Дао подорожника

Странно, но никакого слепого ужаса в этот раз не было. И даже не тошнило. Хотя «Боинги» наверняка безопасней, чем эта летающая раскладушка, которая на виражах трещала и хлопала матерчатыми крыльями. Но зато, в отличие от полёта в железном гандоне «Боинга», тут я видел, куда лечу. И чувствовал себя вроде как одним целым с этой раскладушкой. И наверное, если научиться управлять такой штукой, летать будет вообще не страшно. Надо просто самому быть пилотом, а не бигмаком.

Вот потому я и завёл себе этого воздушного змея. У него не одна управляющая леска, как у обычных, а целых две. Да и сам по себе он такой формы, что позволяет крутить совершенно шизовые вещи в небе. Нет, у нас такие не продаются. Пришлось в Испанию слетать. Ну да, страшно. А что делать.

Идеальное кафе

В одно из воскресений лета 2001 года Ксюша вытащила из шкафа футболку с надписью Blue Moose, разбудив во мне давнюю ностальгию по тому смутному и вечно ускользающему объекту желаний, который можно назвать «идеальным кафе». Хотя там, где я взял эту футболку, я ещё не формулировал это так явно. Не формулировал и потом, в других городах и странах. И лишь спустя много лет, в то самое воскресенье, понял, что всегда выискивал это смутное нечто. Подсознательно, но жёстко отметал множество вариантов в той же Праге, выбирая именно тот столик, где через час познакомлюсь с Мартой и Стивом – конечно, случайно, но всё же...

Если бы не футболка, я, наверное, и не признался бы себе в этих играх. Я вообще забыл, что она у меня осталась, забитая в дальний угол шкафа. И не надевал её с тех самых пор, как вернулся из Штатов. Может быть, даже избегал такого напоминания. А может, просто потому что она с длинными рукавами, в отличие от моих привычных T-shirts.

На футболке даже есть адрес: 248 Walnut Street, Morgantown WV. Стеклянный угол дома, чёрно-белый шахматный пол и штук восемь столиков, среди которых нет двух одинаковых. Запах корицы и какао, приглушённый контрабас Мингуса из колонок. Моё главное убежище от культурного шока, от слишком чужого мира и тоски по дому.

И одновременно – нечто вроде теплицы, где прорастали деревья новых знакомств. Смешливая Эдриан, рассказавшая мне, что открытый зонтик в помещении – плохая примера: «Лучше пусть останется мокрым, ты же всё равно не надеваешь его на себя!» Мрачный Шон, решивший вдруг оправдаться перед незнакомцем за строгий чёрный костюм: «Настоящий американец надевает костюм лишь в трёх случаях, у меня сегодня не самое страшное...». Сэм и Дженнифер, затащившие меня в свой театр. Мэт и Чесс, с которыми я поселился на следующий год.

Было бы наивно думать, что эта стекляшка-кофейня в университетском городке совершенно переключила мне голову, подсадив на беспроигрышное удовольствие от столкновения с неизвестностью. Нет, конечно. Избавиться от шелухи стереотипов – это значит ещё и принять в себе то, что уже никак не изменится. Но именно там, за угловым столиком в Blue Moose Cafe, теория хаоса перестала быть темой моей диссертации и стала темой жизни.

Вечер штатовской псевдо-счастливой рутины.

За окном кафе шелестят машины.

Сам себе напевая арию Магдалины,

ты «имеешь свой кофе».

Думаешь о муравейниках, о лавинах в песочных кучах,

о правильном понимании слова «случай»,

и о том, как сложно разгонять тучи,

когда их мало.

И не думаешь: о самоубийствах и их причинах,

о трёхстах милях между женщиной и мужчиной,

и о необходимости жить под какой-то личиной

не думаешь абсолютно.

За соседним столом ржёт счастливая китаянка,

из колонок льётся джазовая перебранка...

Что, не в кайф? - вынь свой плеер, где плачет Янка.

Это жизнь в свободной стране.

И лишь выйдя на улицу, где холодно и неприятно,

ловишь образ: прошлое, куда не вернёшься обратно,

как бельё перед стиркой – везде какие-то пятна.

И черничные среди них.

Наверное, после возвращения я автоматически начал искать то же самое у нас. Но вскоре стало ясно, что Blue Moose Cafe – лишь модель. Оно не было идеальным. Тем более что Питер – город кафе, и здешней кулинарно-архитектурной музе есть чем завлечь прохожего. Попадались заведения, которые в чём-то были даже лучше того, американского. Но в чём-то другом по-прежнему не догоняли. И вот наконец футболка, извлечённая из шкафа, вытащила из памяти всю цепочку моих поисков и вынудила собрать все эти смутные «что-то» в более-менее цельную картинку.

Итак, каким должно быть идеальное кафе? Во-первых, светлым. Даже прозрачным. Большие окна: разглядывание прохожих является одной из важнейших компонент кафешного времяпрепровождения.

Лучше всего, если кафе находится на площади или в угловом доме на перекрёстке, а окон как таковых и нет – их заменяют полностью прозрачные стеклянные стены. В любом случае, кафе не должно быть в подвале: хватит этой мрачной достоевщины, скиньте этого шизофреника с парохода и топор его бросьте вслед ему!

Кафе должно быть чистым, включая атмосферу вообще. Сюда же относится дизайн: у меня нет к нему особых требований, и модное ныне развешивание на стенах всяких странных предметов меня не особенно интересует. Другое дело, что в хорошо оформленных кафе и за чистотой обычно следят. Не знаю, входит ли название в понятие дизайна. Однако кафе, названные в честь экзотических животных, почему-то оказываются аккуратнее.

Но ещё больше это зависит от меню. В идеальном кафе должны подавать хороший чай и кофе, а также разнообразные пирожные и торты. Чем разнообразнее, тем лучше – тогда можно будет, наблюдая за посетителями, проверить гипотезу о том, что люди похожи на десерты, которые они заказывают.

Неплохо, если в кафе подают коньяк и вино. А вот пива там не надо. Я не против пивных, но это отдельная песня. То же самое насчёт еды. В наших широтах словом «кафе» часто называют маленькие рестораны, где в основном едят и выпивают. И в принципе, хорошо, когда в кафе можно поесть. Но в подобных местах зачастую селится дух столовки, чего не хотелось бы.

Идеальное кафе, которое я имею в виду, – совсем другого происхождения. Это больше похоже на открытые кафе южных стран, где принято медитировать за чашечкой кофе, пережидая сиесту или наблюдая, как ленивый официант сметает осень с твоей половины стола. Но «наше северное лето – карикатура южных зим», и прямой перенос к нам открытых кафе обычно тоже выглядит карикатурно. В них то мёрзнешь, то попадаешь под дождь, не говоря уже о ветре, который норовит унести весь стол.

Другое дело, когда создаётся особый северный вариант такого места. Всё то же самое, только отделено от улицы стеклом. Здесь и медитация совсем другая: взглядом ты ещё остаёшься на промозглой улице, но сам уже находишься там, где тепло и неспешно. И на этом контрасте, в этой паузе выхода из игры, всё видится иначе.

не замечаешь

или стараешься не замечать

что дождь

падает всё медленнее

что люди

становятся больше похожи

на птиц

а деревья наоборот

но ты

не замечаешь

сопротивляешься или просто

слишком занят гербариями

пока наконец

всё накопившееся не сваливается

разом –

однажды утром касаешься

стакана с горячим чаем

и вздрагиваешь

увидав за окном

белый автомобиль

засыпанный снегом

а сверху

ещё зелёными

листьями

Идеальное кафе должно быть маленьким, не больше десятка столиков. Большие скопления людей вообще отвратительны; худший вид одиночества – одиночество в толпе.

Правда, из сказанного о медитации можно сделать вывод, что я ищу в кафе именно одиночества. Отчасти это верно. Но речь идёт об одиночестве особого рода. Если угодно, об управляемом одиночестве. Вот столик, у которого стоит только один стул. Он выглядит слишком пустым, голым. Даже если я один, пусть будет ещё парочка стульев по бокам. На плечи одного из них вешаешь куртку, и словно бы делишься надвое: тут тебе и собеседник рядом, и сам ты без куртки расправил плечи, другой человек совсем.

А всего столиков штук семь, и желательно, чтобы все разные. С учётом двух прозрачных стен должно получаться, что каждый столик оказывается у окна. Питерские кафе на старых центральных улицах обычно имеют лишь пару окон, или вообще одно. Поневоле возникает соревнование за этот иллюминатор. Хотя, если умение занять столик, а точнее, интуитивный выбор времени прихода считать врождённой способностью настоящего охотника за идеальным кафе, то довольно и этого.

Столики не должны стоять впритык, как в фастфудах. Но в то же время – ещё одна хитрость управляемого одиночества – они не должны быть слишком разрежены. Посетители в идеальном кафе не мешают друг другу; однако, если они решили перекинуться парой слов, это выходит естественно, без крика через весь зал, но и без нарушения границ личного пространства (подходов и подсаживаний).

Я знаю хороший эквивалент этой дистанции – после знакомства, которое началось с удара по голове в кафе на Староместской площади Праги. Сидевшая позади меня испанка рассказывала своему спутнику, что её багаж улетел в другую страну. И как истинная испанка, сопровождала ругань жестами. Один из самых широких достался мне.

Так мы и подружились с Мартой и Стивом, и потом снова встречались по вечерам на той площади и делали ставки – выйдут фигурки из часов или нет. В то лето знаменитый Орлойский будильник колбасило не по-детски. Соберутся туристы и ждут, когда фигурки выйдут. А мы сидим в кафе напротив часов и кричим этой толпе, что надо купить у нас билеты, а если мы не продадим как минимум десяти билетов, то кина не будет. Никто нам не верит, конечно. Но вот часы начинают бить, а фигурки не выходят и скелетик не дёргается! Мы кричим: «Ага, вот видите, мы же говорили, покупайте билеты!» А часы между тем не останавливаются, и, хотя на них час ночи, они почему-то бьют 23 раза – наверное, нам подыгрывают.

Мораль: столики в кафе должны отстоять друг от друга на расстояние вытянутой руки темпераментной испанки, тогда будут происходить чудеса.

Вообще, в современном городе мало мест, предназначенных для ненавязчивого знакомства и общения. Может быть, во всем виновата пресловутая демократия, уничтожившая одновременно и светские рауты, и народные гулянья. Или же проблема в том, что сама скученность населения заставляет больше заботиться об изоляции, оставляя для новых лиц только узкие двери с фиксированными бирками. Тогда кафе может стать хорошей отдушиной: ты уже не в домике, но ещё не на улице.

В этом смысле интересны пабы Лондона. Множество людей самых разных возрастов, собравшись в маленьком помещении вокруг бара, стоят с кружками в руках, группами по два-пять человек – и вся эта толпа говорит, говорит часами... Сразу вспоминаются наши рюмочные советских времён. Нет, я вовсе не ратую за возвращение тех обшарпанных круглых столов на одной ножке. И всё же что-то такое в них было, чего в нынешних чистых пивных уже не бывает.

стакан

является важнейшим из искусств

стакан наполовину поллок

наполовину пруст

дух водкин

и чайковский вкус

хранит стакан для нас

снаружи гранин

изнутри лакан

в паденьи бах и гласс

и это всё один стакан

Особый случай – поздний вечер и ночь, когда разглядывать за окном нечего, да и народу почти нет. В это время в кафе должно быть хорошее освещение, чтобы можно было читать, писать и рисовать.

Ну, и если уж на то пошло, идеальное кафе должно быть открыто круглосуточно. До недавнего времени большинство приличных кафешек в Питере закрывались до одиннадцати. Это особенно неудобно летом, когда ночи такие светлые, что можно запросто опоздать на разводку мостов или на поезд. Тогда приходится коротать время в заведениях типа привокзальных бистро, не отличающихся чистотой. Впрочем, именно по ночам в них включается своя странная романтика, какой не бывает в других кафе.

Пустая платформа.

Брешь в расписании электричек.

Цок. Цок. Цок.

Стрелки остановившихся ног.

– У вас нет спичек?

– Нет. У меня зажигалка.

– Какая разница.

– В общем-то да.

Щёлк.

Как икона: лицо, огонёк,

и сзади тёмная глыба неба.

– Спасибо.

– Не за что.

Цок. Цок. Цок.

Кошачий глаз сигареты,

вальсирующий прочь.

Знаете, какой самый белый танец?

Это Белая Ночь.

Ладно, к танцам ещё вернёмся. Пока что мы только вошли и... Да, столики. На таком расстоянии, что официантка свободно проходит между, но при этом болтает одновременно и со мной, и с теми, кто сидит за соседними. Ведь она – тоже медиум, аккуратный посредник между любопытными, но ненавязчивыми одиночествами.

Именно она, а не он. Официанты-мужчины... ну, я бы мог привести здесь некую классификацию. Но не буду. Я сам работал официантом. Так что просто поверьте: в идеальном кафе – она, а не он.

Но и она не абы какая. И дело тут не в привлекательности, хотя экзотика иногда берёт своё. Заходишь в маленькое минское кафе «Безе» и натыкаешься на удивительный букет из трёх Лен сразу: Лена-уличная в голубом, Лена-ресторанная в красном, и самая обонятельная, Лена-администратор в розовом. Сразу хочется переименовать Минск в Ленинград.

Однако в идеальном кафе официантка чаще всего одна: невысокая, худощавая брюнетка с короткой стрижкой. Сказать «разговорчивая» или «весёлая» будет неточно. Скорее, умеющая включаться. Даже эдакая язвочка при случае. Вроде одноклассницы, которую ты встретил через много лет. В Москве похожие официантки попадались в «Китайском лётчике». Но самая идеальная обитает в стране настоящих Алис, в лондонском кафе Lido на углу улиц Dean и Old Compton:

–Вам понравился наш торт?

–Не очень. Я не люблю миндаль.

–Так нельзя! Скажите сейчас же, что вам понравилось!

–Зачем же врать-то?

–Ну скажите, чего вам стоит! Мне будет приятно.

–А если не скажу?

–Тогда я вам сдачу дам мелочью!

–Ладно. Мне понравился ваш торт.

–Вот видите, как просто! Заходите ещё!

Но есть более важная вещь, связанная с персоналом. В конце концов, пол официантов не так важен: общение с ними носит характер двух-трёх коротких диалогов. А вот что длится гораздо дольше, так это музыка. Никакой дебильной телерадиомузыки! Людей, которые ставят в кафе телевизоры или включают нон-стопом «Европу Плюс», нужно стерилизовать на месте. Многие хорошие заведения начисто испорчены этой, казалось бы, мелочью, которой обычно управляет кто попало. Например, официант с самым плохим вкусом. Особенно грустно наблюдать, как западная медиа-оккупация разрушает медитативные традиции Востока: даже в египетской или турецкой чайхане теперь не скроешься от проклятого MTV.

В идеальном кафе должно быть тихо. Не то чтобы полная тишина, как в парижском Signes, где работают только глухонемые (хотя в огромном городе и это в радость). Хорошо, если в кафе играет какая-то негромкая и ненавязчивая музыка, вроде старого прохладного джаза. Вообще, диджеи должны работать не на радиостанциях, а в кафе. Когда он что-то крутит на радио, это всё равно как в пропасть плевать, никакой обратной связи. А в кафе, только поставил попсу – получи тортом в табло, и в качестве вишенки – расчёт от хозяина, потому что люди перестали заходить и заведение разорилось. И наоборот, если музыка нравится, то в кафе можно сразу узнать, что это было. Я сам таким образом завёл себе несколько хороших дисков.

Живая музыка тоже бывает к месту, хотя иногда она слишком явно нарушает границы управляемого одиночества, делая тебя невольным сочувствующим. Но немного можно. Только не раскрученные группы, на которые набивается полный зал. Достаточно просто хорошей импровизации на классические темы. А ещё лучше – то, что было до классики: этника.

И без слов. Вместо них лучше то, что было до слов: танец, универсальный язык одиночеств. Танцовщица появляется неожиданно, словно прямо из музыки, как пламя над углями, рассказывает свою историю, как бы споря с музыкантами... и так же неожиданно исчезает. Так в питерском кафе «Че» одно время танцевали фламенко.

но что мне сказать ей

которая так танцует

в этих красных стенах

где человек человеку че

нечего

даже если ночь

разведёт мосты

и польётся август

даже если в этот четверг

она снова черкнёт по мне

самым краем юбки

и отстучит моё имя

своими чертовскими каблучками

все четырнадцать раз

да лучше я сдохну

чем рот открою

До сих пор я описывал идеальное кафе как нечто неизменное, эдакий последний приют. Но раз уже произнёс «одно время», надо признать: все на свете меняется. А иные вещи, даже не меняясь, наскучивают. Или просто перестают работать, как тот столик на Староместской площади – через год он был там же, но уже не тот.

Однако искать идеальное кафе не значит гнаться за новизной. Ведь кафе само по себе – транспорт. Нечто вроде прогулочного речного трамвайчика, только наоборот: там плывёшь ты, а здесь мимо проплывают все остальные. Этим и хороши угловые кафе, выходящие прозрачным «носом» на перекрёстки. С ними город превращается в огромную гавань, где ты выбираешь себе корабль.

Тут всё-таки придётся сказать о фастфудах. И без метафоры тоже не обойтись. Обычно, если мужчина хочет сделать комплимент девушке, которую не назовёшь красавицей, он хвалит лишь отдельную часть её тела – скажем, «у вас красивые глаза». В этом особенно преуспел Харуки Мураками. То ли ему по жизни не везло, то ли он подсел на это как на успешный литературный приём – не знаю. Но факт: у него такие девушки буквально в каждой книжке. Одна с чудесными ушами, другая с ямочками на щеках, у третьей пальцы какие-то особенные... Словно по разным книгам разбросаны обрывки одной фотографии. Точь-в-точь фрагменты идеального кафе по разным городам.

И всё же среди некрасавиц модного японца есть исключение. Близняшки из «Пинбола». У других его героинь эти странные уши-ямочки подчёркивают индивидуальность. Но когда о девушках сказано лишь, что они одинаковые – это самое анти-индивидуальное, что только можно представить. Именно поэтому в западной культуре, помешанной на исключительности, к близнецам относятся с опаской. Так же, как к зеркалам – ведь в зеркале живёт двойник, покушение на твою индивидуальность. Зеркало искажает, но немного: левое меняется на правое, зато остальное копируется точно. Очень похожее, но не тождественное – это действует на нервы. Неспроста зеркальными двойняшками так часто населяют фильмы ужасов.

Подобными закосами под Линча в конце концов увлёкся и Мураками – но только после, после «Пинбола», когда уже продал свой джаз-бар и начал строчить толстенные романы об исчезнувших женщинах. А мы-то с тобой, Митька, давно догадались, что женщина у него везде одна и та же, а уникальные уши-ямочки – лишь маскировка в угоду Западу.

Но «Пинбол» он писал ещё там, дома, в своей собственной кафешке. Ещё будучи японцем, для которых близнецы – вполне естественная штука. Как двойная иголка сосны, их национальный символ. Как не бывает дзенского сада камней из одного камня: к чему подменять очевидное единство на фальшивую исключительность? И даже в языке у них нет единственного числа. Все и так понимают, о чем речь, и вовсе не нужно добавлять к предметам искусственную «одинокость», как это делают наши в переводах японских стихов. «Одинокая луна» – не смешно ли? Где они видели двуокую, в страшном сне?

Наверняка и Мураками так смеялся, когда писал про близняшек. Так может, зря он забросил свой джазовый бар? Может, именно там, между свежими салатами и старыми дисками, он гораздо быстрее нашёл бы то, что ищет теперь по всему свету?

в полночь

на безлюдной Дворцовой

саксофонист

такой маленький

у подножья колонны

спиной

к мокрым улицам

лицом к своему двойнику

в полированном камне

в асфальте

отражения фонарей

перевёрнутый город

в лапах бродячей собаки

и уже непонятно

который

из двух инструментов

эхо

Так вот, о фастфудах. Стереотипное отношение к ним связано в основном с едой. Но идеальное кафе, как было сказано – место не особенно едовое. И тот же «Макдональдс» при прочих равных частенько обыгрывает другие заведения по умению красиво пришвартоваться к площади, да и по внутренней геометрии. В Питере неплохой обзор открывается со второго этажа такой стекляшки у Василеостровской. А минский «Макдональдс» – чуть ли не единственное живое место на хмуром центральном проспекте.

Но главное в этих кафешках – странный эффект близнецов. Когда сталкиваешься с этим в чужой стране, даже приятно: хоть что-то знакомое. Но потом понимаешь: похожее не значит тождественное. Разница в мелочах, трещинка в зеркале...

Честно говоря, я не знаю, нужен ли такой эффект в моей истории. Ведь раньше я описал идеальное кафе как пароход, уносящий от знакомого к незнакомому. А тут получается нечто, идущее встречным курсом. Совместить вряд ли получится. Разве что для разнообразия прыгнуть с борта на борт, когда они поравняются. Хотя бы для того, чтобы почувствовать разницу и подтвердить своё верное направление. Ту же испанку, с которой мы гуляли по Праге, я встретил потом в её родной Барселоне. Или это был уже другой человек?

«Ола! Ну наконец-то! Ой какой ты смешной с короткими! Ну-ка... Нет-нет, теперь вторую щеку! Эй, да ты все позабыл, да? Ладно, пошли, я тебе всё покажу, что успею. Вот это Площадь Каталонии. Лучше было нам у скульптуры и встретиться. А то ты четыре раза переспрашивал по телефону, что за «хорёк в кофе». У меня такой акцент, да? Я просто думала, тебе будет легче найти Hard Rock Cafe. Они же во всех странах одинаковые. Мы со Стивом в Праге видели такое же. И у вас наверно есть...

Нет, внутрь никогда. Я около него обычно мотороллер бросаю. Почему как ведьма? А-а, извини, мне показалось, ты другое имел в виду. Ужасный у меня английский, ты со мной намучаешься. А вот у него наверно уже и акцента нет, он уже больше полугода – там...

Серьёзно?! Так и написал? А про меня? Погоди, он что, всего одну строчку тебе написал: «Сходи на Рамблу, погляди на клоунов»? Вот ненормальный! А меня завалил письмами. Знаешь, он ведь до сих пор не понял, что у нас всё кончилось. Все пишет, пишет, и звонит так, словно мы завтра опять встретимся и пойдём в «Арену». Ты ему не пиши ничего про меня, ладно?

А вот это и есть Рамбла, кстати. А вон артисты. Да, они так могут часами стоять в одной позе, как манекены. В этом вся фишка. Смотри, ей можно дать монетку, а она тебе даст... как это, в китайском печенье? судьбу, да? Ну-ка покажи, что у тебя. Хм-м, странное пожелание. Брось, она всем одинаковые даёт.

Пойдём здесь, покажу одно место. Нет, моя работа в другую сторону, тут недалеко. Да ничего нового, все та же – как ты тогда сказал? – адвокат пингвинов? Ха-ха! Нет, правда, я думаю, экология это очень важно! Он тоже надо мной издевался. А я не понимаю, зачем куда-то срываться, бросать хорошую работу, ломать карьеру... Мне здесь нравится. И ему вроде нравилось. Так зачем эта новая жизнь? Кому он доказывает? Это просто сумасшествие какое-то...

Ну, ты другое дело. У вас там все такие, я читала. Достоевский, да? И потом, ты всё равно вернулся. Хотя я так и не поняла, почему ты и твоя девушка – в разных городах. Ты мне обязательно расскажешь, да? Может я пойму наконец, почему он...

Нет, не люблю и тебе не советую. Какая к черту национальная гордость?! Коррида – это позор моей страны, нечего даже и сравнивать! Вот это Пласа Реал, хотела тебе показать. Пустынно? Ха, видел бы ты её ночью! Людей в десять раз больше, чем голубей сейчас! Вон там бар открывается, и вон там, и тут ещё два. Хочешь, ночью сходим? Мы с ним вот в этом постоянно напивались, тут ликёры классные…

Если дальше по этой, будет Готический квартал, сходи обязательно. А сейчас мы обратно на Рамблу выходим, вон уже Колумб виднеется. Знаешь, я даже иногда думаю – если бы он не уехал... А с Серхио у меня всё уже кончилось. Зато теперь пытка: у Серхио офис через дорогу от моего, и дом его там же по дороге. И я каждый день, когда иду...