Красный затон: Пробуждение

«Этап 2: Прорастание. Симптомы: микотический рост в зданиях, насыщенных влагой и отчаянием. Шёпот в трубах. Сны о корнях. Субъекты примут это за галлюцинации. На деле периферийная сеть входит в контакт с примитивными рецепторами. Субъекты чувствуют зов, но не понимают его. Как рыба не понимает воду».

Морозов сжал переносицу. Тупая головная боль держалась с утра; он списывал её на недосып, холод, кофе. Теперь, в тишине, она давила снаружи, как перемена давления перед грозой.

Ближе к вечеру он собрался уходить и потушил настольную лампу. В синеватом свете спящего монитора его взгляд упал на подоконник.

Фикус, стоявший ближе всех к горячему, сушащему воздух радиатору, был болен. Хуже — он выглядел осквернённым. Листья обвисли и пожелтели по краям, на них проступили ржаво-коричневые пятна, похожие на карту болотистого архипелага. Но страннее всего было у основания стебля: на земле, у самого края пластикового горшка, влажно поблёскивала клякса чего-то чёрного и густого.

Морозов подошёл — как сквозь воду. Слизь, густая, как патока. От неё тянуло приторной сладостью перебродившего мёда и мокрой ржавчиной. Запах котлована. Он принёс его сюда сам — на подошвах, на одежде. И запах прижился.

Он замер, не дыша. Головная боль сместилась: теперь она пульсировала в лицевых костях, в пазухах, и на задней стенке горла проступил вкус металла. Череп отзывался на этот запах, на чёрную живую каплю в горшке.

Морозов застегнул реглан на все пуговицы, сверху донизу, и щёлкнул выключателем. Фикус с чёрной кляксой остался в темноте. Дверь закрылась с тихим окончательным щелчком замка.

Глава 4: Шёпот в трубах

[13 октября 2013 г. 08:40. Красный Затон. Индустриальная, 17.]

Утро в Красном Затоне просачивалось сквозь молочный туман, и мир расплывался акварелью серых и грязно-охристых тонов. Туман стелился по пустырям, заползал в разбитые окна гаражей, цеплялся за колючую проволоку заборов. Воздух стоял неподвижный и сырой: весь район пропитался им, как заплесневелая губка. Дышать им было всё равно что пить холодный затхлый бульон.

Пятиэтажка на Индустриальной, 17, стояла через дорогу от котлована, за покосившимся забором из профлиста. Из кухни на третьем этаже место происшествия было видно как со сцены: лента, будка охраны, крыша «Урала» с выключенным прожектором, уставленным в небо, как слепой глаз. Хозяин квартиры не стал ждать, пока к нему придут с вопросами. На рассвете он сам позвонил в дежурную часть ОМВД, и оттуда перезвонили Морозову: «Дед какой-то, голос — как приговор зачитывает. Велел передать: „Вы там, в яме, копались — пусть приедет, объясню, на что наткнулись. Пока не поздно“».

Квартира пахла законсервированной эпохой: натёртым воском паркетом, тушёной капустой с тмином, лавровым листом, пылью на книгах. Всё здесь было обжито и отполировано временем до состояния музейного экспоната. Сервант с тяжёлым хрусталём, ковёр с оленями, уходящими в багровый закат, телевизор «Электрон», похожий на саркофаг фараона. На вешалке в прихожей висела выцветшая синяя куртка с полустёртой эмблемой «З-д Красный Молот».

Хозяин сидел на кухне за столом в выцветшей клеёнке, в телогрейке поверх тельняшки. Руки в паутине старых ожогов и шрамов цвета потускневшего серебра лежали ладонями вниз — два отслуживших инструмента, помнящих каждый удар молота, каждую искру. Он поднял мутные, белёсые от катаракты глаза, и Морозов узнал этот цепкий взгляд. Старик у ленты, которого вчера прогнал Лыков.

— Крутов я. Василий Семёныч, — проскрипел старик голосом несмазанной лебёдки. — Садитесь. Чаю? Из самовара, не пакетик.

— Спасибо, не надо. — Морозов остался стоять у порога с блокнотом. — Вчера вы сказали: кормить надо было. Сегодня — что можете объяснить.

— Объяснить? — Крутов скривил беззубый рот. — Рассказать могу. Поймёте или нет — ваше дело. Молоды вы ещё, чтоб такое понимать. Вам всё в цифрах подавай, в бумажках. — Он мотнул головой на окно, где в тумане пряталась яма. — Яма, говорите? Рана это. Свежая. А под ней старая, зарубцованная.

Он смотрел сквозь Морозова, в точку в прошлом, такую же реальную для него, как стол.

— Метрах в двадцати под ней шёл тоннель. Горячие заготовки возили из литейного в прокатный. Шириной с вашу машину, высотой в два роста, бетон, арматура, всё как положено. — Он отхлебнул из гранёного стакана в подстаканнике и поставил его со стуком. — Двенадцатого апреля восемьдесят третьего в литейном пол провалился. Прямо под печью номер семь, «Семихой» мы её звали. Печь ушла вниз. И пятеро мужиков с ней. Молодые. Старшему, Ваське Коновалову, тридцать было.

Голос стал тише.

— Провалились, говорят. Ушли они. Земля их приняла. Не сразу. Сначала гудело — низко, в животе, в костях, техника так не гудит. Стон, как у живого. Как планета на что-то жалуется. Потом хруст — как спину ломают зверю спящему. И тишина, аж в ушах звенело. Мы их даже не откопали. Комиссия приехала: карстовая пустота, опасность обрушения. Засыпали той же землёй, залили бетоном, цех перенесли на сто метров.

Он помолчал.

— А потом на стенах пошли рисунки. В тоннелях, в подвалах, в литейном на опорах. Спирали, вот такие. — Он провёл пальцем по клеёнке круги от центра наружу. — Думали, пацаньё балует. А они через побелку проступали, через краску. Году в восемьдесят пятом приехал учёный. Профессор, из института, Левин по фамилии. Два года ходил с магнитофоном, всё записывал — спирали, нас, стариков. Меня тоже записывал. Потом уехал. А потом, говорят, вернулся — уже сам по себе, без института. Кружок собрал, молодёжь какую-то, чудаков. И пропал. У нас его так и звали — городской сумасшедший.

Он наконец посмотрел на Морозова, и взгляд у него был тяжёлый, как чугунная чушка.

— А теперь вы пришли. Новые хозяева жизни, со сваями и кранами. Начали вбивать — не там, где мы залили, рядом. Только земля-то цельная. Она помнит. И не прощает.

— Думаете, строители вскрыли ту самую пустоту? — Морозов сделал пометку. Рука писала сама, а голова отделяла факт от мифа, и внутри уже щёлкал холодный логический затвор. Гул, стон земли — старик описывал его языком страха. Судаков измерил и дал число: 7,8 герца. Два языка об одном и том же.

— Пустоту? — Крутов фыркнул, как пузырь, лопнувший в грязи. — Там не пустота. Там оно. Бабки наши, деревенские, Мокошью звали, матерью сырой землёй. Всегда там спало — под цехами, под стружкой, под криками «Давай!». Мы шумели, чугун лили, но не будили: мы были шумом сверху. А вы железом в самое нутро полезли. Вот оно и просыпается. Слышите?

Морозов прислушался. В соседней комнате тикали часы с кукушкой, отсчитывая время, которого у старика, может быть, осталось больше, чем у него.

— Что слышу?

— Гул. — Крутов поднял корявую ладонь и приложил её к голой кирпичной стене между кухней и ванной; пальцы впились в штукатурку, как корни в трещину скалы. — По трубам идёт, по всему дому. Ночью, когда тихо. Как сердце бьётся, только редко: раз в минуту, а то и реже. И шёпот.

— Шёпот? — По спине у Морозова прошёл холодок, а следом явился интерес, почти клинический. Симптом. Ещё один симптом.

— Не слова. Не наш язык. Шуршание. Как корни в земле шевелятся. Или черви. Много червей.

Он убрал руку; на пыльной стене остался влажный отпечаток.

— Вы молодой. Умный, наверное. Не верите. Думаете, маразматик. — Он встал, и кости хрустнули, как сухие сучья. — Сходите в подвал. Только не один. Фонарь возьмите покрепче. И смотрите не только под ноги.

Городской фольклор в чистом виде: техногенная авария, за тридцать лет обросшая мистикой, как днище ракушками. Рациональное зерно — провал 1983 года — тонуло в иле. Но про профессора, который записывал стариков, а потом вернулся и пропал, вчера говорил и Лыков. А гул отзывался в памяти цифрой из блокнота.

Лестница в подвал была узкой, бетонной и пахла вечной сыростью, кошачьей мочой и чем-то сладковато-затхлым, как погреб со сгнившей картошкой. Лампочка под потолком давно превратилась в горсть тёмного стекла. Луч фонаря, безжалостный, как прожектор в тюремном дворе, выхватывал груды хлама, похожие на курганы забытой цивилизации, старые покрышки, облупившиеся трубы. Капли конденсата на них блестели, как слёзы.

И плесень. Её было слишком много. Маслянистые наросты цвета запёкшейся крови и гниющей печени расходились по стенам и потолку веером, как кровоизлияния на рентгеновском снимке. В дрожащем свете фонаря чудилось, что они пульсируют.

В дальнем углу, у разбитого корыта, сидела на корточках молодая женщина в синем рабочем халате и резиновых перчатках до локтей. Услышав шаги, она застыла, а потом вскочила, как пойманный зайчонок, и задела ведро; вода хлюпнула по полу, смешалась с грязью.

— Я… я убираю, — заговорила она быстро, с певучим среднеазиатским акцентом. Тёмные глаза были широко раскрыты. — Разрешение есть. Меня Марина зовут, я из «Затон-Сервиса». Я ничего не брала! Ничего!

— Всё в порядке. — Морозов показал удостоверение, но остался в проходе. — Следственный комитет. Проверяем подвалы возле котлована. Сырость, неисправности.

Страх на её лице сменился другим, глубже, — не перед начальством и не перед удостоверением.

— Нет, всё чисто. Я хорошо работаю. — Она заломила руки в перчатках, будто стирая с них невидимую грязь. — Пожалуйста, в компанию не говорите. Мне нельзя работу терять.

— Я не из управляющей компании. Меня интересуют необычные вещи. Запахи. Шумы. То, что пугает.

Она метнула взгляд за спину, на низкую дверь в технический отсек, откуда тянулись трубы и мерно капала вода. И перешла на шёпот, в котором дрожало что-то детское:

— Тут не просто грязь. Там, в той комнате, я видела… тени. Длинные, тонкие. Как корни на стене. Они двигаются, когда свет выключен и только фонарик в телефоне. Тянутся от труб к стенам. Как ищут что-то. И плесень растёт. За ночь. Я вчера мелом край отметила — сегодня на два пальца дальше. И капли на трубах… они собираются. В узоры, как буквы. Только кривые, непонятные.

— А что слышали?

— Шуршание. Как землю роют. Мой отец в саду копал, перед тем как его хватило. Вот такой звук: лопата о камни, о глину. — Она сглотнула. — И запах. Как в детстве арык, когда вода стоячая портится. Сладкий, тяжёлый. Голова болит, и во рту металл. Я одна больше не спускаюсь. Только днём, и молитву читаю, бабушка учила. От дурного глаза. От джиннов.

Морозов поблагодарил и, к её явному облегчению, пошёл к отсеку. Дверь поддалась плечу с долгим скрипом ржавых петель.

Внутри было тесно, душно и темно, как в грудной клетке каменного великана: переплетение труб, вентили в бородах ржавчины, счётчики. Запах здесь висел плотно, как одеяло. Он шёл от чешуйчатой чугунной трубы, уходившей в пол. На резьбовом соединении у самого пола наливалась капля — мутная, желтовато-бурая, с радужной плёнкой. Такая же плёнка лежала на лужах в котловане.

Морозов достал из кармана стеклянную бутылочку из-под минералки, заранее ошпаренную кипятком, и подставил горлышко. Капля, вязкая, как сироп, сорвалась внутрь. Он набрал около трети бутылки и закрутил крышку до упора. Жидкость внутри выглядела отталкивающе живой.

Перед уходом он посветил на стену за трубами. Плесень текла по швам между плитами ветвящимся узором — то ли кровеносная система, то ли схема метро с единственной тупиковой станцией. Узор спускался к полу и уходил в щель между плитой и фундаментом, туда, откуда тянуло запахом. Как в котловане, только в миниатюре. Только начало. «Периферийная сеть», — писал Судаков.

***

[13 октября 2013 г. 12:00. Красный Затон. Следственный отдел, кабинет 307.]

Фархад Ибрагимов пришёл минута в минуту, в чистой куртке, с паспортом и миграционной картой в прозрачном файле. Сел, положил на колени большие руки в трещинах и ссадинах и стал ждать вопросов.

Отвечал он как по написанному. Начальник смены позвонил, велел оградить место. Поехали с Каримовым. Увидели тела, сообщили в полицию. Ничего не трогали. Судакова знает: ходил по участку с банками, угощал сигаретами, спрашивал, кому что снится. Больше ничего не знает. Русский у Фархада был ломаный, но в этих ответах ни одна фраза не спотыкалась.

— Что вы сделали, когда увидели тела?

— Позвонил.

— Сразу?

— Сразу.

Начальник смены отправил их на участок без десяти три. Ехать — десять минут. Сообщение в дежурную часть поступило в 03:41.

— Что вы делали сорок минут?

Фархад посмотрел на свои руки.

— Рашид бежал. Я искал. Темно было.

Хороший ответ. Возможно, даже правдивый. Он лёг в протокол так же ровно, как всё остальное.

— Родственники в России есть? Кому позвонить, если вы понадобитесь?

— Нет. Один я, — ответил Фархад чуть быстрее, чем на остальные вопросы.

Он прочитал протокол, водя пальцем по строчкам, и расписался на каждой странице. В дверях обернулся, как человек, который хочет что-то добавить, — и вышел молча.

Морозов записал в блокнот: «Сорок минут?» — и подчеркнул.

Остаток дня ушёл на рутину: запрос о родственниках неопознанной женщины — ноль, записи камер вокруг котлована — туман и одинокие фары. Бутылку с пробой он поставил на подоконник, рядом с больным фикусом. Листья у того почернели по краям, словно обуглились.

К вечеру, когда серый свет за окном загустел до чернильного, Морозов снова взял бутылку в руки.

Жидкость отстоялась. На дне лёг тёмный осадок, похожий на спрессованный ил, а поверхность затянула тончайшая радужная плёнка — ядовитая синева с болотной зеленью, как на нефтяной луже. Морозов покрутил бутылку. Плёнка не рвалась и не смешивалась с жидкостью, только упруго колыхалась, сопротивляясь движению. Так ведёт себя выращенная биоплёнка. Мембрана для чего-то.

Он вспомнил запись из блокнота: «Вода — кровь и лимфа Сети. Переносит сигнал и строительный материал. „Мёртвая вода“ в старых трубах — признак работы периферии. Фильтрация и сбор ресурсов».

Он отвинтил крышку и, не вдыхая полной грудью, поднёс горлышко к носу. Подвал в концентрате: гниль, влажная глина, а под ними — химическая нота, как у формалина и пережжённой изоляции. Головная боль вернулась и слилась с резью в глазницах и лёгкой тошнотой. Морозов закрутил крышку и запер бутылку в нижнем ящике стола. Вещдок. Непонятный, но пока единственный, что связывал бред старика, страх уборщицы и цифры в блокноте.

За окном туман сменился дождём, в панельных коробках зажглись жёлтые размытые окна. Морозов потушил лампу. И в тишине, обострённой усталостью и кофеином, услышал звук.

Звук шёл от труб отопления в углу, уходивших в потолок, в общую систему здания. Тихое, ровное шуршание. Так шуршит сыпучее — песок, мелкие камешки, хитин, — перетекая по металлическим каналам. Или так скребётся изнутри, сантиметр за сантиметром, бесконечно длинная сухая рука. Или корень.

Морозов замер, весь превратившись в слух. Шуршание то нарастало, то стихало. Ровно через минуту, как по команде метронома, оно оборвалось. «Раз в минуту, а то и реже», — сказал Крутов.

Тишина после него звенела в ушах. Морозов выдохнул и подошёл к окну. Котлован вдали был не виден, только тусклый огонёк прожектора охраны тлел в темноте, как уголёк в пепле.

Василий Семёныч говорил о стоне земли. Марина — о тенях-корнях и плесени, растущей за ночь. Судаков — о сети и резонансе. Иванова — о проводящих волокнах с металлами. Каждый факт по отдельности списывался на суеверие, стресс, экологию. Вместе они складывались в систему, у которой были физические проявления. В том числе — в трубах его кабинета.

Морозов взял красный маркер и провёл от точки «Узел 7-Г» короткую линию к Индустриальной, 17. Подписал печатными буквами: «Вторичный очаг. Проба МВ-1. Шум в трубах. Провал 1983 г. (Крутов В. С.)».

Потом сфотографировал фикус. Чёрная слизь у стебля впиталась в грунт, оставив влажное тёмное пятно. Растение было обречено. Фото для отчёта, которого не будет. Утром уборщица выбросила бы горшок в контейнер, а Морозов хотел отвезти эту землю Ивановой. Он натянул на фикус чёрный мусорный пакет и взял его под мышку.

Запирая кабинет на два оборота, он поймал себя на том, что прислушивается к трубам.

Глава 5: Дитя Бетона

[13 октября 2013 г. 22:17. Красный Затон. Индустриальная, 15.]

Съёмная квартира Морозова на Индустриальной, 15, служила ему оперативной базой, случайно обставленной мебелью. Гостинка на четвёртом этаже девятиэтажной панельной свечки: раскладной диван, стол с ноутбуком, стеллаж с книгами по криминалистике, судебной медицине и патопсихологии. На кухне-нише гудел холодильник с полуфабрикатами и банками кофе. Растений Морозов здесь не держал. Но теперь в углу, на голом линолеуме у мусорного ведра, стоял в чёрном пакете фикус из кабинета — отвезти его Ивановой он так и не успел. Немой умирающий свидетель. Фикус пах котлованом, и освежитель «Свежесть тайги» с этим запахом не справлялся.

За окном лежала чёрная муть промзоны с редкими огнями заброшенных цехов. Морозов сидел за столом в холодном синеватом свете ноутбука. На столе лежал хаос: фотографии с котлована, сделанные им самим, справка Ивановой с закладками, ксерокопии блокнота Судакова и распечатка по связям геолога: ни семьи, ни друзей, бывшие коллеги, не видевшие его по году. Тупик одиночества.

Запрос в отдел «К» областного ГУ МВД — всё о Красном Затоне в местных интернет-сообществах — Морозов отправил ещё днём. Ответа следовало ждать недели две. Ждать он не стал. Официальный поиск шёл по каналам системы, неофициальный — по цифровым теням, где правда часто пряталась под маской бреда. Весь вечер он просидел во «ВКонтакте» и на малоизвестном форуме «Тени Города»: подземные голоса, аномалии, страшные подвалы. В основном подростковые страшилки. Но один аккаунт выделялся ровной, методичной настойчивостью, как ненормально ровный пульс. Морозов изучал его с пристальностью энтомолога, которому попался новый и, возможно, ядовитый вид.

«Дитя_Бетона».

Аватар — рисунок в мрачных индустриальных тонах: узловатые корни, вздутые, как чёрные жилы, разрывают серую плиту. Из трещин сочится что-то тёмное и маслянистое. Эстетика на стыке индустриала, хоррора и какой-то вывернутой святости.

Морозов начал с самых ранних записей — им был без малого год.

Девять месяцев назад: «Нашла руны на трубах в подвале на Молотова, 12. Не граффити. Предупреждение. Или молитва. Здесь до нас были те, кто знал. Металл помнит каждый удар молота. Земля помнит каждую каплю крови. Они пытались говорить с Ним. Или умилостивить».

Комментарии смеялись: «сходи к врачу», «нарисуй ещё». Она не отвечала и не спорила. Констатировала, как оракул.

Шесть месяцев назад: «Нашла точку выхода. Угол старой котельной за „Красным Молотом“. Теплотрасса — не труба с горячей водой. Это артерия. Вода + споры + тяжёлые металлы (история боли этого места). „Корни питания“ надо чистить — символически и физически. Иначе канал забьётся, и давление начнёт рвать слабые места».

Под постом — размытый снимок: ржавая задвижка в полутьме, обмотанная тёмными тряпками и медной проволокой, завязанной в узел. Кто-то спросил: «А как чистить-то?» Ответ пришёл через час: «Приношением. Тишиной. Иногда — красным железом».

Вдоль позвоночника у Морозова прошёл холодок. «Красным железом» сталевары зовут металл, разогретый до вишнёвого цвета, градусов до восьмисот-девятисот. Он нашёл снимок «дерева»: в его сердцевине висел оплавленный, почерневший блок цилиндров, пропитанный чем-то тёмным. Приношение.

Свежие посты, за последний месяц, звучали иначе. Мистика обрастала технократической скорлупой и всё больше походила на язык Судакова.

Месяц назад: «Шёпот — не метафора для слабонервных. Это низкочастотная вибрация. Источник глубинный, не техногенный. Резонансная частота пласта в нашем узле — около 7,8 Гц. Это камертон. Это дверь. И с той стороны её начинают приоткрывать».

На издевательское «пруфы давай» она ответила подробно: «Восемь колебаний в секунду. Для уха это слишком медленно, для микрофона тоже. Зато телефон умеет чувствовать дрожь. Положите его ночью на голую плиту, запустите любой виброметр и запишите тишину. Потом посмотрите спектр. Там будет пик, всегда на одном и том же месте. Шум так не повторяется. Это паттерн. Он говорит на частоте, которую уши не слышат, а кости чувствуют».

Морозов потёр виски. Головная боль, его новый постоянный спутник, вытянулась в чёткую линию и стучала в такт пульсу. Она усиливалась, когда он погружался в эти материалы и когда подходил к фикусу. Он читал о резонансе, а собственный череп словно настраивался на чужую частоту.

В подвале на Индустриальной, 17, он ничего не записал. Упущение. Но дома Затона стояли на одном грунте, и если гул шёл снизу, его должен был чувствовать любой пол. Он скачал на служебный смартфон бесплатный виброметр, положил телефон экраном вверх на линолеум — туда, где пол сходился с несущей панелью, — выдернул вилку холодильника из розетки и сел на диван. Пять минут: гудение чужого лифта, шаги за стеной, собственное слишком громкое дыхание. Кривая на экране почти не шевелилась.

Потом включил холодильник и открыл спектр.

Почти всю полосу занимал ровный низкий шум — фон жизни панельного дома. Но у левого края, на 7,8 герца, поднимался узкий пик, а рядом вспухали и опадали его слабые двойники. Повторяющийся рисунок, похожий на кардиограмму существа с очень медленным, тяжёлым сердцем.

Доказательством это не было. Цифровой призрак, артефакт. Вентиляция, трансформатор, насос в подвале — списать можно на что угодно. Однако цифра совпала с блокнотом Судакова, с «гулом» Крутова, с шуршанием в трубах кабинета. Для Морозова, увязшего по шею в этой трясине аномалий, это был ещё один кирпич в здание, которого по законам логики не должно было существовать.

Он вернулся к аккаунту. Подписчиков — чуть больше ста: местные, паблики про заброшки и постапокалиптическое искусство. Ни привязанной почты, ни других сетей — хозяйка аккаунта понимала цифровую гигиену. Но в старом посте, где она жаловалась на «бетонную тюрьму, которая давит на темя», мелькнула деталь: «С двадцать третьего этажа видно всё. Как гниют корни мира под асфальтом. Они не внизу. Они поднимаются к нам. Скоро будет поздно прятаться».

Двадцать третий этаж. Среди пятиэтажек и редких девятиэтажек Красного Затона такой этаж был в одном доме — в башне на Энергетиков, 5. Одинокий бетонный шпиль над морем панелек, маяк в тумане.

Морозов сделал скриншоты ключевых постов и встал, хрустнув суставами. В стороне от промзоны темнела устремлённая вверх громада башни. На верхних этажах горело несколько жёлтых окон.

«Дитя Бетона». Скорее всего, молодая девушка. Шаман, говорящий на смеси мистики и псевдонауки. Возможное звено между бредом одинокого геолога и сетью, где культы рождаются и умирают за недели. Между страхом стариков с «Красного Молота» и поиском смысла у тех, кому сейчас двадцать.

Его взгляд упал на фикус. За день растение почти умерло. Листья почернели, съёжились и обвисли, как тряпки, пропитанные смолой. Ствол покрылся тёмными влажными пятнами, похожими на язвы. А на поверхности грунта, рядом с высохшим следом старой слизи, появилось новое.

Из земли проросло несколько тончайших белых нитей — плотнее паутинки и обычной плесени, влажные на вид, с металлическим блеском под определённым углом. И тянулись они в одну сторону — через край горшка, по линолеуму, к плинтусу, где из стены выходил пучок проводов к розетке и роутеру. В этом углу стены всегда потели: на стыке холодных панелей выступал маслянистый конденсат.

Морозов присел и включил фонарик телефона. Гифы. «Проводящая органоминеральная структура» из справки Ивановой — живая, растущая, в метре от дивана. Нити шли к роутеру, на его электромагнитное поле, как росток тянется к свету.

Морозов выпрямился. Холодная тяжёлая волна прокатилась от копчика до затылка и сжала горло. Мицелий рос. Искал влагу, точку опоры, то, за что можно зацепиться. Головная боль ударила в виски.

Под стеклом на столе лежала ксерокопия той же схемы района, что висела в кабинете. Морозов поставил красным маркером точку на Энергетиков, 5, и подписал: «Дитя_Бетона. Идеолог? 23 эт. (предп.)». Провёл пунктир от башни к котловану, от котлована — к Индустриальной, 17, и к своему дому.