Тонкий лёд

Алексей Чернявский

Тонкий лёд

Глава 1. Чужой лёд

В пять часов утра ледовый дворец спортивного университета не просто спал — он был погружен в глухой, замороженный анабиоз.

Ни скрипа трибунных кресел, ни пронзительных трелей судейских свистков, ни бодрых маршей из репродукторов. Только низкий, монотонный, вибрирующий в самых ребрах гул аммиачных холодильных установок глубоко под бетонным основанием чаши да влажный, плотный мороз, мгновенно осевавший на ресницах тончайшей белой пудрой.

Воздух здесь обладал собственным вкусом. Он пах резким техническим озоном, свежесрезанной ледяной стружкой, сырым железом ограждений и въевшимся в стены запахом застарелого растворимого кофе из сломанного автомата у служебного входа. Это был запах одиночества, помноженного на износ.

Алина Воронова стояла у короткого борта малой арены, намертво вцепившись пальцами в облупившийся белый пластик. Перчатки из плотного шерстяного трикотажа защищали плохо: колючий холод перил медленно, методично пробирался сквозь ткань, превращая кончики пальцев в неподвижные деревянные бруски. Но Алина не двигалась. Она гипнотизировала центральный круг площадки.

Полотно было безупречным. Редкое, драгоценное зрелище для студенческого комплекса. Заливочный комбайн «Замбони» закончил работу ровно двадцать минут назад. Машина уползла в свой темный технический бокс за сушилками, оставив после себя идеальное, зеркальное, еще не застывшее до звона водное стекло, которое на глазах затягивалось тончайшей матовой пленкой. Ни единой насечки от зубца. Ни одного следа от чужого лезвия. Никаких хаотичных бороздок от резких хоккейных торможений, превращавших поверхность в рыхлую снежную кашу.

Этот чистый лист бумаги длиной шестьдесят метров принадлежал ей. По крайней мере, должен был принадлежать в ближайший час.

Алина сделала глубокий, медленный вдох через нос.

Мороз обжег носоглотку, опустился в бронхи ледяной иглой и привычным, тупым спазмом отозвался в правом голеностопе. Это была чисто психологическая реакция — фантомная память разорванных волокон. Прошел ровно год и два месяца. Лучшие спортивные хирурги института Вредена собрали ее связки буквально по микронам, зафиксировав титановыми микроанкерами. Медицинская карта пестрела оптимистичными синими печатями: «Ткани регенерированы в полном объеме. Нестабильность сустава отсутствует. Допуск к тренировочным нагрузкам высшей категории подтвержден».

Врачи умели читать снимки МРТ в трех проекциях, но понятия не имели о том, как устроена память живого тела.

Снимки не фиксировали звук.

Сухой, мерзкий, маслянистый щелчок, похожий на звук сломанной под ногой сухой еловой ветки. Он прозвучал в воздухе над саранской ареной за долю секунды до того, как ее правый конек встретился со льдом после сорванного четверного сальхова. А затем навалилась боль — нестерпимая, ослепляющая, с привкусом медной монеты во рту и криком, застрявшим в горле.

С тех пор внутри Алины жил предохранитель.

Стоило ей набрать достаточный соревновательный ход и зайти на дугу прыжка выше двух оборотов, как мозг самовольно, без ее согласия, выбивал рубильник. Тело отказывалось терпеть центробежную перегрузку и спасительно, предательски раскрывалось прямо в полете, превращая полет в позорную «бабочку». «Посттравматический блок проприоцепции», — аккуратно вывела университетский психолог в своем отчете. «Трусость и отсутствие спортивного характера», — куда проще и жестче резюмировала старший тренер группы Елена Громова, после чего просто перестала подходить к борту во время прокатов Алины.

— Соберись, Воронова, — вслух прошептала Алина.

Голос прозвучал хрипло, слабо и тут же растворился в громаде пустых, накрытых серым брезентом кресел трибун.

— Это не враг. Это просто замерзшая вода. Скорость, толчок, ось вращения, плотная группировка, выезд. Ты делала это миллион раз с пятилетнего возраста. Ты умеешь это делать.

Она поправила пояс тренировочных леггинсов, проверила натяжение жестких кожаных шнурков на белых ботинках «Риспорт» и мягко, бесшумно выкатилась на площадку через открытую калитку.

Лезвия из высокоуглеродистой стали со звонким, мелодичным шипением разрезали свежий лед.

Первые круги всегда были ритуалом очищения. Разминка была вбита в подкорку настолько глубоко, что мышцы выполняли ее вообще без участия сознания: широкие, стелющиеся по льду кораблики на наружных ребрах, длинные дуги назад, перетяжки, циркули, низкая ласточка, при которой кончики пальцев едва не касались белой глади. Скорость нарастала. Встречный ветер приятно холодил разгоряченные щеки, выбивая тяжелые пряди каштановых волос из тугого пучка на затылке.

Коньки пели. Они звучали как лезвия старинных ножниц, разрезающих дорогой, плотный шелк.

Она чувствовала баланс. Чувствовала, как работает колено опорной ноги, как мягко пружинит голеностоп. Тело просило полета. Оно тосковало по высоте.

Алина выкатилась на длинную диагональ, сделала два мощных переступа и заложила глубокую, широкую дугу назад-наружу.

Тройной лутц.

Королевский прыжок. Самый сложный и самый бескомпромиссный элемент в ее арсенале. В лутце невозможно смухлевать, невозможно украсть у судей градусы вращения за счет ранней скрутки корпуса. Ты обязан держать внешнее ребро до последней миллисекунды перед ударом зубца, иначе прыжок сорвется в грязный флип.

Взгляд зафиксировал контрольную метку — темно-синюю рекламную наклейку у противоположного борта.

Левая нога упруго села в глубокий присед, корпус чуть наклонился внутрь дуги, удерживая центробежную силу. Руки отведены для широкого замаха. Секунда. Правая нога идет назад по четкой траектории, стальной зубец с силой вгрызается в ледяной монолит…

Толчок.

И в то же мгновение, когда лезвие оторвалось от поверхности, тишину в ее голове взорвал панический сиреной вой.

Правая лодыжка словно наткнулась на невидимую стену. Фантомный спазм парализовал икроножную мышцу. Мозг взревел: «Назад! Упадешь! Разорвешь!»

Руки судорожно, против ее воли, распахнулись в стороны, разрушая ось группировки еще на первом обороте. Тело разболталось в воздухе, как сломанная ветряная мельница. Вместо стремительного, монолитного вращения получилась жалкая, уродливая бабочка.

Гравитация ошибок не прощала никогда.

Алина не успела выставить опорную ногу для амортизации. Правый конек встретил лед не ребром, а плашмя, лезвие со скрежетом сорвалось в сторону, и девушку со всего размаха швырнуло на правый бок.

Удар.

Тяжелый, глухой толчок вышиб из легких весь воздух. Правое бедро обожгло острой болью, локоть болезненно врезался в промороженный бетон подо льдом. По инерции Алина проскользила на боку добрых шесть метров, оставляя за собой широкую борозду содранной ледяной крошки, пока не затормозила у ограждения судейской зоны.

Она осталась лежать на льду, уставившись невидящим взглядом в темные балки перекрытия потолка.

Грудь судорожно вздымалась, но вдохнуть полной грудью не получалось — от удара свело диафрагму. Боль в ушибленном бедре пульсировала тупыми, тяжелыми толчками, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что жгло изнутри.

Стыд. Липкий, ядовитый, уничтожающий стыд профессионала, который больше не контролирует собственный инструмент.

— Черт… черт, черт! — Алина со злостью ударила кулаком в перчатке по льду, выбивая мелкие брызги.

Она перевернулась на живот, подтянула колени к груди и с трудом села, опираясь ладонью о борт. В глазах стояли злые, горячие слезы, которые она тут же яростно смахнула тыльной стороной запястья. Плакать на льду было табу. Плакать значило признать, что Громова была абсолютно права, когда перевела все свое внимание на тринадцатилетних юниорок, штамповавших четверные тулупы на чистом автоматизме юности.

Алина посмотрела на электронное табло над входом на трибуны.

Большие красные цифры показывали: 05:43.

Ее персональное время, выбитое со скандалом через деканат факультета теории и методики, было оплачено строго до шести ноль-ноль. Семнадцать минут. Семнадцать драгоценных минут чистого льда, за которые она расписалась в журнале дежурного инженера комплекса под личную ответственность.

Она сделала попытку подняться, опираясь на здоровое левое колено, но в этот момент гулкую тишину арены разорвал оглушительный металлический лязг.

Тяжелая двустворчатая дверь со стороны мужских хоккейных раздевалок с грохотом распахнулась настежь, ударившись резиновым отбойником о стену.

В проход хлынул яркий свет служебного коридора, а вместе с ним — громкий, развязный мужской гогот, треск композитных клюшек, задевающих дверной косяк, и тяжелая, неторопливая поступь людей, привыкших чувствовать себя полноправными хозяевами любого пространства, куда бы они ни вошли.

На пороге арены показались первые силуэты в черно-красной экипировке «Северных Грифонов».

Их утренняя раскатка должна была начаться только через четверть часа. Но хоккеистам было глубоко плевать на график фигуристов.

Алина поднялась на ноги одним плавным, выверенным движением, не позволив себе опереться о борт даже кончиками пальцев.

В фигурном катании существовало негласное правило, вбиваемое тренерами с первого года в спортшколе: зритель, судья и соперник никогда не должны видеть твою слабость. Если ты упал — ты встаешь с улыбкой балерины, будто это падение было частью хореографического замысла. Правое бедро взорвалось глухой, пульсирующей болью, мышцы свело судорогой, но спина Алины осталась безупречно прямой. Ни тени гримасы. Ни единого жеста, выдающего ушиб.

Она неторопливо стряхнула ледяную крошку с черной ткани тренировочных леггинсов и повернулась к широкому проходу.

В холл арены вваливалась основа «Северных Грифонов» — главная спортивная гордость университета, команда, чьи матчи собирали полные трибуны, а игроки смотрели на остальных студентов со снисходительной высоты небожителей.

Они шли шумно, размашисто, занимая собой все пространство коридора. От парней пахло едкой разогревающей мазью с камфорой, влажной шерстью тренировочных свитеров, крепким кофе и той особой, пьянящей самоуверенностью, которая вырабатывается у крепких парней, привыкших на полной скорости впечатывать соперников в заградительный плексиглас. Впереди катили тяжелые баулы на колесиках, за плечами звенели чехлы с запасными клюшками, а по резиновому настилу гулко стучали пластиковые сланцы и кроссовки.

Возглавлял шествие семнадцатый номер.

Капитан «Грифонов» Марк Северов.

Его лицо знала каждая первокурсница академии: огромный двухметровый баннер с его портретом висел прямо над центральным входом в учебный корпус. «Сила. Характер. Победа», — гласила надпись под его фамилией. Скауты шептались о скором драфте в первый эшелон Континентальной лиги, преподаватели прощали ему пропуски семинаров по биомеханике, а судьи студенческого чемпионата регулярно выписывали ему дисциплинарные штрафы за излишне жесткую, на грани фола, игру у бортов.

Северов шел в расстегнутой черной клубной ветровке, надетой прямо поверх компрессионного термобелья. Рукава были закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья с темными венами и угол татуировки с хищным крылом грифона. Ростом под метр девяносто, с широким разворотом плеч, тяжело посаженной челюстью и растрепанными, еще влажными после быстрого душа темными волосами, он производил впечатление человека, который не привык уступать дорогу кому бы то ни было.

Он держал свою композитную клюшку на плече, словно средневековый топор, и что-то вполголоса говорил идущему рядом защитнику. Но стоило ему переступить порог арены, как его взгляд мгновенно нашел Алину.

Серые, холодные, удивительно цепкие глаза. В них не было сонной утренней мути — Марк Северов сканировал пространство с точностью опытного хищника, оценивающего расстановку сил на чужом льду.

Он подошел к открытой калитке борта, небрежно оперся локтями о белый пластик и посмотрел на нее сверху вниз. На его губах играла ленивая, едва заметная полуулыбка, которая обычно доводила судей до белого каления.

— Эй, Снегурочка, — протянул он низким, с легкой утренней хрипотцой баритоном. — Ты там гнездо свила, что ли? Подъем, лед освобождаем. Нам кататься надо.

За его спиной хоккеисты остановились, бросая сумки на пол, и с нескрываемым любопытством уставились на лед. По коридору прокатился сдавленный смешок.

Внутри у Алины все похолодело, а затем вспыхнуло яростным, обжигающим огнем. Боль в ушибленном бедре мгновенно отступила на второй план, вытесненная волной чистой, концентрированной злости. Она медленно, подчеркнуто плавно скользнула к калитке, затормозив лезвием точно в полуметре от начищенных кроссовок Северова. Ледяная крошка брызнула на черный пластик борта.

— Во-первых, Северов, у меня есть имя, — отчеканила она, глядя ему прямо в переносицу и не моргая. Голос звучал звонко, чисто, разрезая холодный воздух арены, как скальпель. — Во-вторых, научись пользоваться базовым циферблатом. Моя бронь льда оформлена через спортивную кафедру строго до шести ноль-ноль. Сейчас без четырнадцати шесть. Твое время еще даже не наступило.

Марк даже бровью не повел. Его ленивая улыбка стала лишь чуть шире, но взгляд остался предельно внимательным, цепко фиксируя каждую деталь: частое дыхание девушки, бледность лица и то, как она едва заметно берегла правую ногу, стараясь не переносить на нее полный вес тела.

— Арифметика простая, птичка, — он переложил клюшку в одну руку, а второй оперся о бортик, наклоняясь к ней чуть ближе. От него пахло морозным ветром, горьким грейпфрутом и ментолом. — На втором тренировочном катке полетел компрессор. Лед поплыл еще ночью. Деканат сдвинул наше тактическое занятие на двадцать минут раньше, чтобы успеть до большой заливки. Распоряжение замдекана лежит на вахте у дежурного. Так что собирай чехлы, Воронова. Не задерживай команду.

— Распоряжение замдекана меня не касается, пока дежурный лично не внесет изменения в журнал выходов, — парировала Алина, скрестив руки на груди. Тонкая ткань лонгслива натянулась, подчеркивая ее тонкую, но гибкую и стальную фигуру. — У меня расписана каждая минута до открытых прокатов. И делиться своим льдом с людьми, которые не умеют держать расписание, я не собираюсь.

Сзади Северова протиснулся Кузьмин — крайний нападающий с вечно вздернутым носом.

— Слышь, Марк, да чего ты с ней церемонишься? — хохотнул он, ставя баул прямо в створ калитки. — Пусть на трибунах растяжку делает. Все равно толку ноль — мы зашли, она на льду плашмя лежала, звезды считала.

Несколько игроков поддержали его коротким гоготом.

Алина почувствовала, как кровь прилила к щекам, но взгляд ее не дрогнул. Она медленно перевела глаза с Кузьмина на капитана.

— Очень остроумно, — холодно произнесла она, глядя прямо в серые зрачки Марка. — Говорят, нападающим в первом звене нужен хоть какой-то интеллект, чтобы читать игру и предвидеть чужие действия. Но ваша тактика, судя по всему, исчерпывается умением толкаться в дверях. Если вы играете в большинстве так же прямолинейно, как шутите, неудивительно, что политех возил вас по углам весь прошлый тур.

Смех за спиной Северова мгновенно оборвался. Воздух в коридоре сгустился до предела.

Кузьмин дернулся вперед, насупившись:

— Ты кого там возить собралась, мелочь?..

— Кузя. Назад, — коротко, не оборачиваясь, бросил Марк.

В его голосе не было крика, но прозвучал такой плотный, стальной холод, что нападающий мгновенно захлопнул рот и отступил на полшага.

Марк медленно опустил клюшку на резиновый настил, выпрямился во весь свой немалый рост и впервые за все это время посмотрел не на лицо Алины, а вниз — на ледовое полотно за ее спиной.

Его взгляд скользнул по широкой, шестиметровой борозде, оставленной ее леггинсами при падении. Затем переместился к точке захода на прыжок — глубокому серповидному следу от конька на наружном ребре и рваной воронке от зубца.

Ленивая полуулыбка окончательно исчезла с его лица. Скулы напряглись, а в глазах появилось выражение глубокого, почти профессионального анализа. Он изучал геометрию льда так, как гроссмейстер изучает партию после грубой позиционной ошибки противника.

— Тройной лутц, — негромко произнес Марк. В его голосе не осталось ни капли издевки — только сухая, хирургическая констатация фактов. — Заход по пологой траектории, скорость приличная. Но корпус… ты заваливаешь левое плечо внутрь круга еще до удара зубцом.

Алина оцепенела. Сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

— Что?.. — сорвалось с ее губ прежде, чем она успела включить внутренний фильтр.

— Ты боишься толчка больной ногой, — Марк перевел взгляд обратно на ее лицо, и в его серых глазах мелькнуло странное, жесткое понимание. — Пытаешься компенсировать высоту ранним махом плеч. Корпус уходит вперед, ось скрутки ломается, и центробежная сила просто срывает тебя с траектории еще до того, как ты успеваешь сгруппироваться. Отсюда и бабочка. И этот позорный тормозной путь на бедре.

Алина стояла не шевелясь. Морозный воздух вокруг нее словно превратился в стекло.

Этот парень — грубый, самоуверенный хоккеист, который, как она искренне считала, способен лишь размахивать кулаками и ломать клюшки об борта, — за две секунды беглого взгляда на следы полозьев разложил сложнейшую кинематическую ошибку, над которой она безуспешно билась последние три недели.

— Не твое собачье дело, Северов, — выдавила она через силу. Слова прозвучали сухо, но привычная броня высокомерия дала глубокую, непоправимую трещину.

— Конечно, не мое, — легко согласился Марк.

Он не стал развивать тему. Он не стал добивать ее насмешкой, хотя любой другой на его месте не упустил бы шанса окончательно размазать соперника. Вместо этого он молча повернулся к застывшей в проходе команде:

— Баулы на дальнюю скамейку. Растяжка на резине у судейского борта. Разминаем пах и плечевой пояс. На лед без свистка никто не выходит.

— Марк, у нас раскатка горит! — попытался возразить второй вратарь.

— Я сказал: разминка на полу, — отрезал капитан, даже не повысив голос, но спорить с ним больше никто не посмел.

Команда молча потянулась вдоль трибун, гремя экипировкой.

Марк снова повернулся к Алине. Он достал из кармана секундомер на шнурке, нажал на кнопку сброса и посмотрел на нее с тем же спокойным, тяжелым вниманием:

— У тебя ровно двенадцать минут, Воронова. Мы начнем разминаться у бортов на полу. Мешать тебе никто не будет. Но ровно в шесть ноль-ноль я лично закрою эту калитку. Время пошло.

Он развернулся и пошел к скамейке запасных, оставив створку открытой.

Алина осталась стоять на льду.

Ее колотила мелкая, злая дрожь. Бедро горело огнем, в легких не хватало воздуха, а в ушах все еще звенел его низкий, спокойный голос: «Ты боишься толчка больной ногой. Ось скрутки ломается».

Она стиснула зубы так, что заболели челюсти. Развернулась на коньках, выехала в центр площадки и с силой оттолкнулась ото льда.

Она не уйдет раньше времени. Она не покажет ему, что его слова попали точно в нерв.

Она будет кататься каждую из этих двенадцати минут — даже если этот лед раскрошится под ее лезвиями в ледяную пыль.

Глава 2. Штрафные минуты

В шесть часов утра ровно автоматический звуковой сигнал малой арены прорезал морозный воздух сухим, зудящим гудком.

Алина не стала дожидаться, пока Северов или кто-то из его игроков сделает шаг к калитке. Она затормозила у выхода точно в секунду сирены, защелкнула жесткие пластиковые чехлы на лезвиях и сошла со льда на черную резиновую дорожку. Мимо нее, тяжело ступая пластиковыми щитками и обдавая запахом камфорной мази, потянулись хоккеисты. Никто из них больше не смеялся. Марк шел последним, застегивая ремешок шлема. Проходя мимо, он даже не повернул головы в ее сторону, но Алина физически ощутила, как его серые глаза на долю секунды зафиксировали ее силуэт — напряженный, подчеркнуто прямой, сжатый в пружину.

В женской раздевалке фигуристов царила промозглая сырость.

Здесь пахло сушеными апельсиновыми корками, которые кто-то из девочек раскладывал по шкафчикам от моли, лаком для волос сильной фиксации и влажной кожей сотен коньков, сохнувших на металлических решетках.

Алина опустилась на жесткую скамью, не зажигая верхний свет — хватало серого утреннего сумрака, пробивавшегося сквозь узкие окна под самым потолком. Пальцы одеревенели настолько, что шнурки «Риспортов» поддавались с трудом. Когда она наконец стянула плотный кожаный ботинок с правой ноги, из горла вырвался невольный, сдавленный вздох. Лодыжка слегка отекла над верхним краем анатомического носка, а вдоль бедра — там, где пришелся удар о лед после бабочки на лутце, — уже наливалась тяжелая, багровая гематома размером с чайное блюдце.

Боль была тупой, ноющей, поднимавшейся от тазобедренного сустава к пояснице. Алина достала из сумки тюбик охлаждающего геля, выдавила щедрую порцию на ладонь и сквозь зубы втерла ментоловую мазь в горящую кожу.

Холод геля смешался с внутренним жаром ушиба.

Она знала: через два часа эта гематома потемнеет до чернил. Но хромать было нельзя. Ни на один миллиметр. В коридорах спортивного университета хромота одиночника расценивалась как добровольное заявление об уходе на скамейку запасных.

Дверь раздевалки скрипнула, впуская сквозняк. На пороге стояла методист кафедры зимних видов спорта — сухопарая женщина в неизменном синем спортивном костюме с секундомером на груди:

— Воронова? Ты еще здесь? Громова требует тебя к себе. Немедленно. В кабинет на втором этаже.

Алина не подняла глаз от шнурков:

— Я переоденусь и поднимусь, Инна Сергеевна.

— Переоденешься потом. Она не в том настроении, чтобы ждать, пока ты наведешь марафет, — отрезала методист и захлопнула дверь.

Кабинет старшего тренера отделения фигурного катания Елены Валерьевны Громовой располагался в самом конце административного крыла — там, где заканчивались шумные аудитории и начиналась зона абсолютной субординации.

Здесь пахло очень крепким, горьким эспрессо, лимонными дольками и влажной шерстью от оттаивавших на чугунной батарее тренировочных гетр. Обстановка кабинета напоминала музей спартанской дисциплины: узкий диван из потертого кожзаменителя, два жестких стула для провинившихся студентов, шкафы с нормативными папками и массивный стол из мореного дуба, за которым вершились судьбы десятков юных спортсменов.

На стенах в строгих деревянных рамках висели вырезки из спортивной прессы за последние пятнадцать лет. На одной из центральных полос газеты «Советский спорт» трехлетней давности шестнадцатилетняя Алина Воронова стояла на высшей ступени пьедестала юниорского финала Гран-при: золотая медаль на тонкой девичьей шее, наивная, растерянная улыбка ребенка, не знающего цены взрослого спорта, и охапка белых роз, которая закрывала половину ее тела.

Тогда заголовки пестрели восторгами: «Новая прима петербургской школы», «Наследница традиций чистого реберного скольжения», «Будущее взрослой сборной».

С тех пор прошло три года, но казалось, что эта фотография принадлежала другой цивилизации.

Елена Валерьевна Громова сидела за столом, подперев подбородок сухой, унизанной серебряными кольцами рукой. Ей было слегка за пятьдесят, но безупречная балетная осанка, вбитая еще в хореографическом училище имени Вагановой, и привычка стягивать пепельные волосы в тугой, идеальный пучок на затылке делали ее похожей на натянутую стальную тетиву. Громова никогда не повышала голос. В профессиональном фигурном катании высшей лиги кричат только слабые — настоящую, сокрушительную власть демонстрируют ледяным, вежливым шепотом.

Перед ней лежал раскрытый журнал утреннего учета тренировочных часов. Тонкий графитовый карандаш в ее пальцах методично, с размеренностью метронома выстукивал дробь по полированной столешнице.

— Семь попыток за неделю, — не поднимая глаз от расчерченных страниц, произнесла Громова. Ее голос был тихим, сухим и абсолютно лишенным эмоций. — Тройной флип — приземление на две ноги с потерей каскада. Двойной аксель — постоянный степ-аут и касание льда свободной рукой. Тройной лутц… Сегодня утром — срыв маха, раскрытие группировки на полутора оборотах и падение на правый бок с выездом в судейский борт. Я где-то ошиблась в протоколе, Алина?

Алина сидела на краешке жесткого стула напротив, выпрямив спину до легкого хруста в позвонках. Руки лежали на коленях, пальцы судорожно впивались в плотную ткань черных тренировочных брюк, стараясь скрыть дрожь в мышцах.

— Нет, Елена Валерьевна. Данные верны.

— Данные верны, — эхом повторила тренер и наконец подняла тяжелый взгляд.