Где-то рядом

– Время, время, – махнула рукой Нина Павловна. – Время – оно во всем виновато, да? Вот у меня соседка. Зовут Валентина. Тоже «время» у нее виновато. То в доме шум стоит, то мусор выставит на площадку, а потом говорит: «Ой, время такое, Павловна, нервы». А нервы тут при чем? Нервы – они у всех. У меня тоже. А мусор я в бак выношу.

Я промолчал. Мысли о времени и мусоре на фоне помещика Скворцова заставили мой мозг слегка поплыть. Вроде бы говорим о меценатстве, а уже дошли до соседки Валентины и бытового мусора. Это было так по-довлатовски, так по-нашему: когда великое неизбежно скатывается в мелочное.

– Вот вы живете здесь, в этом музее, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Среди этой… – она обвела рукой экспонаты, – …старины. Вы, наверное, думаете, что все тогда было как-то серьезнее? Чище? Благороднее?

– Ну, – осторожно начал я. – Не без этого.

– Вот и моя бабушка так думала, – перебила она. – А потом рассказывала, как у них в деревне куры в избе жили, а сапоги чинили один раз в год. И никто не жаловался.

-–

Нина Павловна подошла к витрине с утюгами, приложила ладонь к стеклу.

– Вот. Тяжёлый, грелся полдня. А сейчас – раз, и готово. Прогресс! А счастья – ни на грош.

– Вы ностальгируете? – спросил я.

– Нет. Просто раньше всё было… понятнее. Вот, например, квас. Бабка моя делала – густой, с хреном. Выпьешь – и сразу ясно: вот это – квас. А сейчас? Газировка какая-то. Вроде и квас, а вроде и нет.

– А вы, – вдруг спросила она, наклонившись ко мне так, что я почувствовал запах нафталина и чего-то очень домашнего, – счастливы?

Вопрос прозвучал так неожиданно, будто старый колокол внезапно ударил прямо над ухом. Я, человек, чья жизнь состояла из регламентов и расписаний, вдруг оказался лицом к лицу с этим простым, неудобным вопросом.

– Ну, – промямлил я, пытаясь найти подходящее слово. – В общем-то… В меру.

– Вот и я так, – кивнула Нина Павловна. – В общем-то. Это как тот квас, магазинский. Вроде пьешь, а вроде и не пьешь. Допиваешь до конца, а все равно чего-то не хватает. Вроде жизнь, а вроде и нет. Просто… в общем-то.

Она постояла ещё немного, посмотрела на портрет Скворцова, на утюги, потом махнула рукой.

– Ладно, пойду. Спасибо, что выслушали.

Нина Павловна кивнула и зашагала к выходу, позвякивая авоськой. Я так и не узнал, что в ней лежало. Может, и правда пустые бутылки.

-–

Я остался один среди своих экспонатов. Скворцов с портрета смотрел на меня с тем же презрением.

И вдруг мне дико захотелось кваса. Настоящего. Чтобы от него щипало в носу и кружилась голова.

После её ухода я открыл служебный шкаф, где хранились неописанные экспонаты. Достал тот самый подлинный портрет Скворцова – с вином, без Библии. Поставил его рядом с официальным. И написал от руки табличку: «Два портрета. Какой настоящий?»

На следующий день экскурсоводы ругались, директор требовал убрать «самодеятельность». Но посетители задерживались у витрины дольше обычного. А я впервые за годы почувствовал: музей – не склеп. Он жив, пока кто-то решает стереть пыль с правды.

Нина Павловна ушла, но её слова остались. Они теперь тоже часть экспозиции. Как чугунный утюг, который уже никто не использует, но без которого зал будет неполным.

Может, вся жизнь так и устроена. Мы собираем вещи, истории, разговоры – и они медленно покрываются пылью. Но иногда, совсем редко, кто-то приходит, смахивает её одним неловким вопросом – и вдруг оказывается, что под ней всё ещё есть что-то живое.

Что-то настоящее.

Хотя бы на мгновение.

Я и моё дерево

Всё началось в тот дождливый октябрь, когда я окончательно понял, что больше не могу разговаривать с людьми. Притворяться и улыбаться мне уже стало тошно. Во дворе моего дома стоял старый, кривой ясень с облезлой корой, точь-в-точь как мой бывший завкафедрой – Сергей Викторович, в честь которого я его и назвал.

У всех есть что-то своё: у соседа – собака, у начальника – иномарка, у бывших друзей – дети и семьи. А у меня – дерево. Не то чтобы я его сажал или оно было редким. Просто однажды я заметил:

Мы были похожи. Весной он покрывался листьями – я надеждами. Осенью терял их – я иллюзии. Зимой стоял голый, но не гнулся – я пил, но не падал. Однажды я заметил, что трещина на его коре повторяет шрам у меня на колене – оба от неудачных встреч с автомобилем.

– Сергей Викторович, – сказал я, присаживаясь на корни, – сегодня мне опять сказали, что я слишком много анализирую. Ты же понимаешь?

Дерево ответило тем, что сбросило мне на голову сухую ветку.

По утрам я приносил ему кофе в жестяной кружке – выливал под корни, пока соседи не видели.

– Сегодня опять тот мерзавец Гаврилов на совещании говорил про «оптимизацию кадров», – жаловался я, облокачиваясь на шершавый ствол.

Сергей Викторович отвечал тем, что ронял на меня капли росы – то ли сочувствуя, то ли просто стряхивая лишнюю влагу.

Особенно хорошо мы общались в пятницу вечером. Я приносил две бутылки – пиво для себя, воду для него.

– Знаешь, Сергей Викторович, – говорил я, разглядывая узоры на его коре, – мы с тобой одинаковые. Во многих смыслах.

В ответ он шелестел листвой, будто соглашался, а иногда выползал муравей и кусал меня за руку – видимо, когда я слишком уж занудствовал.

В дождь мы молчали. Я сидел под его раскидистыми ветвями, он прикрывал меня от непогоды, как старый профессор – нерадивого студента.

– Спасибо, – шептал я, – ты единственный, кто меня укрывает.

Капли стекали по его стволу, будто дерево плакало. Или просто намокало – я никогда не был уверен.

Когда я рассказывал ему о своих неудачах, он иногда ронял свои «крылатые» семечки мне прямо в карман – как будто говорил: «Вот, посадишь новый смысл, когда этот окончательно сгниёт».

Во дворе думали, что я сумасшедший. Бабки у подъезда крестились, когда я обнимал ствол. Дети дразнили:

– Дядя, а дерево твой друг?

– Да, – отвечал я, – но, по большей части, он меня терпит.

Баба Таня с третьего этажа, проходя мимо, покачала головой:

– Опять со своим деревом разговаривает. В молодости бы женился – не пришлось бы с растениями общаться.

– Он не растение, – поправил я, – он доцент. По крайней мере, был.

В очередной день философских размышлений во дворе появилась Марина – местная экоактивистка с розовыми волосами и значком «Спаси дерево».

– Вы знаете, что этому ясеню минимум сто лет? – восторженно спросила она.

– Сто пятьдесят, – соврал я. – Он помнит ещё царя-батюшку.

– Мы должны его защитить!

– От кого?

– Например, от таких, как вы. Это что, остатки кофе на корнях?

– Он любит флэт уайт.

С тех пор на Сергее Викторовиче висела табличка «Памятник природы», а Марина ежедневно приходила измерять его обхват.

– Он сегодня на полсантиметра толще, – радостно докладывала она.

– Это от пива, – объяснял я. – Вчера мы с ним отмечали день рождения Чехова.

Однажды вечером я заметил, как Марина сидела напротив дерева и что-то активно ему рассказывала. Оказывается, он не только меня слушал и понимал.

Спустя время Сергей Викторович стал местной достопримечательностью:

– Дети играли под ним, называя «деревом-великаном».

– Пенсионеры ставили рядом лавочку (но сидели на ней редко – «корни мешают»).

– Я продолжал приходить по вечерам, когда все расходились.

– Слушай, – шептал я, – они думают, что ты – памятник. А ты просто мой друг.

Он сбрасывал мне на голову листья. Похоже на: «Да и чёрт с ними».

На верхней ветке поселилась ворона. Чёрная, с одним белым пером, как галстук у декана филфака. Смотрела на меня, как бухгалтер на неучтённую расходную накладную. Она наблюдала за нами свысока и временами вставляла своё «карр» в самые паузы.

– Карр! – сказала она, когда я признался Сергею Викторовичу, что боюсь старости.

– Вот видите, даже она согласна, – заметил я.

Однажды во двор въехал оранжевый грузовик с бензопилами. Из кабины вылезли двое рабочих в касках, потягиваясь и равнодушно оглядывая наш ясень.

– Аварийное, – буркнул один, постучав костяшками по стволу. – Гниль пошла, смотри-ка.

Я подскочил к ним, как ошпаренный:

– Какое аварийное?! Он же живой!

Марина, услышав шум, выбежала в одних тапочках на босу ногу, с телефоном у уха:

– Я уже звоню в управу! Троньте его – и я вас засужу! У меня справка из минприроды!

Бабки с лавочки загалдели:

– Да спилите вы его уже, он же весь покосился!

– А вдруг на дом упадёт?

Ворона, словно почуяв недоброе, закаркала с верхушки, перелетая с ветки на ветку.

Приехал чиновник – плотный мужчина с кожанным портфелем.

– Решение принято, – сказал он, доставая бумагу с печатью. – Дерево представляет угрозу.

И в этот момент Сергей Викторович, будто в последнем порыве, сбросил сухую ветку. Та шлёпнулась чиновнику прямо на голову, сбив очки.

Воцарилась мёртвая тишина.

– Ну всё, – сказал рабочий, заводит бензопилу. – Теперь точно спиливаем.

Я обнял ствол, чувствуя под пальцами шершавую кору. Сергей Викторович слегка дрожал – или это мне казалось.

Первый надрез. Опилки полетели мне в лицо.

– Прости, – прошептал я.

Марина плакала. Бабки крестились. Ворона вдруг замолчала и улетела, выронив белое перо.

Когда ствол с грохотом рухнул, чиновник, всё ещё потирая макушку, сказал:

– Ну и дерево… Даже в последний момент гадость сделало.

Я подобрал перо и сунул в карман. На пне остались только годичные кольца – как страницы дневника, который больше никто не прочтёт.

Подобрал горсть семечек и положил в карман. В немом молчании побрёл домой.

Теперь я выращиваю нового Сергея Викторовича в кофейной банке. Он пока маленький, но уже с характером – если забываю полить, тут же сбрасывает листики. Иногда мне кажется, он нарочно вянет, когда я рассказываю ему про работу. То ли ревнует, то ли просто, как все Викторовичи, не выносит глупостей.

– Карр! – раздаётся иногда за окном.

Я выхожу на балкон, но во дворе никого – только белое перышко качается на ветру.

– Сергей Викторович, – говорю я банке, – кажется, нас по-прежнему слушают.

Несвоевременный человек

Иван Яковлевич проснулся от странного ощущения – в комнате было слишком тихо. Тридцать пять лет в институте – сначала аспирантом, потом доцентом, наконец профессором – приучили его к утреннему гулу коридоров, смеху студентов за дверью кафедры. Теперь даже сосед за стеной, обычно начинавший свой день с бранных криков, сегодня молчал – будто в насмешку. Он лежал, вслушиваясь в эту непривычную тишину, и ловил себя на мысли, что в ней есть что-то зловещее, как в той самой «зловещей тишине», о которой писал Хайдеггер, описывая экзистенциальную тревогу перед лицом Ничто.

Он лежал, вспоминая, как еще месяц назад читал свою последнюю лекцию. «Кант и проблемы метафизики» – аудитория на 150 человек, а слушателей шесть. Четверо из них переписывали конспекты, один спал, шестой – пожилой ветеран – внимательно кивал, но Иван Яковлевич подозревал, что тот просто «проводит время». А ведь когда-то его лекции гремели. В 90-е студенты сидели на подоконниках, спорили до хрипоты о «Бытии и времени», а одна девушка с горящими глазами даже назвала его «последним рыцарем метафизики». Куда она пропала? То ли уехала на Запад, то ли, как многие, променяла философию на курсы маркетинга. Он вдруг резко кашлянул – в горле запершило от давней привычки курить «Беломор», брошенной, но не забытой.

Поднявшись с кровати с привычным хрустом в коленях (тело, этот вечный предатель духа, напоминало о себе с каждым годом все настойчивее), он поймал себя на мысли, что сегодня впервые за тридцать лет ему не нужно спешить на лекцию. В ящике комода пылились три медали «За трудовую доблесть», в шкафу висел потертый, но добротный профессорский костюм – теперь исключительно для визитов в поликлинику. Он подошел к окну. Двор, заваленный осенними листьями, выглядел уныло, но в этом унынии была своя эстетика – словно живая иллюстрация к шопенгауэровским размышлениям о мировой воле. «Да, – подумал Иван Яковлевич, – осень действительно самое философское время года. Весна обманывает надеждами, лето усыпляет, зима убивает, а осень… осень позволяет видеть вещи такими, какие они есть».

Кофеварка, доставшаяся ему на какой-то дворовой распродаже, хрипло зашипела, наполняя крохотную кухню ароматом, который Иван Яковлевич всегда находил слишком грубым для утонченной души философа, но слишком дорогим, чтобы от него отказываться. Он вдруг заметил, что автоматически ставит вторую чашку – для воображаемого собеседника. Старая привычка времён, когда по утрам заходил Сергей, его единственный друг-математик, с которым они спорили о «Критике чистого разума» до хрипоты. Сергея не стало пять лет назад – инфаркт в метро. «Символично», – подумал тогда Иван Яковлевич, – «даже смерть у него была не метафизической, а сугубо материальной». Кружка наполнилась горячим напитком, Иван Яковлевич сделал пару глотков. «Какая ирония, – размышлял он, потягивая кофе, – мы стремимся к возвышенному, но вынуждены довольствоваться малым. Как тот самый платоновский человек в пещере, принимающий тени за реальность».

Письмо из института лежало на столе, аккуратно сложенное пополам. «В связи с оптимизацией…» – он даже не стал дочитывать. Молодой декан, бывший его студент, а ныне – «эффективный менеджер», говорил что-то про «новые образовательные стандарты» и «актуальные компетенции». Иван Яковлевич тогда только спросил: «А как же поиск истины?» В ответ услышал: «Послушайте, истина – это то, что востребовано на рынке». После этого стало ясно – его время прошло.

Иван Яковлевич подошёл к книжной полке, где стояли томики Канта, Гегеля, Хайдеггера. Пальцы его дрогнули, когда он взял в руки «Критику чистого разума». «Истина не может быть рыночной категорией», – прошептал он, но тут же усмехнулся собственной наивности. Ведь даже Сократу приходилось брать деньги за обучение, а Аристотель воспитывал Александра Македонского за хорошее вознаграждение.

Он посмотрел в окно, где спешили по своим делам люди с озабоченными лицами. «Они все куда-то бегут, – подумал он, – а я остался на обочине этого бега». Кошелёк, лежавший на комоде, напоминал о том, что философия – философией, но за квартиру надо платить, а пенсии едва хватает на хлеб и тот самый дешёвый кофе, который он, скрепя сердце, продолжал пить по утрам.

«Платон был прав, – размышлял Иван Яковлевич, расхаживая по комнате, – философ должен спускаться в пещеру к обычным людям. Вот только в его времена не было такого понятия, как резюме». Он вздохнул и подошёл к старенькому ноутбуку. «Работа… Какое грубое слово для того, кто всю жизнь занимался чистым умозрением. Но, как говорил Маркс, бытие определяет сознание».

Первым делом он открыл сайт с вакансиями. «Преподаватель философии» – таких объявлений не оказалось. «Менеджер», «продавец», «грузчик» – эти слова резали глаза своей утилитарностью. «Куда же податься человеку, вся ценность которого – в способности мыслить?» – спрашивал он себя, листая страницу за страницей. Вдруг взгляд его зацепился за объявление: «Требуется сторож в автосервис. Ночные смены. Без вредных привычек».

Иван Яковлевич задумался. «Ночь… Время для размышлений. Автосервис… Современный эквивалент кузницы Гефеста. Почему бы и нет?» Он даже улыбнулся этой неожиданной аналогии. «Если Гераклит мог жить в храме, то почему я не могу сторожить автомобили?»

Он аккуратно сложил ноутбук, поправил галстук (привычка, от которой никак не мог избавиться) и твёрдо решил: завтра же отправится устраиваться на работу. В шкафу, за потрёпанными томами, лежала бутылка коньяка – подарок к защите докторской. «Выпью, когда найду Истину», – пошутил он тогда. Рука потянулась к ней сама собой, но он одёрнул себя: «Не сейчас. Возможно, это и есть та самая истина – умение глотать горькое, не запивая». Впервые за долгие годы мысль о предстоящем трудоустройстве не вызывала в нём отторжения, а скорее любопытство – как антрополога, изучающего племя аборигенов. «Интересно, – размышлял он, засыпая, – что скажет Кант о моём новом социальном статусе?»

Первой попыткой «вписаться в новые реалии» стала работа ночным сторожем в автосервисе. Хозяин, грузный мужчина с лицом, напоминающим гоголевского городничего, долго разглядывал его заявление, потом посмотрел на него самого и спросил:

– А ты хоть раз в жизни молоток в руках держал?

Иван Яковлевич честно признался, что нет, но зато может цитировать наизусть «Мир как воля и представление». Работу ему все равно дали – видимо, отчаявшись найти кого-то более подходящего.

Ночная смена превратилась для него в странный ритуал. Пока за окнами бушевала осенняя непогода, он сидел в крохотной будке, освещенной мерцающей лампой, и вел воображаемые диалоги с великими философами. «Что сказал бы Кант о современных автомобилях? – размышлял он. – Наверное, увидел бы в них пример антиномии: с одной стороны, они дают свободу передвижения, с другой – заковывают человека в железные рамки кредитов и страховок». Однажды ночью, обнаружив вора, копошащегося в инструментах, он вместо того, чтобы звать на помощь, завел с ним разговор о нравственном императиве. Вор, ошарашенный таким поворотом событий, сначала замер, потом осторожно спросил:

– Дед, ты чего?

А когда Иван Яковлевич начал объяснять разницу между гипотетическим и категорическим императивами, просто развернулся и ушел, оставив на месте кучу инструментов и явное ощущение, что столкнулся с чем-то совершенно иррациональным.

Хозяин, выслушал его рассказ, потом расхохотался:

– Ну ты даёшь, дед! Вора моралью пугать! Да он, может, школу-то не кончил, а ты ему про какого-то Канта!

Иван Яковлевич почувствовал, как в висках застучало.

– Кант, – сказал он тихо, – писал, что даже преступник сохраняет достоинство разумного существа.

Хозяин усмехнулся:

– Ну вот, опять за своё. Ладно, ступай, получай расчёт. Ты, может, и умный, но тут работать надо, а не умничать.

– Работать? – Иван Яковлевич не узнал собственный голос. – Аристотель говорил, что даже раб, лишённый разума, – лишь орудие.

Хозяин нахмурился:

– Это ещё что за намёки? Иди-ка ты, профессор отсюда, пока я силу не применил. Держи деньги за смену, за то, что предотвратил кражу, но больше не приходи.

На улице моросил дождь. Иван Яковлевич шёл, не замечая, как вода затекает за воротник. Он вдруг вспомнил, как в юности спорил с другом-математиком: «Философия – царица наук!» Теперь он стоял под дождём, мокрый и ненужный, с мятыми купюрами в кармане. «Царица наук», – усмехнулся он себе и плюнул в лужу.

Следующей попыткой стала работа курьером. «Хотя бы не придется сидеть всю ночь, главное – скорость и пунктуальность», – подумал он, заполняя анкету в приложении. Оказалось, что это было наивное заблуждение. Первый же заказ он опоздал доставить на сорок минут. По дороге, остановившись у старого дуба в парке, он глубоко задумался. Дерево, в отличие от человека, просто есть, не задаваясь вопросами о смысле своего существования. «Дуб не рефлексирует о своём бытии, – размышлял он. – Он просто проявляет себя, не испытывая тревоги или заботы о том, кем ему быть. Возможно, Хайдеггер был прав, указывая на то, что мы, люди, могли бы многому научиться у такой бесхитростной явленности сущего, чтобы глубже понять собственное бытие в мире и не сводить всё к утилитарному».

Второй заказ он все-таки доставил вовремя, но не смог удержаться от комментария, вручая пиццу молодому человеку в очках:

– Знаете, пицца – это удивительный феномен современной культуры. С одной стороны, она удовлетворяет базовую потребность в пище, с другой – стала символом общества потребления.

Клиент, вместо того чтобы возмутиться, улыбнулся:

– Вы, случаем, не философ?

Оказалось, что молодой человек когда-то посещал его лекции в университете. Эта встреча оставила у Ивана Яковлевича странное чувство – одновременно и радость от того, что его помнят, и горечь от осознания, что сам он уже стал частью чьего-то прошлого.

После очередного опоздания (на этот раз он задержался, наблюдая, как стайка воробьев делит крошки у памятника, и размышляя о природе социальной справедливости) его аккаунт заблокировали. «Нарушение временных рамок доставки», – гласило автоматическое сообщение. Иван Яковлевич взял ноутбук, хотел было написать в поддержку, что время – это всего лишь форма чувственного созерцания, но передумал. Казалось, сам Кант с грустью смотрел на него с портрета на стене.

Он вздохнул, встал – и вдруг комната поплыла перед глазами. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. «Давление», – мелькнула мысль. Он опустился на стул, судорожно глотая воздух. В голове пронеслось: «Инфаркт. Как у Сергея».

Но нет, просто стресс, просто усталость. Он налил воды, руки дрожали. Вышел во двор. Засунул руку в карман, нащупал монеты. Они со звоном высыпались из кармана. Он наклонился, но пальцы не слушались – мелкие рублевые монетки ускользали, как капли ртути.

– Держите, дедушка, – вдруг сказал детский голос. Маленькая девочка, лет пяти, подняла монетку и протянула ему.

– Спасибо, – прошептал он.

– Вы больной? – спросила девочка.

– Нет, просто… старый.

Она кивнула серьёзно и побежала к маме. Иван Яковлевич сжал монетку в кулаке. «Старый», – повторил он про себя. Не «профессор», не «философ» – просто старик, который не может даже поднять мелочь с пола.

Вечером того же дня, бродя по парку (теперь уже без спешки, ведь спешить было некуда), он наткнулся на компанию молодых людей. Они сидели на лавочке, уткнувшись в телефоны, из динамиков раздавались резкие звуки какой-то музыки. Иван Яковлевич хотел было пройти мимо, но вдруг услышал обрывок фразы:

– …и вообще, все это бессмысленно.

Это заставило его остановиться.

– Извините, – вежливо обратился он, – я невольно услышал ваш разговор. Вы говорили о бессмысленности?

Молодые люди подняли на него удивленные взгляды. Один, с синими волосами и кольцом в носу, усмехнулся:

– Ага. Вся эта жизнь – полная бессмыслица.

Иван Яковлевич почувствовал, как в груди что-то екнуло.

– Знаете, – сказал он, – Камю считал, что именно осознание абсурдности бытия делает человека по-настоящему свободным.

Молодые люди переглянулись.

– Кто такой Камю? – спросила девушка с розовыми волосами.

– Французский философ, – ответил Иван Яковлевич. – Он писал, что надо представить себе Сизифа счастливым.

– А кто такой Сизиф? – поинтересовался третий.

Иван Яковлевич вздохнул. В этот момент он почувствовал себя именно тем самым Сизифом, обреченным вечно катить в гору камень, который все равно скатывается вниз.

Он уже хотел уйти, но парень с синими волосами вдруг спросил:

– А вы кто вообще?

– Бывший преподаватель философии, – ответил Иван Яковлевич. – А ныне – просто человек, который пытается понять, зачем все это.

И тут произошло неожиданное – молодые люди вдруг оживились.

– О, это круто! – воскликнула девушка. – Мы как раз проходим в универе какого-то Ницше. Он тоже про бессмыслицу писал?

Иван Яковлевич не мог поверить своим ушам.

– Не совсем, – осторожно сказал он. – Ницше говорил, что Бог умер, и теперь человек должен сам создавать свои ценности.

– Воу, – протянул парень. – Это мощно.

Они проговорили до темноты. Оказалось, что эти молодые люди, при всей их внешней вызывающей, на самом деле отчаянно искали ответы на те же вечные вопросы, что и он сам. Просто говорили об этом другим языком. Когда Иван Яковлевич наконец собрался уходить, парень с синими волосами вдруг сказал:

– Знаете, вы классный. Жаль, что у нас таких преподавателей нет.

Эта простая фраза согрела его больше, чем все пенсионные начисления за последние месяцы.

На следующее утро его разбудил звонок. Незнакомый голос представился Алексеем – тем самым, кому он доставлял пиццу с философским комментарием.

– Иван Яковлевич, – сказал Алексей, – мы тут в IT-компании подумали… Нам как раз не хватает человека, который мог бы иногда проводить для команды что-то вроде философских бесед. Не для галочки, а для души, понимаете? Вы не против попробовать?