скорость не падала ни на секунду.

— Начнем с твоей главной трагедии, Северов. Покажи мне вход в левый вираж спиной вперед. На полной скорости, как ты входишь в зону соперника при контратаке.

Марк молча кивнул. Он сдал назад на три метра, присел в классическую низкую хоккейную стойку и сорвался с места.

Его стартовый разгон был впечатляющим: колоссальная мощь четырехглавых мышц бедра выстреливала девяносто килограммов массы вперед с динамикой тяжелого спорткара. Он набрал соревновательную скорость за четыре шага, пересек красную линию, резко развернулся на ход назад и заложил корпус в левый вираж.

На третьем метре дуги физика дала сбой.

Раздался противный, вибрирующий скрежет. Левый конек Марка сорвался с ребра на плоскость лезвия. Стопа подвернулась внутрь, корпус качнуло вперед, центробежная сила сожрала больше половины набранного импульса. Чтобы не впечататься спиной в заградительный борт, Марк вынужден был выбросить свободную правую ногу наружу и опереться ладонью в перчатке о пластик.

Он затормозил, тяжело и шумно выдыхая клуб белого пара, и раздраженно ударил черенком клюшки по льду:

— Видела?! Опять. Голеностоп проваливается, стакан конька чиркает по льду, и лезвие просто сносит с траектории. Скаут прав: на таком вираже любой быстрый защитник объедет меня, как стояночный конус.

— Потому что ты едешь как бульдозер, Северов, — спокойно, без тени насмешки произнесла Алина, плавно притормаживая в паре метров от него.

Марк вскинул голову, прищурившись:

— Бульдозер отлично продавливает чужую оборону на пятаке.

— Бульдозер эффективен по прямой, когда надо снести чужого защитника в борт, — парировала Алина. — Но абсолютно бесполезен, когда площадка сжимается, а тебе нужно сменить направление движения за долю секунды на одном квадратном метре. Ты совершаешь типичную ошибку всех хоккеистов-самоучек с избытком мышечной массы: ты пытаешься повернуть тело за счет рывка плеч и силы бедра. А дугу нужно вести лезвием. Смотри сюда.