Друид. Том 9. Цена вечности

– И то не со всяким, – проворчал Мох.

– Слушайте, – сказал я вслух, чтобы Ярина и Мох тоже слышали. – За кромку вы не пойдёте. Сядете на крайних деревьях моего леса и будете оттуда показывать, каким бывает живой лес. Силу из аномалии пускаю я сам, по капле, и закрою её при первой же кривизне.

Одновременно я показал им образ, который держал в голове с ночи: молодую рощу за межой, стоящую стеной между моим лесом и аномалией.

Мелочь притихла, потом по еловым лапам прошёл шорох, и первый зазимок осторожно перебрался на ветку поближе к западу.

– А коли кривь всё ж полезет? – спросил Мох.

– Тогда закрою, – сказал я. – Мелкие останутся на моей земле, там их не достанет.

– Стена, значит, – Мох шумно выдохнул. – Это – дело доброе. Только без хозяйки роща не выстоит, кривь её за зиму обратно съест.

– Хозяйка будет, – сказала Ярина. – К весне перееду туда насовсем. Зиму пересижу в своём углу у вас в лесу, а там стану вам соседкой.

– Добро, – Мох повернул ко мне тяжёлую голову. – И по обычаю пусть будет, друид. Соседи на меже руку дают при нас. Мы такое помним.

– Видишь, Дубровский, даже духи за, – Ярина хмыкнула, и в голосе у неё прорезались прежние колючки. – Руку, значит, просят. Тут у нас, выходит, сватовство.

– Межевой союз, – поправил я. – Кто за кого встанет, если аномалия снова полезет.

– Скучный ты, – вздохнула она. – Ладно, пусть будет межевой.

Мох фыркнул так, что с ближней ели обвалился снег, и я решил считать это одобрением.

До западной межи мы дошли пешком, и я слышал, как мелкие духи тянутся за нами по верхушкам елей.

Мой лес кончился у крайней живой сосны, а за ней на двести шагов тянулась мёртвая полоса, и дальше дрожал воздух аномалии.

За межой редко торчали серые стволы с чёрными пятнами на коре, и мёртвая трава хрустела под снегом при каждом моём шаге.

Я приложил ладонь к ближайшему стволу, и чутьё моё ушло в него и нашло одну пустоту, которая никогда не жила и никогда не умирала.

– Это всё он? – тихо спросил Вениамин, оглядывая серые стволы.

– Он, – сказала Ярина. – Пришёл с кромки и полз к лесу Дубровского по живому, пока оно не кончилось.

– А почему её никто не вылечил?

– Некому было, – ответил я. – Земля ничья, хозяина у неё нет. Моя по эту сторону межи зажила, а сюда я не дотягиваюсь.

На дальнем краю полосы темнела оплавленная яма, где стояла моя ловушка, и тени от кустов у кромки расходились в разные стороны, словно солнц было несколько.

Тишь двинулась к кромке впереди меня, низко пригнув к земле клиновидную голову.

Сперва мы с Яриной встали по разные стороны межи, у крайней сосны, и я протянул ей руку через границу своего леса.

Ладонь была холодной, кожа – грубой и шершавой. Мою руку она пожала коротко и сильно.

– Второй раз по рукам бьём, Дубровский, – ухмыльнулась она. – В первый ты мне химер у аномалии разрешил.

– Помню, – кивнул я. – Ты тогда обещала, что твои детишки будут жрать только тех, на кого я укажу.

– И ведь ни одного пациента не съели, – Ярина прищурилась. – Цени.

Зазимки на ветках над нами разом осыпали нас снегом, и я почувствовал затылком тёплую волну – так лес принял нового соседа.

– Скреплено, – сказала Ярина тихо.

Я пошёл с ней на середину полосы, когда солнце уже клонилось к западу и от мёртвых стволов легли длинные тени.

Ярина развязала при мне свой мешочек, тот самый, что носила на поясе много лет, и высыпала на наст горсть угольно-чёрной земли.

– Пусть хоть горсть от старой рощи будет в новой, – сказала она и отряхнула ладони. – Теперь слушай, Дубровский. Силу аномалии пускаешь ты. Твой род веками держал её за печатями. Я веду узор, духи держат мерку. Сколько пускать, решаю я.

– А если я почувствую, что пора закрывать?

– Закрывай, не спрашивая, – она подняла на меня глаза. – Лишнее у неё выходит неправильно.

Вениамин молча взял её за свободное запястье и достал из кармана часы.

– Мне считать вслух? – спросил он.

– Считай про себя, – велела Ярина, несколько грубо. – Вслух скажешь, если перевалит за сто сорок.

Сам я отошёл к оплавленной яме, упёрся одной ладонью в крайний мёртвый ствол, а другую опустил в серый снег у самой кромки.

Тишь легла у моих ног кольцом, приоткрыла золотые глаза и уставилась на дрожащий воздух.

Сила аномалии полезла в меня сразу, и даже пришлось стиснуть зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

Она пыталась переделать всё, чего касалась, и я чувствовал, как у меня ноют ногти и зудит кожа на пальцах.

– Меньше! – донеслось с середины полосы. – Ещё меньше. Вот так. Держи!

Я пропускал силу через себя тонкой струйкой, и она уходила в мёртвый ствол, а оттуда по корням растекалась по всей полосе, к рассыпанной земле.

От крайних деревьев моего леса докатилась память духов, и мёртвая земля начала прислушиваться к ней.

Первым отозвалось место, куда Ярина высыпала свою землю, и снег там при мне осел и потемнел проталиной.

Из проталины полезли тонкие бледные ростки. Следом показались новые, разбегаясь всё дальше по полосе, и я слышал, как хрустит под ними мёртвая трава.

На третьей минуте кромка почуяла живое и навалилась всей тяжестью, и струйка в моих руках разом превратилась в поток.

Мёртвая осина у самой ямы пошла винтом, кора на ней лопнула длинной щелью с рваными краями, и ветки потянулись ко мне, загибаясь крючьями.

– Закрывай! – крикнула Ярина.

Я захлопнул поток, и отдача ударила мне в плечи так, что я упал на колено.

Тишь подняла голову и зашипела на кромку, и я почувствовал, как дрожь в воздухе стихает – сперва у ямы, потом дальше. Затем она посмотрела на осину в упор, и искорёженное дерево застыло, перестав тянуть ко мне ветки.

Я вытолкнул засевшую в осине кривую силу обратно за кромку, откуда она пришла, и дерево осело серой трухой.

– Сколько? – спросила Ярина у Вениамина, и голос у неё дрогнул.

– Сто тридцать шесть, – ответил он. – Ярина, может, хватит на сегодня?

– Половину, Дубровский! – крикнула она мне, не слушая его. – Дай половину прежней силы. И медленно.

Во второй раз я пускал силу по капле и держал струйку такой тонкой, что сам едва её ощущал.

Полоса оживала теперь медленнее, зато без искажений, и я больше не видел ни одного ростка, который тянулся бы к кромке.

Пятнистые мёртвые стволы трескались и осыпались на землю, а на их месте у меня на глазах поднимались молодые берёзы и рябины, сперва по колено, потом по пояс.

Я вдруг учуял в морозном воздухе запах сырой земли и талой воды, и под ногами у меня зачавкало.

Мне пришлось держать поток почти час, и к концу я перестал чувствовать собственные руки ниже локтей.

Последним поднялся дуб посреди полосы, в два моих роста, над той самой землёй из мешочка, и нижний край солнца к тому времени коснулся кромки.

Ярина стояла, прижавшись к нему лбом и обеими ладонями, и я видел, как под её пальцами молодая кора темнела и наливалась жизнью.

– Закрывай, – крикнула она, не отрываясь от ствола. – Хватит. Дальше он сам.

Я перекрыл силу и добрёл до середины полосы, а там сел прямо в снег, потому что стоять на ногах больше не мог.

Зазимки перебирались с моих елей на молодые деревца и затихали там, и я чувствовал, что назад они уже не вернутся.

Плечи Ярины задрожали, и Вениамин шагнул было к ней, но я поймал его за рукав.

– Дай ей минуту, – сказал я тихо.

Он остался стоять рядом со мной, и мы вдвоём смотрели, как друидка плачет, уткнувшись в кору своего дуба.

Ярина обернулась не сразу, и я увидел, что глаза у неё красные, но подбородок уже снова был упрямо вздёрнут.

– Я тебе должна, Дубровский, – выговорила она хрипло. – Не привыкай.

– Не буду, – пообещал я. – Бумаги на эту полосу Астахов выправит, раз она ничья. А старая роща?

– Потом. Новая до лета и без того будет забирать всё, что я смогу ей дать.

Вениамин снял с себя шарф и протянул ей, и Ярина взяла его, намотала на шею и не сказала ни одного колкого слова, что удивительно.

– Пульс сто десять, – сказал он, снова взяв её за запястье. – Тебе бы сесть.

– Ты мне весь день пульс считаешь, лекарь. Надоел уже.

– Мне так удобнее за твоим состоянием следить, – сказал Вениамин, и уши у него опять запылали.

До Моха мы добрели уже в сумерках, и он долго принюхивался к ветру с запада, шевеля ноздрями.

– Соседи, значит, – сказал он наконец. – Соли четыре пуда, друид. За соседство.

– Три, – сказал я.

– Три так три, – проворчал Мох и опустился на колени.

Обратно он шёл медленно, и Ярина уснула у меня за спиной через четверть часа, привалившись к плечу Вениамина. А парень так и сидел на спине Моха, не шевелясь, до самого крыльца.

– Нарочно она на него легла, друид, – негромко сказал Мох у крыльца. – Я видал.

– Видал, – согласился я. – И он тоже видел. Пусть сидят.

***

Утром под окном спальни раздался удивительно слаженный кашель сразу в несколько голосов. Руки после вчерашнего ещё ныли до самых плеч, и я подошёл к окну, растирая запястья.

Внизу топтались шестеро лёгочных в шубах, а перед ними стоял, опираясь на трость, седой господин со свёрнутой в трубку бумагой.

Сухомлин перехватил меня на лестнице. Пенсне поблёскивало, а лицо его сияло торжеством.

– Мы вас ждём, барон, – объявил он. – Ждём в зале. Лёгочный корпус пришёл с петицией. Возглавляет отставной майор Кречетов Лев Никитич, и позвольте заметить, подписей там двадцать две.

– О чём петиция?

– О кумысе, – Сухомлин скорбно сложил руки на животе. – Кумыса нет третий день.

Майор Кречетов оказался высоким худым стариком с прямой спиной, и он дважды коротко кашлянул в платок.

– Господин барон, – он развернул бумагу. – В описании вашего заведения значится кумысное питьё для страдающих грудью. Кумыс не подаётся третий день. От имени корпуса требую объяснений.

– Кумыс будет весной, Лев Никитич, – сказал я. – Кобылы зимой не доятся.

– То есть как не доятся?

Сухомлин с готовностью извлёк из-за пазухи записку, которую, судя по всему, берёг именно для этой минуты.

– Пишут степняки, – прочёл он с выражением. – «Кобылы жерёбые, молока не дают до весны, табун ушёл на зимовье. Кумыс будет, когда трава пойдёт».

Майор опустил петицию, и лицо его вытянулось, а седые усы обвисли.

– Жерёбые, – повторил он. – Все?

– Все до одной, Лев Никитич, – развёл руками Сухомлин. – Природа, знаете ли. Учёные люди тут бы сказали…

– Не надо учёных людей, – сказали мы с майором одновременно.

В залу вошёл Павел Демьянович с кувшином и стопкой кружек, и по его лицу я понял, что к этому разговору он готовился с вечера.

– Коровий кумыс, господа, – объявил он. – По старому рецепту. Молоко, сахар и дрожжи, двое суток в тепле.

Он разлил мне и гостям по кружкам мутную пенистую жидкость, и майор первым поднёс свою ко рту.

Старик отпил, подержал напиток во рту и проглотил, и усы его дёрнулись вниз.

– Это не кумыс, – буркнул он. – Это бражка для телят.

Остальные лёгочные попробовали следом, и по зале прокатился дружный кашель, на этот раз вовсе не от болезни.

– Будет вам кефир, – сказал я.

Павел Демьянович медленно поставил кувшин на край стола.

– Кефир, Всеволод Сергеевич? Кавказская диковина. Я читал в журнале, что горцы грибок дают в приданое, а чужим не продают ни за какие деньги.

– Значит, купим у своих.

В моей прошлой жизни эта диковина продавалась в каждой лавке и была дешевле хлеба, но говорить об этом вслух я не собирался.

– Что ещё за кефир? – подозрительно спросил майор.

– Кислое молоко на живом грибке, – объяснил я. – Грудным его дают круглый год, и кобыл для него не требуется. Через три дня будет у вас кефир, Лев Никитич. А пока другое.

Я повернулся к Павлу Демьяновичу, и он понял меня по одному взгляду.

– Воду? – спросил он негромко. – Новую?

– Новую. Я её проверил, поток теперь стабильный. Полстакана натощак через день всем лёгочным. Распишите по палатам.

Павел Демьянович кивнул и тут же при мне достал записную книжку, чтобы расписать воду по палатам.

Майор посмотрел на меня, потом на кувшин с бражкой и медленно свернул петицию в трубку.

– Три дня, господин барон, – сказал он. – Потом приду с новой бумагой.

– Приходите, – согласился я. – Только уже с благодарственной.

Сухомлин за моей спиной хмыкнул в кулак и что-то записал в свою книжечку.

***

Нефёдов снял трубку после второго же гудка и заговорил первым.

– Всеволод Сергеевич, дорогой! – трубка потрескивала. – Неужели соскучились?

– Нужна одна вещь, Николай Семёнович. Кефирный грибок.

В трубке повисла такая тишина, что я расслышал, как где-то у него тикают часы.

– Грибок, – повторил он наконец. – Барон, я вам про свой пензенский лот молчу из последних сил, а вы мне про простоквашу.

– Про кефир, Николай Семёнович. Для лёгочных больных между прочим.

– Кефир, – вздохнул Нефёдов. – Ладно. Есть у меня в Саратове один статский советник с язвой, он этот грибок держит в банке и бережёт пуще жены. Выпрошу. Завтра отправлю с вечерним поездом, в тёплом ящике.

– Спишу с вашего долга, – сказал я.

В трубке фыркнули так, что затрещала мембрана.

– Грибком гасить долг? Унизительно, барон. Беру, – он понизил голос. – И кстати. К вам сегодня Обухов едет, от меня. Пров Силыч, купец первой гильдии, здоров как бык и желает стать ещё здоровее. Не благодарите.

Он повесил трубку, так и не дав спросить, чем именно он мне удружил.

Обухов приехал к обеду на тройке с бубенцами, и звон этот я услышал задолго до того, как сани вылетели к крыльцу.

Из саней выбрался здоровенный краснолицый купец в бобровой шубе нараспашку, а следом, опираясь на руку кучера, спустилась маленькая бледная женщина в сером платке.

– Где тут у вас молодильная вода? – гаркнул купец на весь двор. – Весь Саратов гудит, что у барона Дубровского вода годы смывает!

Хорошо ещё, что речь идёт об обычных водах. А то со стороны могло бы показаться, будто люди про Исток прознали.

Я спустился с крыльца и протянул ему руку. Его ладонь оказалась горячей и влажной, а под пальцами часто и туго бился пульс.

Я быстро прошёлся по нему чутьём. Картина оказалась простой.

Чуял, что сердце у купца работает с натугой и кровь приливает к лицу при каждом громком слове, а таких слов у него было много. Почти все.

– Молодильной воды у нас нет, Пров Силыч, – отозвался я. – Молодит у нас режим. Вода к нему только прикладывается.

– Режим? – купец побагровел ещё гуще. – Я за режимом что ли по морозу ехал?

– Вы здоровы, Пров Силыч. Пока. Сердце работает с натугой, а сосуды постоянно под давлением. Года через два начнутся головные боли по утрам, а там и до удара недалеко.

Купец уставился на меня с отвисшей челюстью, и жена впервые за всё время подняла на него взгляд.

– И что же делать? – спросил он уже тише.

– Лечиться, пока не заболели. Курс для здоровых, двенадцать дней. Отбой в одиннадцать, прогулки по размеченным дорожкам. Солонку со стола долой, коньяк на ночь забыть.

– А вода?

– Купель двадцать минут в день. Ни минутой больше.

– А ежели полчаса? – купец прищурился, и на моих глазах гуляка в нём уступил место торговцу. – А ежели доплачу?

– Двадцать минут. Хоть озолотите.

Сухомлин, всё это время стоявший на крыльце, сбежал по ступеням и схватил меня за локоть.

– Барон! – зашептал он. – Курс для здоровых! Двенадцать дней, и каждый год повторять! Это же абонемент, как в оперу!

Я посмотрел на него и подумал, что в прошлой жизни за такую мысль выписал бы ему премию.

– Запишите, – кивнул я. – Абонемент на профилактику. Цену обсудим вечером.

– Цену? – купец мгновенно развернулся к нам всем корпусом. – Беру заранее, не глядя! И на жену тоже!

Лиза, вышедшая встречать гостей, уже считала пульс у жены купца, придерживая её руку.

– Аграфена Ильинична плохо спит с ноября, – сказала она мне вполголоса. – Ест мало и плачет по вечерам, а отчего – сама не знает.

– Грустит? – купец вытаращил глаза. – Она? С чего бы? У неё три шубы!

– Шубы от тоски не греют, Пров Силыч, – сказала Лиза. – Зимой света мало, и тоска приходит ко многим. Аграфену Ильиничну я забираю к себе.

– Зверобой с зимней гряды, – подсказал я. – И прогулки под сводом, пока светло.

– Уже записала, – Лиза улыбнулась мне уголком губ и увела гостью в дом.

Купец смотрел им вслед, и я видел, как он мнёт в кулаке шапку и не знает, куда её деть.

– Барон, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – А ей-то купель можно?

– Можно. Двадцать минут, как и вам.

– Тогда пусть сидит свои двадцать, – купец тяжело вздохнул. – А я рядом на лавке посижу. Погляжу, чтоб не заскучала.

***

Приказчика Прохора Саввича привезли, пока я был в Волгине, и в первый же вечер после возвращения я проверил его чутьём. Искры у сердца я не нашёл, зато руки и грудь говорили мне о рыбном леднике яснее любых жалоб.

Вениамин обустроил процедурную по-своему, и, зайдя туда после обеда, я сразу заметил: порядка здесь стало куда больше.

Аппарат стоял на отдельном столике у стены, начищенный до блеска, а рядом лежали пропись Гладышева, придавленная склянкой, и толстая тетрадь с загнутыми уголками.

На кушетке передо мной сидел приказчик Никанор, худой мужик лет сорока с распухшими красными костяшками, и держал руки на коленях ладонями вверх.

– Двадцать лет в леднике, барин, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Рыбу перекладываю. Руки к вечеру не гнутся, а кашель каждую зиму до самого ледохода.

– Ток по прописи, Всеволод Сергеевич, – доложил Вениамин. – Малая сила, двенадцать сеансов. Я теперь ползунок дальше черты не двигаю.

– Вижу, – кивнул я. – А если к току добавить лекарство?

Вениамин оторвался от тетради и поднял на меня глаза.

– Какое лекарство?

– Травяное. Прокладки смочить вытяжкой вместо воды. Ток понесёт лекарство сквозь кожу прямо туда, где болит.

– Откуда вы это знаете? – шёпотом спросил Вениамин.

– Читал, – сказал я, и это была правда, только прочёл я это на двери процедурного кабинета совсем в другом мире. Помню, мне тогда скучно было сидеть в очереди.

Варвару позвали из аптечной, и она пришла с двумя склянками, пока брат дописывал строчку.

– Сабельник и живокост, – сказала она, ставя склянки на столик. – Для суставов лучше не найдёте. Только травы мои, и в тетрадь они пойдут под моим именем.

– А ток мой, – тут же отозвался Вениамин.

– Метод общий, – пояснил я. – Записывайте на двоих в одну тетрадь. Сначала попробуем на мне.

Я закатал рукав, и Вениамин наложил мне на запястье две смоченные прокладки и подвёл к ним провода.

Под прокладками кожу мелко защипало, потом по запястью разлилось тепло, и в нос ударил горький запах распаренного сабельника.

В детстве, в другом мире, мне делали это в районной поликлинике, и щипало тогда ничуть не слабее.

– Годится, – сказал я. – Никанор, давай руки.

Через десять минут приказчик осторожно сжал и разжал пальцы, потом ещё раз, и уставился на свои ладони, приоткрыв рот.

– Тепло, барин, – сказал он. – Ровно в печку руки сунул. И гнутся.

– Теперь слушай, – сказал я. – Лечение помогает, пока руки бережёшь. В ледник ходишь в валенках и в поясе из собачьей шерсти, рукавицы на меху. Час поработал – десять минут у печки.

– Так хозяин не позволит, барин. Десять минут на час – это ж сколько за день набежит...

– Позволит. Я ему напишу, и он подпишет. Прохор Саввич человек понятливый.

Дверь процедурной распахнулась, и в неё протиснулся Обухов в одной рубахе, распаренный после первой купели и с улыбкой до ушей.

– Это что за машина? – он ткнул пальцем в аппарат. – Ток? Мне того же, только посильнее!

– Сила тока тут дело второе, Пров Силыч, – с жаром начал Вениамин. – Главное, проводимость. Вода, к примеру, проводит ток превосходно, и чем дольше тело в ней...

– Вениамин, – сказал я.

Он осёкся на полуслове и покраснел до самых ушей.

– Купель двадцать минут, – повторил я. – Ток малый, по прописи. И отбой в одиннадцать.

– Понял, барон, понял! – закивал купец.

Вениамин тоже закивал, часто и старательно.

А вечером я впервые за неделю спокойно поужинал, ни разу не встав из-за стола, и лёг спать задолго до полуночи.

Меня разбудил стук в дверь, тихий и настойчивый, и часы на каминной полке показывали четверть второго.

На пороге моей спальни стоял банщик Ефим в тулупе поверх исподнего, и в руке у него белел сложенный вчетверо листок.

– Барин, простите, – зашептал он. – Купец этот, Обухов, третий час из купели не вылезает. Я спать ушёл, а он, видать, сам пробрался.

– А ты куда смотрел?

– Так ведь не один он там, барин. Лекарь молодой при нём сидит с тетрадкой и пульс ему считает. Велел вам записку снести и сказать, чтобы бегом к нему.

Я развернул листок, и почерк Вениамина прыгал по бумаге так, что строчки налезли одна на другую.

«Всеволод Сергеевич, я наблюдаю у купца Обухова явление, доселе неизвестное науке, и прошу вас прибыть немедленно. Пульс сто сорок и продолжает расти, а настроение у пациента превосходное».

Глава 3

Я дочитал записку до конца, сунул её в карман и уже заранее нащупывал ногами сапоги под кроватью.

– Давно он в воде? – спросил я, натягивая рубаху.

– С одиннадцати, барин. Я его в одиннадцать сам из купальни выставил, свет погасил и спать пошёл. А он, видать, вернулся.

– А лекарь?

– Лекарь около полуночи пришёл. Ящик свой с проводами принёс и на табурет у купели поставил. Гудит ящик.

Пальцы мои на пуговице замерли, и Ефим, поймав мой взгляд, на всякий случай попятился к двери.

Увидев у купели гальванический аппарат, я сразу понял: Вениамин ставит опыт, причём уже второй час.

– Буди Елизавету Павловну, – велел я. – Скажи, что купец перегрелся в купели. Пусть берёт часы и полотенца.

Ефим загрохотал сапогами по лестнице, а я сорвал с вешалки тулуп и выбежал во двор следом за ним.

Мороз ударил в лицо, и снег под ногами скрипел так громко, что я слышал его даже сквозь стук собственного сердца.

Обычный сеанс я ограничил двадцатью минутами. Час был уже крайней чертой – Лиза предупредила всех, что дальше начнутся необратимые изменения. Обухов просидел в ней почти три часа, а последние полтора через него ещё и гнали ток.

Дверь купальни я распахнул плечом, и в лицо мне ударило горячим паром с запахом берёзовых веников.

Обухов сидел в купели по грудь и во всё горло пел что-то протяжное про ямщика и вороных коней.

Лицо Обухова побагровело до самой шеи, а к правому плечу и к левой икре кто-то примотал бинтами две медные пластины.

От пластин через край купели тянулись провода к аппарату на табурете, и ползунок стоял далеко за красной чертой, которую я сам запретил пересекать.

Вениамин сидел рядом на скамье с часами в одной руке и с карандашом в другой, а на коленях лежала раскрытая тетрадь.

Первым делом я шагнул к аппарату и двинул ползунок до самого нуля, и гудение под крышкой сразу стихло.

– Всеволод Сергеевич! – Вениамин вскочил, и карандаш покатился по мокрому полу. – Вы получили записку? Смотрите, вы только смотрите!

– Пульс?

– Сто пятьдесят. Было сто сорок, когда я писал.

– Барон! – заревел из купели Обухов и шлёпнул ладонью по воде. – Барон, мне двадцать лет! Сердце стучит, как у жеребца! Лезьте ко мне, тут места на троих!

Я присел у края купели и взял его за запястье, и пульс под моими пальцами бился часто и туго, обгоняя сам себя.

Тогда я посмотрел на Обухова лекарским чутьём, тем вторым зрением, которым вижу больного насквозь.

В воде купели всегда растворена жизненная сила, ради неё ко мне и едут лечиться со всей губернии. Обычно она входит в тело медленно, через кожу, и за час человек набирает ровно столько, сколько может унести.

Ток втрое ускорял поступление силы в тело – точно так же днём он проталкивал в суставы Никанора лекарство Варвары.

Прежде всего сила шла к сердцу. На моих глазах оно молодело и колотилось теперь за троих.

Жилы же остались старыми и натянутыми – это я разглядел в нём ещё днём на крыльце. Молодое сердце гнало по ним кровь с такой силой, что рано или поздно какой-нибудь сосуд должен был лопнуть.

– Сколько он под током? – спросил я, не выпуская руки купца.

– Полтора часа, – Вениамин сглотнул. – Я хотел четверть часа, Всеволод Сергеевич. Честное слово, только четверть.

– Рассказывай. Коротко.

– Я пришёл мерить, как новая вода проводит ток, – это мне для тетради нужно было. А Пров Силыч уже сидел здесь. Попросил того же, что днём у Никанора, только посильнее.

– И ты согласился.