Друид. Том 9. Цена вечности

– Вы лучше меня знаете, Тимофей Петрович, что магия стремится к балансу во всём, – продолжил я на ходу. – Если где-то прибывает, где-то и убывает.

– Всё верно, – кивнул Гладышев. – Закон сохранения энергии Вистрова. И пусть ваш юный коллега использовал ток – это всё та же магия, голубчик. Просто сменился проводник.

– Вот именно, проводник. Но он ещё кое-что нарушил.

Тропа вывела нас к опушке, и лес по эту сторону ручья встретил нас тишиной. Снежные шапки на нижних еловых лапах вздрагивали без всякого ветра, и я чувствовал, как мелкие духи стараются спрятаться подальше от чужого человека.

Шагов через двести, у самого ключа, питавшего купальни, я остановился и указал на три берёзы. Сейчас кора на них посерела и пошла трещинами, ветви высохли до самых кончиков, а у корней снег лежал нетронутым, без единого звериного следа.

Мёртвыми они ещё не были. Чутьём я нащупал в каждом стволе тонкую нить жизни, которая едва держалась у самых корней.

– Как хозяин этого леса, я связан с ним, – сказал я. – Каждое дерево здесь отзывается во мне, и я в каждом.

– Хотите сказать, вы, друид, не можете восстановить их по щелчку пальцев? – Гладышев недоверчиво прищурился.

– Не могу.

Я положил ладонь на ближнюю берёзу и влил в неё силу. Дерево взяло жадно, и в ладонь мне ударил холод пустого ствола.

Наверху, на одной из сухих веток, проклюнулись две почки, из них развернулись крошечные клейкие листочки. На этом всё и закончилось, и больше берёза не отозвалась.

Я убрал руку и отступил на шаг.

– Обычно такой силы хватает, чтобы поднять целую рощу, – сказал я. – Теперь же эти деревья будут восстанавливаться долго.

– Подождите, – Гладышев шагнул к берёзе и сам тронул кору. – Но ведь когда лечатся ваши пациенты...

– Ничего подобного не происходит, – договорил я за него. – Там магия помогает больным исцеляться, но действует на каждого по-разному. Кому-то она даётся легче, кому-то – тяжелее. Энергии на это хватает с избытком.

Профессор молча ждал продолжения и разглядывал на ветке два новорождённых листка.

– Но когда начался эксперимент с током, энергия потянулась из воды очень быстро, – продолжил я. – А если вспомнить другую теорию – о балансе энергии в однородном теле...

– Это уже из артефакторики, – хмыкнул Гладышев. – Вы слишком хорошо осведомлены, Всеволод Сергеевич.

– Я пытался разобраться. Исток продолжал подпитывать воду, но ток выжимал силу быстрее, чем она успевала прийти из глубины. И тогда жила начала добирать недостающее из ближайшего живого – из моего леса.

Разобраться во всём этом мне помог Валерьян. Друидическую магию я изучал основательно, но до таких тонкостей артефакторики сам бы добрался нескоро. Дед полночи висел у меня над столом и гонял меня по старым книгам, ругаясь на каждой странице.

– Позвольте, – Гладышев остановился. – Если вода берёт из леса, отчего же тогда засохли именно эти три, а не весь ваш лес разом?

– Они ближе всех к ключу, – ответил я. – Вода брала силу там, куда могла дотянуться быстрее всего. А корни у этих берёз уходят прямо в жилу, из которой питаются купальни.

– Ближайший донор, – пробормотал профессор. – В точности как при кровопотере. Организм сперва обирает то, что под рукой.

– Именно.

– Теперь понимаю, – медленно кивнул Гладышев. – В принципе, я часто говорю студентам, что любое воздействие извне на человеческий организм имеет свои последствия. Здесь сработало по той же схеме. Исток дал вам здоровье, вы захотели получить от него больше. И он ответил по всем законам магии, между прочим. Взял силу из ближайшего доступного места, а не из глубинной жилы, дотуда ваша просьба не дошла.

Я кивнул и добавил:

– Думаю, это ещё связано с тем, что Исток не способен отдавать силу с такой скоростью. По крайней мере теперь, когда потоки снова выровнены.

– Помню… вы писали, что провели ритуал и баланс ваших земель восстановился.

Об Истоке Гладышев знал ещё с первого визита. Тогда он всё допытывался, откуда берётся магия жизни, что восстанавливает пациентов.

В конце концов я ему рассказал. Но по условиям нашего магического договора он не сможет поведать об этом никому из живых или мёртвых.

– Через сколько они восстановятся? – спросил профессор, указывая подбородком на берёзы.

– Если честно, не знаю. Вполне возможно, через столько же лет, на сколько помолодел купец.

Гладышев на это так ничего и не сказал. Он стоял у берёзы, положив на кору ладонь в перчатке, и не спешил её убирать.

В глазах у него потухло что-то живое, и уголки губ опустились. Понять его было несложно: лет ему было немало, и все они давно легли на его спину и колени.

– Жаль, – сказал он прямо. – Признаться, будь это панацея, я бы тоже хотел.

Он поднял на меня глаза и замер, ожидая моего ответа.

– Повторения не будет, – серьёзно ответил я.

Гладышев кивнул. Однако цену он теперь знал: засохшие деревья и синее пятно на моей руке. Только разочарование на его лице держалось недолго, и решимости в нём не убавилось.

Это мне совсем не понравилось. Каким бы мудрым и рассудительным ни был человек, у каждого из нас есть свои желания. Не всегда морально верные. Да и согласись я, не факт, что его сердце выдержало бы такое лечение. У Обухова сердце было бычье, и то едва не лопнули жилы.

В прошлой жизни я и сам любил выпить и вкусно поесть, а в этой от прежних слабостей не осталось почти ничего. С другой стороны, без прежних слабостей я хотя бы проживу дольше. Это радовало.

Обратно мы шли молча, и снег под нашими сапогами скрипел на весь лес. Мелкие духи провожали нас с еловых лап и шевелились только тогда, когда мы проходили мимо.

Не доходя нескольких шагов до крыльца, я остановился и повернулся к профессору.

– Поедете со мной завтра в Волгин, – сказал я. – В его окрестностях есть кое-что, что я хотел бы вам показать.

– Что именно?

– Увидите на месте. Если сейчас расскажу, не поверите.

То, что он там увидит, наверняка успокоит его надолго. Конечно, если я правильно понял его эмоцию. По одной мимолётной слабости во взгляде нельзя судить наверняка.

Гладышев посмотрел на меня с любопытством, но больше расспрашивать не стал.

– А пока, если вы не против, – сказал он, отряхивая снег с воротника, – я бы тоже хотел насладиться вашими купелями.

– Конечно, – кивнул я. – Двадцать минут, и все ваши.

***

Выехали мы на следующий день рано утром. Виктор сам вызвался править и сидел на козлах в тулупе нараспашку, подставив лицо морозу, а мы с профессором устроились в санях.

За заставой я дождался, пока по сторонам потянутся пустые белые поля, и только тогда заговорил.

– Тимофей Петрович, хозяин дома, к которому мы едем, занимается ремеслом, которое в империи под запретом.

Гладышев повернул ко мне голову, но перебивать не стал.

– Он изгоняющий, – продолжил я. – Работает с душами. Всё, что вы сегодня увидите и услышите в его доме, должно там и остаться.

– Голубчик, – профессор даже обиделся. – Я тридцать лет храню чужие тайны. Иные из них стоили бы моим пациентам имени, а иные и головы.

– Мне нужно ваше слово.

– Даю, – сказал он, помолчав, и прижал ладонь к груди. – Слово Гладышева.

– Мужик он хмурый, профессор, – обернулся к нам с козел Виктор. – Вы его не пугайтесь. Он и на барона поначалу волком смотрел.

– А теперь? – поинтересовался Гладышев.

– А теперь снова смотрит волком, только пореже, – хмыкнул Виктор и повернулся обратно к лошади.

Профессор кивнул и поплотнее запахнул шубу, но я заметил, что уголки губ у него дрогнули.

Мы свернули с тракта на просёлок у сгоревшей смолокурни и около полудня подъехали к третьему двору.

Ещё от калитки стало видно, что сад снова цвёл. Пахло мёдом и талой землёй, хотя мороз щипал щёки.

Мы с Гладышевым остановились у калитки и долго смотрели на цветущий сад. Профессор снял шапку и забыл надеть её обратно.

– Ваша работа? – спросил он.

– Отчасти. Идёмте, сейчас сами поймёте, – позвал я.

Виктор спрыгнул с козел и нахмурился, глядя себе под ноги.

– Чувствую, что из земли много тянет, – сказал он негромко.

– Всё правильно: Борис Владимирович ведь оставался тут, чтобы сделать артефакт, – отозвался я.

– Как бы не вышло так же, как у вас, Всеволод. Когда из воды стали тянуть больше, чем надо, – осторожно сказал Гладышев.

И я промолчал. Виктор же остался у саней, ослабив лошади подпругу.

Аникей встретил нас на пороге в накинутом на плечи армяке и смерил профессора долгим взглядом из-под бровей.

– Это кто ещё с тобой, барон?

– Профессор Гладышев из Саратова, – ответил я. – Ему можно доверять, он дал слово.

– Слово, – недоверчиво хмыкнул изгоняющий. – Ну, коли ты за него ручаешься, проходите.

Он посторонился, и мы вошли в жарко натопленную горницу. Пахло воском и сушёными яблоками, а на лавке у окна лежали аккуратно сложенные детские игрушки.

– Я помню вас, профессор, – раздался голос у меня за спиной.

Вельский стоял в дверях дальней комнаты, сложив деревянные руки на груди. Свет из окна лёг на его липовое лицо, и крашеные зрачки блеснули.

– А я вас, признаться, нет, – осторожно ответил Гладышев, не сводя с голема глаз.

– Игнатий Карлович Вельский. Лекарь.

Профессор изумлённо заморгал и сделал полшага назад, к печи.

– Помню, что вы помогали от меня избавиться, – продолжил Вельский.

Гладышев молча слушал, и я видел, как он сжимает ручку саквояжа.

– За это я вам благодарен, – добавил голем.

– Почему же? – спросил профессор, не понимая логики.

– Если делишь человеческое тело с кем-то, никогда не будешь полноценным. А в артефактном теле даже настоящих эмоций уже не испытываешь. Я понял, что природа дорого берёт за попытки её обмануть... Но тут я хотя бы смог себя осознать и многое вспомнить.

Профессор медленно и задумчиво кивнул ему, так и не выпустив ручку саквояжа.

– Не хочу пересказывать всё подробно, – продолжил Вельский. – Но живым я себя уже давно не чувствую. И мы условились с бароном, что как только с паразитами в губернии будет покончено, я смогу уйти.

– С ними покончено, – сказал я. – Граф Бойков вчера отписался. Потому я здесь.

– Неужели?

Механизм у него в груди щёлкнул, и голос впервые за весь разговор потеплел. Сложенные на груди деревянные руки разжались и опустились вдоль тела.

– Что ж, коли дозволение есть, я могу начать прямо сейчас, – вызвался Аникей.

Причину его спешки я понимал и потому не вмешивался. За душу Вельского отвечал он.

Подготовка к ритуалу заняла чуть больше часа. Помогал Аникею даже Борис Владимирович, который вышел к нам из сада с ящиком инструментов и коротко поклонился.

– Вы ещё здесь? – удивился я.

– Вчера закончил с садом, – ответил Листратов. – Ждал вас, барон. Хотел попрощаться.

Выходило, что задержался он здесь не зря. Теперь он сможет по-человечески проститься и с Вельским. Я молча склонил голову, и слова его значили для меня больше, чем он мог подумать.

Когда всё было готово, голем подошёл к Листратову и протянул ему руку.

– Благодарю вас, Борис Владимирович. За голос. Без него я так бы и остался куклой.

Листратов бережно пожал деревянную ладонь, задержав её в своей, и ничего не ответил.

Вельский сел на знакомый мне стул посреди горницы. Помню, к этому самому стулу меня и привязывали, когда Аникей изгонял его из моей головы.

Верёвок на этот раз изгоняющему не понадобилось. Голем положил руки на колени и выпрямил спину.

Аникей встал за спиной Вельского и опустил ладони ему на плечи. Губы его зашевелились, и по горнице пошёл холод, который я помнил по собственному изгнанию.

Слова он напевал, и половины из них я не понимал. Когда на этом стуле сидел я сам, то слышал эти слова изнутри – вместе с Вельским – и чувствовал, как он цепляется за каждую мою мысль, лишь бы остаться.

Месяцы мы прожили с ним в одной голове. Он видел моими глазами и лечил моими руками, а однажды я сам отдал ему волю.

Чтобы видеть ритуал целиком, я перешёл на второе зрение. От души Вельского к деревянному телу тянулись тонкие и светлые нити, и уходили они в каждый сустав и в механизм у него в груди.

Аникей рвал их одну за другой, и я видел, как они лопаются. Пламя свечей на лавках разом качнулось и снова вытянулось ровно.

Когда осталась последняя нить, Вельский закрыл глаза.

– Ну, встречай меня, Аглая, – прошептал он.

Аникей снял ладони с его плеч и отпустил последнюю нить.

Душа вышла из липового тела лёгким, почти прозрачным светом. Она повисела над стулом короткое мгновение, а затем ушла вниз, сквозь половицы, в землю под домом.

Голова голема упала на грудь. Деревянные руки соскользнули с колен и безвольно повисли по бокам.

В горнице стало так тихо, что я различал треск полена в печи. Листратов у стены медленно выдохнул и опустил глаза. Гладышев стоял у печи с раскрытой записной книжкой в руке. Карандаш он так и не поднёс к бумаге, а потом молча закрыл книжку и убрал её в саквояж.

– Его душа ушла вниз, – сказал я. – К жилам земли.

– Почему так? – спросил Гладышев шёпотом.

Аникей медленно отвернулся от стула и повернулся к нам. Лицо у него посерело, на висках выступил пот. Ответил он тоже шёпотом, из последних сил.

– Земля наши души порождает, она наши души и забирает. Теперь он обрёл покой.

***

Прощаться с Борисом Владимировичем я вышел на крыльцо. Его сани уже стояли у калитки, с поклажей, увязанной под рогожей.

– Спасибо вам за работу, – сказал я. – За всё, что вы для меня сделали. Может, ещё свидимся.

– Надеюсь, что нет, – ответил Листратов, и правая половина его лица чуть дрогнула в улыбке. – Тогда это не будет значить для вас ничего хорошего, барон.

Я кивнул ему на прощание и отступил с дороги. Он сел в сани, тронул вожжи и уехал, ни разу не обернувшись.

Мы с профессором остались у Аникея на чай. Изгоняющий поставил на стол самовар и миску сушёных яблок, затем сел напротив и долго молчал, отогреваясь.

Профессор расспрашивал его о душах, а тот отвечал неохотно и общими словами. Душа держится за тело нитями, и чем дольше живёт в нём, тем нитей больше. Рвать их силой нельзя, отпускать надо по одной. Всё это можно было вычитать в старых книгах, и профессор, кажется, это понимал.

– А что держит душу на земле, когда тела уже нет? – спросил он.

– Недоделанное дело держит душу, – ответил Аникей, помолчав. – Да человек непрощённый. У кого то, у кого другое. У иных и то и другое разом.

– А сад ваш? – спросил Гладышев, кивнув на окно. – Чью душу он хранит?

– Своё, – отрезал Аникей и отвернулся к самовару.

Профессор понял и больше об этом не спрашивал. Поднявшись из-за стола, он указал на деревянное тело, которое так и сидело на стуле, свесив голову.

– А что будет с ним?

– Заберём и передадим людям графа, – ответил я. – Кондратий Фомич найдёт ему достойное применение. Сделает из него стражу или голема для работы. Но уже без души.

Мы с Виктором вдвоём вынесли тело к саням. Липа оказалась тяжёлой, и охотник крякнул, перехватывая её под колени.

Голова голема лежала на соломе набок, и крашеные глаза смотрели в небо. Я наклонился над санями и закрыл их ладонью. Веки из липы поддались не сразу, со скрипом.

На обратном пути мы заехали в Волгин. У ворот графского особняка теперь стояли гвардейцы Вавилова в чужих мундирах, и старший из них, выслушав меня, велел занести тело в сторожку.

– Передайте Кондратию Фомичу, – попросил я. – От барона Дубровского. Он поймёт, что с этим делать.

– Будет исполнено, ваше благородие, – козырнул гвардеец и покосился на липовое лицо под рогожей.

После Волгина Виктор правил медленно, и сани плавно шли по накатанному тракту. Профессор долго сидел молча, глядя на белые поля.

– Я под впечатлением, Всеволод Сергеевич, – сказал он наконец. – И понимаю, зачем вы мне это показали.

– И зачем же?

– Все знают, что Вельский хотел бессмертия. А всё сложилось так, что он сам от него и отказался, – Гладышев снял очки и протёр их краем шарфа. – И думается мне, так будет почти с каждым здравомыслящим человеком. Можно получить лишние годы, но цена будет высока. Если за несколько дополнительных лет приходится платить засохшими деревьями, то за срок побольше заплатила бы уже ваша рука. Целиком отсохла бы, голубчик.

Он посмотрел на мой левый рукав, под которым пряталась синева.

– А если сто лет, то это уже не одна принесённая в жертву жизнь, – кивнул я.

В эту минуту мне невольно вспомнился Часовщик. Он прожил недолго, но и в его случае закон сохранения действовал неукоснительно. Своё время он забирал у других людей.

Тенелист годами пил силу моего леса, и он отдавал ему собственную жизнь.

Ничего в этом мире не бывает просто так.

И при всём этом где-то есть организация, которая стремится к бессмертию. В моих землях она видит почти неисчерпаемые запасы жизненной энергии.

Сперва мне показалось, что цены они попросту не понимают. Но цену они как раз знали лучше профессора и были готовы её заплатить, губя на своём пути всех и вся.

Сани качнуло на ухабе, и Гладышев придержал на коленях саквояж.

– Кстати, о ваших зелёных камнях, Всеволод Сергеевич, – продолжил он, глядя на поля. – В изучении я пока не продвинулся, уж простите старика. Но вы не беспокойтесь. Этими камнями меня не соблазнить, голубчик. Во мне магии что в этой оглобле.

Почти то же самое я уже слышал от него однажды у себя в кабинете, когда забирал камни, и тогда его слова прозвучали разумно и к месту.

А сейчас это звучало совершенно иначе.

Г