Дурман

— Да, да, — кивнул он. — Сейчас я вас вспоминаю. Меня предупредили, что вы зайдёте… предупредили меня.

— Кто предупредил? — насторожился Костя.

— Не знаю, — развёл руками Владимир Васильевич. — Позвонила девушка…

«Анюта, — подумал Костя. — В каждой бочке затычка».

— Так что случилось? — спросил Костя. — Редактор сказал мне, что у вас опять какие-то нелады со звёздами.

— Не у меня, — «псих» жестом пригласил Костю пройти в комнату. — Это у науки нелады, у науки нелады. Чай будете?

— Лучше кофе, — несколько развязно ответил Костя.

— Тогда пойдёмте на кухню, там и побеседуем, — сказал Владимир Васильевич. — На кухню пойдёмте…

Кофе был растворимый, ужасного качества. Но Владимир Васильевич, казалось, не чувствовал отвратительно-горький вкус гадкого дешёвого пойла, который пил сам и потчевал им Костю. Он откусывал кусочки вчерашних, заветревших оладий и прихлёбывал их этим мерзким напитком, который не имел права называться кофе, но вид у астронома при этом был такой, словно он вкушал самый изысканный нектар, божественную амброзию. Он закатывал глаза, тихо причмокивал, чтобы ощутить послевкусие, удерживал эту дрянь во рту и блаженно щурился. Костя решил, что у него, вероятно, какие-то проблемы с вкусовыми рецепторами либо с нейронными связями, передающими в мозг эту палитру ужасных вкусов и запахов. Сам он, отхлебнув, отодвинул от себя чашку и больше не притрагивался, но Владимир Васильевич, похоже, этого даже не заметил.

— Понимаете, — говорил он с гурманскими паузами на вкушение того, что называл кофе, — планеты находятся решительно не на своих местах, не на своих местах находятся. Дело в том, что если бы я сам рассчитывал их траектории, то, можно было бы предположить ошибку. Но я пользуюсь эфемеридами…

Костя, у которого слово эфемериды вызывало ассоциации с астрологией, поморщился.

— А что это вы? — удивился Владимир Васильевич. — Не доверяете эфемеридам? Но позвольте, ведь в наши дни их составляет компьютер, тут ошибка абсолютно исключена. Вот смотрите… сейчас.

Он убежал куда-то, но уже через мгновение вернулся с целой пачкой распечаток..

— Смотрите, Костя, — он развернул перед Костей карту звёздного неба, склеенную из большого количества листов и мгновенно занявшую весь стол. — Смотрите — я наблюдаю совершенно неестественный сдвиг расположения всех планет на сорок восемь часов, неестественный сдвиг совершенно. Как будто кто-то взял ножницы и вырезал эти дни из нашего календаря, а планеты так и продолжили двигаться, как им надо.

Костя понял, что астроном вовсе не псих. А тот продолжал тыкать пальцем в карту и объяснял Косте что-то о ретроградном движении Меркурия, показывал разницу между фактическим и расчётным расположением каждой планеты по состоянию на прошедшую ночь, сыпал какими-то терминами, от которых в виске Кости снова появился кол…

— …и вот получается, что либо планеты убежали на два дня вперёд, либо мы с вами где-то просто проспали эти два дня и не знаем, какое теперь число! — закончил Владимир Васильевич и, эмоционально взмахнув рукой, опрокинул Костину чашку прямо на свою карту звёздного неба, от чего комната наполнилась вонью палёного кофе.

Владимир Васильевич ахнул и тут же засуетился, накладывая бумажные салфетки туда, где расплывались потоки буроватой жидкости.

— Извините, Костя, — бормотал он. — Я вам сейчас ещё налью… ещё сейчас налью.

— Не надо, — сказал Костя. — Скажите, Владимир Васильевич, вы уверены в своих расчётах? Можете показать их специалистам, например, из нашего вуза?

— Конечно! — с энтузиазмом воскликнул Владимир Васильевич. — Я вообще не понимаю, почему астрономы всего мира до сих пор молчат, до сих пор молчат! Идёт уже второй день, как Вселенная сошла с ума, а учёные — чок-молчок!

Действительно, подумал Костя, почему молчат астрономы — не любители, как этот, а профессионалы? Ведь он совершенно прав, земная дата сегодня не совпадает с космической, а астрофизикам и дела нет.

— Звёзды ещё со времён Древнего Египта указывали человечеству на ошибки, на ошибки указывали — продолжал Прозоров. — При фараоне Джосере в небе появилась странная красная звезда, вы когда-нибудь слышали об этом? Слышали? — он замолчал и уставился на Костю.

Костя отрицательно покачал головой и задумался. Астроном-любитель, и тот увидел нестыковки, а где же все наши учёные?

— …и античные авторы указывали на то, что Сириус пять тысяч лет назад был красным! — Костя услышал торжество в голосе любителя. — Красным был! Вы понимаете, что это значит? Звёзды говорят, Костя. Но мы разучились слушать. А в Древнем Египте их слушали — и возводили громадные гробницы, чтобы выжить, — завершил он несколько пафосно, но только для того, чтобы с ещё большей яростью накинуться на прошлое: — В исторических хрониках зафиксированы голод и эпидемии, возникшие после восхода этого красного Сириуса, и борьбу с ними увязывают с деятельностью одного человека — возможно, величайшего гения в истории человечества — чати Джосера Имхотепа, который уже через несколько поколений был обожествлён.

— Но всем же известно, как выглядит Сириус, — немного растерянно сказал Костя. — Нет там ничего красного. Скорее всего, его перепутали… с Марсом каким-нибудь — древность же.

— Перепутали?! — удивился Прозоров. — Да что вы, астрономы древности хорошо знали небо. Перепутать звезду с планетой? Нет, такого быть не могло. К тому же Сириус не просто покраснел — он был окутан неким красным облаком и по свидетельствам свет, излучаемый им, по интенсивности был сравним со светом Луны… с Луной сравним, понимаете?

— Но как же такое может быть?

— Так Сириус же — двойная звезда, двойная. Об этом ещё полстолетия назад писал профессор Мартынов. Первоначально Сириус B был намного тяжелее Сириуса A. И развивался он, похоже, быстрее. Однажды он расширился и превратился в красного гиганта — именно это явление и было зафиксировано древними астрономами. Но после этого, его периферийные части, значительно удалившиеся от центра, стали поглощаться второстепенной тогда звездой — Сириусом A. В результате, за несколько тысячелетий огромная масса Сириуса B перетекла в Сириус A, и во втором тысячелетии нашей эры красная звезда уже не могла конкурировать с белой по своей яркости. Поэтому сегодня мы видим его блеск белым, а пять тысяч лет назад, когда звезда Сопдет внезапно покраснела, это было воспринято, как знамение…

Костя ещё немного послушал экспрессивную речь Владимира Васильевича, затем задал пару уточняющих вопросов, выяснил некоторые подробности биографии для статьи и стал прощаться.

— Вы приходите, — говорил ему в дверях «псих», — можно даже сегодня вечером — ночи нынче ясные, я вам всё покажу наглядно, покажу всё.

Костя молча кивнул и вышел из квартиры. «Не могут, — думал он, дожидаясь лифта, — не могут астрономы разных обсерваторий, вооружённые самой современной техникой, не иметь данных, которые имеет обычный русский дядька с примитивным школьным телескопом».

Тогда что это? Мировой заговор молчания? И куда всё-таки исчезали люди на двое суток? Почему они ничего не помнят об этих двух днях? Массовый гипноз? Но каким образом это можно осуществить в таких масштабах?

Костя вышел во двор и посмотрел на поле синих цветов, заполнивших уже едва ли не половину газона. Цветочки явно тут как-то замешаны… но не могут же они гипнотизировать? Получается, что люди на двое суток лишились сознания, а когда пришли в себя, даже ничего не заподозрили. Он вспомнил, как у него кружилась и болела голова, как он терял сознание, как его настигали галлюцинации — да нет, такое забыть невозможно. Каждый из пострадавших от цветов мог бы потерять счёт времени, но забыть о страданиях, которые перенёс, не мог никто.

И почему действие цветов прекратилось? Или оно не прекратилось, а люди просто адаптировались? Вопросы, вопросы… Одни вопросы, а ответов нет.

Погружённый в свои мысли, Костя шёл, не замечая пути, бессознательно вышел за город, пересёк реку и опомнился, лишь оказавшись посреди незнакомой лесной поляны. Он с недоумением осмотрелся, повернулся и направился к видневшимся сквозь листву башням на другом берегу.

Дома Костя полез в телефон читать новости. Никаких сообщений о бардаке в движении планет не было. Перелистывая каналы мессенджера, он добрался до заблокированной Мусатовой и хотел было просто удалить чат, но решил прочитать её последнее сообщение.

«Костя, почему ты не берёшь телефон? Мне звонит какой-то бандит с телефона моей подруги. Предлагает встретиться. Я боюсь, свяжись со мной срочно».

Стоп! Как зовут подругу Нади? Лена! И что Мусатова тогда говорила в редакции про «вчерашний» день? Что подруга должна была зайти и не зашла. И живёт она рядом! Всё сходится — выходит, что Мусатова Ленка и Ленок из Надиного телефона — одно и то же лицо. Ну и идиот же он!

Он тут же отменил блокировку Ленки и позвонил ей.

— Ну ты даёшь! — донеслось до него. — Я тут весь день жду, когда ты отзвонишься! Какой-то бандит…

— Лен, помолчи, — перебил он её. — Рассказывай всё, что ты знаешь о своей подруге Наде. Или нет. Лучше хватай ноги в руки и дуй ко мне прямо сейчас.

Упрашивать Ленку не пришлось. Через час она стояла на пороге его квартиры с огромным чемоданом на колёсиках.

— Это что? — кивнул Костя на чемодан.

— Как это — что? — удивилась Ленка. — Не в трусах же мне на работу ходить?

— Да ты тут набрала, как будто месяц жить собралась…

— Остальное потом принесу, за раз тяжело, — сказала Ленка и потащила свой чемодан в квартиру, но на порожке колёсики застряли. — Помоги, а?

Костя решил не спорить, поднял чемодан за ручку и отнёс в комнату. Когда Ленка вошла и уселась в своё любимое кресло, он сказал:

— Ну выкладывай.

— Да что выкладывать-то? Звонит сегодня утром телефон. Определяется Надюха, а там какой-то хрен…

— Это был я, — сказал Костя.

— Ты?! — обалдела Ленка. — А как у тебя оказался её телефон? И где она сама?

— Вот это я и хочу выяснить, — сказал Костя. — Надя исчезла.

— Постой-ка, — подозрительно сказала Ленка. — Ты так говоришь, как будто хорошо её знаешь. Я не помню, чтобы вас знакомила…

— Ты не знакомила, — ответил Костя. — Это неважно. Расскажи мне о ней.

Та задумалась.

— Да что рассказывать? Мы с ней учились вместе — на нашем биохиме. Но я потом на заочное перевелась, а она вообще бросила — замуж выскочила и свалила куда-то. Или наоборот? — свалила и там вышла? А год назад она вернулась — я её в магазине встретила, она обувь продавала. Ну и стали видеться иногда. Дружить мы особо не дружим, так…

— У неё есть кто-то? Я про мужчину.

— Честно? Я не знаю, но вообще она ничего хорошего о мужиках с тех пор, как вернулась, не говорила. Красавчик-то её нашёл себе какую-то бабенцию с шестым номером, да Надюху и выгнал. Детей они не завели, развели в миг… и вернулась она сюда после трёх лет в браке. Да там ещё какая-то мутная история из прошлого… не везло, в общем, Надюхе с мужиками…

— Слушай, Лен… — сказал Костя. — Расскажи мне всё, что ты делала, начиная с вечера вторника и по сегодняшний день.

— С позавчера, что ли? Да легко. А что это у тебя?

Она села на корточки перед Костей и провела ладонью по лбу.

— Шишка же. Обо что это ты так?

— Не помню, — сказал Костя, глядя ей в глаза. — Кажется, упал.

— Врёшь, — сказала Ленка. — Надо было сразу приложить холодное. А теперь так и ходи с рогом на лбу.

— Хватит меня разглядывать. Давай-ка, рассказывай.

— Ну что рассказывать…

И Ленка полностью и подробно пересказала три дня — тот, когда они встретились на планёрке в редакции, а также вчерашний и сегодняшний. Ленка вообще любила и умела рассказывать, она и в любой компании моментально становилась центром внимания. Ничего особенного в её воспоминаниях не обнаружилось, — кроме какого-то домогавшегося к ней вчера мужика, которого она, скорее всего выдумала, чтобы вызвать его ревность, — но Костя убедился, что из её жизни, действительно, выпали два дня.

— …а потом ты позвонил и позвал меня, — закончила она и, нежно посмотрев на Костю, положила руку ему на колено.

— Хочешь, теперь я расскажу тебе, как я провёл эти дни? — сказал Костя.

— Давай, только покороче.

По мере того, как Костя рассказывал, Ленка становилась всё серьёзнее, а когда он закончил, она сказала:

— Ты хочешь сказать, что я проспала двое суток и не заметила? А остальные — они тоже спали? Все, кроме тебя, Надюхи и этого монаха?

— И охранника в магазине, — сказал Костя. — Со временем наверняка найдутся и другие люди…

— Вообще-то я склонна думать, что скорее это ты бредишь, чем мы все. Ты попал под действие какого-то вещества — цветы, говоришь? Вряд ли. Может быть, алкоголь некачественный.

Костя сердито посмотрел на неё, но промолчал.

— …ведь нет никого, кто подтвердил бы твои слова, Костя. Надюха? Я верю, что ты тут с ней покувыркался, она девчонка — огонь. Но где она? Монах и вовсе, скорее всего, существует только в твоём воображении… в общем, Костя, надо меньше пить. И пошли спать, — она устремила на него особенно томный взор, который Костя видел только у неё.

Он не сдержался и рассмеялся. Ленка обиженно отодвинулась.

— Да, Ленок, — сказал Костя. — Твои выводы логичны. Действительно, некому сейчас подтвердить мои слова. Но у меня есть кое-что получше, чем чьи-то свидетельства. У меня — научные факты.

И он включил на диктофоне запись разговора с Прозоровым. Ленка терпеливо прослушала всё до конца, все сорок минут. Потом она помолчала несколько минут и, наконец, сказала:

— А он не может быть правда психом? Слушая, я кажется помню этого чудика. В прошлом году…

— Диагнозы я ставить не могу, — сказал Костя. — Не хватает квалификации. Но на вид — совершенно здоровый человек, очень увлечённый своим хобби. И заметь — он тоже ничего не помнит об этих двух днях.

Костя выдержал паузу, чтобы Ленка всё ещё раз переварила, и добавил:

— А теперь добавь сюда дату на твоём компьютере, да и на твоём смартфоне, если уж на то пошло.

— Согласна… — задумчиво проговорила Ленка. — Но даты уже в норме. Их как-то централизовано поменяли — просто в один миг на всех приборах время отмоталось на двое суток назад.

— Это только там, где возможно удалённое вмешательство. А вот обычные электронные часы… — Костя показал на табло над столом, которое показывало настоящую дату. — Люди не могут со временем об этом не задуматься. Кроме того, найдутся такие, как я, кто эти два дня помнит и знает о том, что они были. Они скажут…

Ленка с иронией посмотрела на него:

— Ты неисправимый идеалист, Костик. Люди верят в то, во что верит большинство. Те, кто сегодня помнит об этих двух днях, откажутся от своих воспоминаний как только убедятся, что окружающие о них не знают, а из каждого утюга говорят о глобальном сбое электроники.

— А астрономы…

— Так они молчат, Костя. Один нашёлся, и тот любитель. Кто ему поверит? Я уж не говорю о том, чтобы вникать во все эти его… э… эмердифи…

— Эфемериды, — подсказал Костя.

— Ага, они, — подтвердила Ленка. — Кстати, это же тот самый, который бредил про красную звезду и конец света? — она насладилась Костиным молчанием. — В общем, не майся дурью и пошли спать. Это ты себе завтра воскресенье устроишь. А у меня пятница…

— Но Надю-то надо найти!

— Ну тебе, может быть, и надо, Костя. А по мне — сама найдётся. Тебе в полиции верно сказали — собралась и свалила куда-нибудь с новым мужичком.

— Так в квартире разгром! — продолжал настаивать Костя.

— Да мало ли причин? В спешке собиралась…

— …мебель роняла, — продолжил в её тоне Костя.

— Короче не парь мне мозги своей Надюхой, — категорично ответила Ленка. — Ты идёшь, нет?

Она демонстративно сняла майку. Костя решил не сопротивляться.

Глава пятнадцатая. Раскаяние

Где-то на периферии сознания раздался стук захлопнувшейся крышки, и Клякса тихо заскулил. Пробитые гвоздями ладони горели и ныли, боль в них была нестерпимой. Уходя, Чёрт полил их спиртом, «чтобы не сгнили, ты же знаешь, Андрюха, что раны нужно обрабатывать», и теперь в местах, где гвозди пронзили плоть, был пожар.

Но боль была меньшим из зол. Главным, и именно тем, что заставляло Кляксу безвольно выть, была потеря надежды — он лишился последней возможности вырваться из этого подземелья. Эх, если бы он раньше почувствовал, что правая рука привязана непрочно… Но не почувствовал, и теперь оставалось только покорно ждать финала, в котором, как он понимал, ничего хорошего с ним не случится… Чёрт говорил, что он нужен какому-то хозяину. Кто такой этот хозяин, и для чего ему нужен именно он, Клякса, было непонятно, впрочем, оставалась призрачная надежда договориться с ним, раз уж с Чёртом не получается.

Боль, вроде бы, затихла, и он попробовал пошевелить запястьем правой руки. Шляпка гвоздя впилась в ладонь, не давая оторвать её от дерева. Клякса скривился и громко завыл — но не от боли, а от отчаяния. Однако на краю сознания возникло понимание того, что верёвка-то так и висит свободно, и если бы удалось освободиться от гвоздя…

Да как от него освободишься? Клякса попробовал оторвать ладонь от креста и… ожидаемого приступа боли не почувствовал — только в глазах потемнело, если может потемнеть в подземелье, куда не проникает ни один луч света. Странно, подумал Клякса, там же гвоздь. Когда Чёрт вбивал его, он чувствовал такую боль, что казалось, мир взорвался. Он орал так, что Чёрт даже шарахнулся и свалился с табуретки, на которой стоял.

А сейчас — только бесконечно сильное, ноющее ощущение и… больше ничего. Он пошевелил ладонь по вертикали и скривился — всё-таки боль никуда не ушла, она сразу наполнила кисть ломотой и резью.

Получалось, что если двигать ладонью по направлению вбитого стержня, то боль не так уж и сильна, а вот движения поперёк его приводят к её резкому усилению.

Клякса расслабил мышцы и решил немного повисеть без движения, чтобы боль утихла. Она, действительно, стала убывать, и Клякса подумал, что если долго висеть вот так, не двигаясь, то, наверное, можно умереть без каких-либо страданий, не чувствуя хотя бы физической боли. Неизвестно почему, перед ним стали проплывать картины воспоминаний далёкого прошлого: вот он, играя в песочнице, отобрал у другого мальчишки ведёрко, и тот заплакал, а Клякса пнул его, а вот он, едва поступив в первый класс первого сентября обматерил свою первую учительницу, которая… что она от него хотела-то? Он этого даже не помнил. Потом вереницей пошли другие картинки — первая сигарета, первая рюмка, а точнее, стакан, первая девушка, её слёзы и его грубость. И как апофеоз — избитая женщина, валявшаяся у него в ногах — он требовал денег, а она не давала. Этой женщиной была его мать.

Да, подумал Клякса, ну и дрянной же ты человечишка… это не он Чёрт, это же ты сам чёрт, и всё, что ты сейчас терпишь, полностью заслужено всем тем, что ты вытворял все эти годы.