Глухой. Наследие Предтеч

Глеб смотрел, как на доске три раза подряд повторяется один и тот же блок. Запрос. Запрос. Запрос. Каждый — с полной «подписью», как будто Шпиль мог забыть, кто к нему обращается, за долю секунды.

«Это же как… — Глеб даже зажмурился, подбирая сравнение, — как если ты звонишь в диспетчерскую и три раза подряд представляешься полным именем, должностью и номером паспорта, прежде чем сказать “дайте свет в цех”. А потом ещё три раза благодаришь. А потом вешаешь трубку и звонишь снова, чтобы сказать, что повесил трубку».

— Формула стоит пять единиц силы, — продолжал Ферро. — Для большинства из вас это одна десятая запаса. Для некоторых, — он не посмотрел наверх, но все и так поняли, — это непозволительная роскошь.

По рядам прошли смешки.

— Вопросы?

Глеб поднял руку прежде, чем успел подумать.

Тоби рядом тихо застонал.

Магистр Ферро посмотрел на поднятую руку так, как смотрят на говорящую табуретку.

— Сорель?

— Магистр, — Глеб встал. Ноги ещё чуть дрожали. — А зачем три раза?

Тишина в аудитории стала густой.

— Простите?

— Блок запроса, — Глеб показал на доску. — Он повторяется три раза. С полным обращением. Если Шпиль ответил на первый запрос, зачем ещё два?

Где-то внизу кто-то фыркнул. Вероника Арвель впервые за всё время чуть повернула голову, так, чтобы увидеть верхний ряд краешком глаза.

Ферро молчал долгую секунду.

— Потому что так написано в каноне, Сорель, — сказал он наконец очень ровно. — Формулы переданы нам Предтечами. Их не меняют. Их не обсуждают. Их учат. Те, кто пытался менять, обычно потом лежат в лазарете. Или не лежат нигде.

— А пробовал кто-нибудь…

— Садитесь, Сорель. Пример того, что бывает, когда в формуле ошибаются, я покажу на вас. На экзамене. Если вы на него придёте.

Аудитория засмеялась. Кассиан смеялся громче всех.

Глеб сел.

Ему не было обидно. Ему было интересно — и немного страшно. Как в тот раз, лет пятнадцать назад, когда он впервые открыл конфигурацию заводской сети, которую до него десять лет вёл человек, «знавший, как правильно». Всё работало. Все боялись трогать. И везде, в каждой строке, было наворочено столько лишнего, что половина пропускной способности уходила на то, чтобы оборудование само себе напоминало, кто оно такое.

Тогда он вычистил всё за месяц. Сеть заработала в три раза быстрее. Начальник сказал: «Ну вот, а ты ещё зарплату просишь, раз оно и так работает».

«Может, тут тоже, — подумал Глеб, глядя на серебряные строки, — никто просто ни разу не пробовал?»

* * *

После лекций Тоби утащил его обедать.

Столовая Академии располагалась в полуподвале под Большим залом: длинное сводчатое помещение с узкими окнами под самым потолком, через которые видны были только ноги прохожих во дворе. Столы стояли рядами, и Глеб сразу понял, что рассадка здесь такая же, как в аудитории. У дальней стены, возле большого очага, за столом со скатертью сидели те, у кого были вышитые гербы; им подавали служки в фартуках, и пахло оттуда жареным мясом. Ближе к двери — длинные голые столы, деревянные миски и очередь к окошку раздачи.

— Нам туда, — сказал Тоби, кивнув на очередь. — Ты на казённом коште. Твой отец платит за стол, но только за общий. А мне платит Академия, я на стипендии. Так что мы с тобой в одном классе, — он ухмыльнулся, — в смысле, в одном котле.

В окошке раздачи толстая повариха плеснула им по миске похлёбки — густой, мутной, с ячменём и чем-то, что, возможно, когда-то было бараниной, — сунула по ломтю серого хлеба и по варёной репе. Тоби тут же переложил свою репу Глебу.

— Тебе надо восстанавливаться!

— А ты?

— А я репу не люблю, — честно сказал Тоби. — Но так звучит благороднее.

Глеб ел и смотрел по сторонам — так, как смотрел бы на новом объекте. Под потолком тянулись те же медные желоба с бледно светящимися жилами, что и в галереях, а от них к каждой лампе над столами шёл тонкий отвод. Котлы на кухне, судя по тому, что он видел через окошко, грелись не огнём: под ними светились какие-то плоские камни, и повариха время от времени шлёпала по одному ладонью, как шлёпают по капризному телевизору. Картошки не было вовсе. Глеб поискал её глазами, понял, что не найдёт, и неожиданно расстроился сильнее, чем из-за всего остального за эти два дня.

Тоби болтал без остановки: кто с кем дружит, кто кому должен, у кого из магистров лучше не опаздывать, во сколько закрывают ворота спального крыла и почему ни в коем случае нельзя брать вторую булку в пятницу. Глеб слушал вполуха и запоминал главное. Это тоже была привычка: в первую неделю на новом месте узнаёшь больше из болтовни в курилке, чем из всех инструкций.

Потом была библиотека.

Она занимала весь второй этаж восточного крыла — высокий зал с галереей по периметру, лестницами на колёсиках и запахом пыли, клея и старой кожи. Библиотекарь, сухой старичок в нарукавниках, выслушал просьбу «что-нибудь про формулы, потолще, и про Шпили» и посмотрел на Яна Сореля так, как Ферро смотрел на поднятую руку. Но книги выдал: три толстенных тома о формулах и одну тонкую, потрёпанную — «Шпили королевства Тарвен, их история и надлежащее почитание».

Формулы Глеб отложил на завтра. Сначала — документация на систему, а она, судя по названию, была во второй книге.

Документацией это, конечно, не было. Две трети книги рассказывали, как велики Предтечи и как следует благоговеть перед их дарами. Но в середине нашёлся список Шпилей королевства — сорок с лишним названий, с годом последнего «большого ритуала» напротив каждого. А на развороте была карта: королевство, крупные Шпили синими точками, маленькие — точками поменьше, и вокруг каждого кружок, «пределы благодати».

Несколько точек были перечёркнуты. Рядом мелким почерком позднего переписчика: «угас». Вельск. Ривен. Ещё два названия, которых Глеб не знал.

Он долго смотрел на эти кресты. Сначала просто так, потом — внимательно, как смотрят на схему, где что-то не сходится. Перечёркнутые точки не были разбросаны как попало. Они шли цепочкой: с юго-востока, из-за края карты, где картограф не нарисовал ничего, кроме штриховки и слова «Пустошь», — наискосок, на северо-запад. Ровно в сторону Корвальда.

Как трещина, которая ползёт по стеклу.

— Ян, — шёпотом позвал Тоби из-за соседнего стеллажа. — Библиотеку закрывают. Пошли, а то он нас тут запрёт, с него станется.

Глеб закрыл книгу и сунул её под мышку вместе с остальными. А потом наступил вечер.

Глеб вышел на галерею, ведущую к спальному крылу, и остановился.

Отсюда был виден Северный Шпиль.

Он стоял на холме над крышами Нижнего города — тонкая каменная игла, уходящая в сизое вечернее небо. Выше любой колокольни, выше любой башни, какую Глеб видел в жизни. По его граням бежали тусклые голубые огни — снизу вверх, снизу вверх, ровным, медленным ритмом, как дыхание спящего.

Это было невероятно красиво. Глеб смотрел минуту, другую — и почувствовал, как у него внутри что-то профессионально напрягается.

Ритм был неровным.

Огни шли снизу вверх: раз, два, три, четыре… На пятом — короткая, почти незаметная запинка, будто свет спотыкался. Потом снова: раз, два, три, четыре — запинка. И ещё: иногда, примерно раз в полминуты, весь Шпиль на долю мгновения тускнел целиком, а потом вспыхивал чуть ярче, чем нужно.

Глеб видел такое тысячу раз. Не на Шпилях. На блоках питания. Так мигает индикатор на старом блоке, у которого высохли конденсаторы. Он ещё работает. Он ещё держит. Но каждый раз, когда нагрузка чуть подскакивает, напряжение проседает, и он едва-едва вытягивает. А потом однажды не вытягивает.

«Совпадение, — сказал он себе. — Ты переносишь свою профдеформацию на древний магический артефакт. Может, он всегда так мигает. Может, так задумано».

Курсор в углу зрения мигнул.

Глеб посмотрел на таймер. Он и забыл про него — а тот всё это время тихо отсчитывал.

00:00:04… 00:00:03… 00:00:02… 00:00:01.

БЛОКИРОВКА СНЯТА.

ВВЕДИТЕ ИДЕНТИФИКАТОР.

>

Сердце стукнуло: попытка одна, следующая — только через сутки.

Что пишет инженер, когда не знает пароля?

Он не пишет «admin» второй раз. Он ищет учётку, которая есть почти везде и у которой почти никогда нет пароля. Учётку для тех, кто пришёл посмотреть и ничего не трогать. Для проверяющих, для экскурсий, для начальства, которое хочет «просто видеть цифры».

guest

Ответа не было секунды три, и Глеб понял, что задержал дыхание.

ИДЕНТИФИКАТОР ПРИНЯТ.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ГОСТЬ.

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 0 (Гость)

ДОСТУПНЫЕ КОМАНДЫ: help, status

Напоминание: гостевой доступ предназначен для ознакомления.

Пожалуйста, ничего не трогайте.

Глеб тихо засмеялся в кулак, чтобы не услышали в коридоре.

— «Пожалуйста, ничего не трогайте», — прошептал он. — Восемьсот лет прошло, а надпись на серверной та же.

Он набрал:

status

В углу зрения развернулось что-то вроде таблички. Не красивое окно с рамочками — сухой отчёт, ровные колонки, как в выводе любой команды диагностики.

=== КЛЮЧ ===

Владелец: не зарегистрирован

Тип ключа: СЛУЖЕБНЫЙ (класс не определён)

Уровень доступа: 0 — Гость

=== НОСИТЕЛЬ ===

Ёмкость: 3 / 3

Пропускная способн.: 1 ед./сек

Задержка: 2,4 сек

Стабильность: 41 / 100 (повреждения: тепловые, нервные)

Примечание: носитель не соответствует служебному стандарту.

Рекомендация: заменить носитель.

— Сам ты носитель, — обиделся Глеб. — Не соответствует ему. Меня молнией ударило. Два раза. В двух мирах.

Три единицы. Ферро сказал — «Искра» стоит пять. Значит, на экзамене Ян Сорель не сможет сделать даже самую простую формулу. Даже если очень захочет. Даже если залезет на Шпиль ещё раз.

«Если только, — подумал Глеб, — формула не будет стоить меньше».

Он машинально пролистал ниже — мысленно, как прокручивают вывод в терминале. Таблица тянулась дальше.

=== УЗЕЛ (публичные данные) ===

Название: Корвальд-Северный (№ 7)

Связь с сетью: 1 из 6 соседних узлов (5 — нет ответа)

Обслуживание: последнее штатное — 812 лет назад

последнее нештатное (ритуальное) — 9 дней назад

Состояние узла: 23 %

Прогноз отказа: 61 сутки

Публичный статус: ДЕГРАДАЦИЯ. Работы ведутся.

Глеб перечитал последние строки дважды. «Работы ведутся». Восемьсот двенадцать лет без обслуживания, пять соседей из шести молчат, двадцать три процента.

И шестьдесят одни сутки.

Он поднял глаза. Шпиль на холме мерцал голубыми огнями, всё так же спотыкаясь на пятом. Под ним, в сумерках, зажигались окна Нижнего города — сотни, тысячи окон, тёплых, жёлтых, живых. Где-то там смеялись, ругались, укладывали детей, ставили на стол ужин. Свет в этих окнах шёл по тем же жилам, что и в Академии. От Шпиля.

«Все, кто там живёт, — подумал Глеб, — понятия не имеют, что у них есть публичная страница статуса».

«И что на ней, как всегда, всё плохо».

Курсор мигал. Терпеливо, ровно, раз в секунду. Будто спрашивал: ну что, инженер? Так и будешь стоять?

Глеб глубоко вдохнул холодный вечерний воздух.

— Шестьдесят дней, — сказал он вслух. — Ладно. У меня бывали дедлайны и хуже.

Это была неправда.

Но в двух мирах ещё ни один инженер не начинал работу с правды.

Глава 3

Книги о формулах оказались написаны так, как пишут инструкции люди, которые сами в них ничего не понимают.

«Трактат о первоначальных началах огненного искусства» на сорок страниц рассказывал, как велик Первый Огонь, и на сорок первой приводил формулу «Искры». Без единого объяснения. «Наставление юному магу» начиналось с того, что формулы — дар Предтеч, а «дерзнувший исказить дар обрекает себя на кару». Дальше шёл список кар, подробный и с картинками. Третья книга, «Основы плетения» магистра Ферро, была самой толковой: её хотя бы можно было читать. Но и там на вопрос «почему» отвечали одинаково: «так установлено».

Глеб сидел в библиотеке с утра. Тоби сначала сидел рядом, потом лежал рядом, потом ушёл на алхимию, пообещав вернуться с обедом. Пыль кружилась в косых лучах из высоких окон. Где-то за стеллажами шуршал библиотекарь — сухой старичок, который каждые полчаса проходил мимо и смотрел на Яна Сореля с подозрением, будто тот собирается съесть книгу.

Глеб не собирался. Он рисовал схему.

На листе серой бумаги, украденном из стопки для записей, постепенно вырастала таблица. Слева — строки формулы «Искры», как их диктовал Ферро. Справа — что каждая строка, по мнению Глеба, делает.

Получалось вот что.

«Призываю тебя, Первый Огонь, → обращение к источнику

хранитель очага и меча» → (украшение?)

«Именем Шпиля, что стоит на холме» → указание адреса: какой Шпиль

«Я, носящий печать…» → предъявление ключа

«Трижды прошу и трижды благодарю» → ???

[запрос силы] × 3 → сам запрос. Три раза.

[преобразование: тепло в точку] → полезная работа

[благодарность] × 3 → ???

Полезной работы — две строчки. Остальное — разговоры.

«Хорошо, — думал Глеб, грызя деревянный стержень пера. — Допустим, обращение нужно. Шпиль должен понять, что к нему обращаются, а не просто человек шепчет себе под нос. Допустим, адрес нужен: Шпилей много. Ключ, конечно, нужен. Но зачем три запроса?»

Он закрыл глаза и вспомнил серверную на заводе. Старый коммутатор, который ставили ещё при прошлом начальнике. Сеть тогда была медленная и дырявая, пакеты терялись, и кто-то настроил всё так, чтобы каждый запрос отправлялся по несколько раз: вдруг первый не дойдёт. Сеть давно поменяли, а настройку так и не убрали. Все запросы летали по три раза, каждый ответ приходил трижды, и никто не помнил почему. «Так было настроено».

— Повторы, — сказал Глеб вслух.

Библиотекарь за стеллажом подпрыгнул.

Глеб понизил голос и наклонился к листу.

Восемьсот лет назад сеть Шпилей была молодой и, наверное, перегруженной: маги на каждом углу, все тянут силу одновременно. Запрос мог потеряться. Поэтому формулу составили с повторами: попроси трижды, хоть один дойдёт. А «трижды благодарю» — это, наверное, подтверждение. Закрыть разговор. Сказать Шпилю: «Получил, спасибо, больше не надо». Трижды — на тот случай, если первое «спасибо» тоже потеряется.

Только сейчас магов стало в разы меньше. А Шпиль… Шпиль отвечает на первый запрос. Наверняка. И потом ещё два раза тратит силу на то, чтобы ответить на запросы, которые ему уже не нужны.

«Пять единиц, — подумал Глеб. — Из которых полезных, может быть, одна».

Он посмотрел на своё запястье. Знак Печати — круг, внутри угловатые линии — казался в солнечном луче почти чёрным.

Три единицы маны. Если «Искра» стоит пять, он не сделает её никогда. Если одну…

Он сложил лист вчетверо и сунул за пазуху.

* * *

Проверять решил вечером, в пустом учебном дворике за алхимической башней. Тоби сказал, что туда никто не ходит, потому что там когда-то кто-то взорвался. Тоби сказал это с гордостью, и Глеб решил не уточнять, кто именно.

Дворик был маленький, мощёный, с засохшим фонтаном посередине и пятном копоти на стене, похожим на силуэт человека с поднятыми руками. Глеб старался на него не смотреть.

— Значит, так, — сказал он Тоби, который сидел на краю фонтана и нервно грыз ноготь. — Если я упаду, ты бежишь за госпожой Илвой. Если загорюсь, ты меня тушишь, а потом бежишь за госпожой Илвой. Если взорвусь…

— Не надо! — пискнул Тоби.

— …то никуда бежать не надо, — закончил Глеб. — Шучу. Взрываться тут нечему. У меня всего три единицы.

— Ты собираешься менять формулу, — сказал Тоби тихо. Не спросил — сказал. — Ферро же говорил. Каноническую формулу. Ян, за это… за это отчисляют. И это если повезёт.

Глеб посмотрел на него. Тоби был бледный, кончики ушей у него горели, и он смотрел на Глеба так, как смотрят на друга, который стоит на краю крыши.

«А ведь он реально боится, — подумал Глеб. — Не за себя. За меня. За Яна».

— Тоби, — сказал он мягче. — Через двадцать восемь дней у меня экзамен. Каноническая «Искра» стоит пять единиц. У меня три. Меня отчислят в любом случае. Вопрос только в том, попробую я что-то сделать или нет.

Тоби молчал долго. Потом сполз с фонтана, подобрал с земли обломок кирпича и сел обратно.

— Это зачем? — спросил Глеб.

— Если загоришься, — серьёзно сказал Тоби, — я сначала кину в тебя этим. Чтобы ты упал и катался. Так в книжке написано.

Глеб засмеялся. Первый раз за эти дни — по-настоящему, от живота, до слёз.

— Договорились.

* * *

Первая попытка закончилась быстро.

Глеб встал в центре двора, вытянул руку и начал проговаривать формулу — про себя, мысленно, как учил Ферро: «Формула не звучит в воздухе. Формула звучит в печати». Он решил начать смело. Что говорят сисадмины, когда хотят что-то проверить? «Убираем всё лишнее и смотрим, что сломается». Он выкинул обращение, адрес, повторы и благодарности. Оставил только запрос и преобразование.

[Запрос силы]. [Тепло — в точку].

Курсор в углу зрения дёрнулся.

ЗАПРОС ОТ НЕОПОЗНАННОГО ИСТОЧНИКА.

ОТКЛОНЕНО.

А потом что-то вернулось. Не сила — удар. Будто Глеб ткнул пальцем в розетку, и розетка ткнула в ответ. Запястье обожгло, перед глазами полыхнуло белым, в ушах зазвенело, во рту появился вкус меди.

Он обнаружил, что сидит на холодных камнях дворика, а из носа на них капает красное.

— Ян! — Тоби уже был рядом, с кирпичом наготове. — Ты горишь?!

— Нет, — сказал Глеб, зажимая нос рукавом. — Отставить кирпич.

— Тебе плохо? Позвать госпожу Илву?

— Нет. Нормально. Всё нормально.

Голова звенела, как колокол. Глеб не обращал внимания. Он смотрел на строку, которая медленно гасла в углу зрения.

Неопознанный источник.

Шпиль не знал, кто к нему обращается. Конечно. Он выкинул «Я, носящий печать» — то есть не предъявил ключ. Это как подключиться к чужому коммутатору и, не залогинившись, сразу вбить команду на перенастройку. Железо ответит «доступ запрещён» и запишет попытку в журнал безопасности. А здешнее железо, судя по крови из носа, ещё и даёт сдачи.

— Значит, авторизация обязательна, — пробормотал он сквозь рукав. — Хорошо. Логично. Хоть что-то тут логично.

— Что? — не понял Тоби.

— Говорю, вторая попытка будет лучше.

— Ян, может, не надо…

Но Глеб уже поднимался, держась за край фонтана.

Курсор мигнул, и на миг под ним проступила ещё одна строка — бледная, в самом низу, такая тусклая, что он едва её разглядел:

Стабильность носителя: 41 → 38.

«Ага, — подумал Глеб. — Значит, каждая такая глупость стоит здоровья. Буквально. Это надо запомнить».

Он сел на край фонтана рядом с Тоби и дал себе десять минут, чтобы перестала кружиться голова. Потом достал из-за пазухи лист с таблицей, разгладил его на колене и долго смотрел.

Что оставить, что выкинуть — как в любом конфиге, доставшемся от предшественника. Обращение к источнику оставить: без него Шпиль не поймёт, что это вызов. «Хранитель очага и меча» выкинуть — это поэзия. Адрес и ключ оставить, но по одному разу. Запрос — один, а не три. Преобразование — само собой.

Благодарность… Глеб задумался. Если «спасибо» — это закрытие сеанса, то без него Шпиль будет держать канал открытым. Будет ждать: «Ещё что-то? Ещё что-то?» И тянуть силу. Как кран, который забыли закрыть. Значит, одно «спасибо» нужно. Но одно, а не три.

Шесть строк вместо четырнадцати.

— Тоби, — сказал он. — Отойди к стене. На всякий случай.

— А кирпич?

— Кирпич держи.

* * *

Вторая попытка вышла не такой, как он ожидал.

Глеб снова вытянул руку и проговорил про себя — медленно, тщательно, по одной строке, как вводил команды на незнакомом оборудовании, когда страшно ошибиться:

Первый Огонь — к тебе.

Шпиль Корвальда, Северный.

Я, носящий печать.

Прошу силы.

Тепло — в точку на кончике пальца.

Благодарю.

На последнем слове он почувствовал что-то новое. Не удар, а тепло. Тонкое, как нитка, оно протянулось откуда-то с севера, где за крышами мерцал Шпиль, через воздух, через стены — прямо в запястье. Скользнуло по руке. Собралось в кончике указательного пальца — и вспыхнуло.

Искра была крошечная: оранжево-белая звёздочка размером с горошину, которая повисела над пальцем секунду, две, и погасла, оставив в воздухе запах грозы.

Тоби выронил кирпич.

Курсор в углу зрения мигнул:

ЗАПРОС ОБРАБОТАН.

ЗАТРАЧЕНО: 1 ед.

ЁМКОСТЬ: 2 / 3

Глеб смотрел на эти строчки, и у него медленно, против воли, разъезжались губы.

Одна единица. Не пять. Одна.

А потом под ними проступила ещё одна строка. Другим шрифтом — если у мыслей вообще бывает шрифт, — чуть наклонным, как будто его вписали от руки:

Примечание узла: запрос нестандартный. Избыточных повторов: 0.

Оптимально.

Глеб моргнул.

Это было… сказано. Не выведено автоматически, как «отклонено» или «обработано». Кто-то — или что-то — посмотрел на его запрос и оставил комментарий. Сухой. Почти неохотный. Как оставляет пометку на полях старый мастер, когда ученик впервые сделал что-то правильно: «Норм». И больше ни слова.

— Ты кто? — спросил Глеб вслух, глядя в пустоту.

Курсор мигнул. Ответа не было.

— Ян? — Тоби осторожно отлепился от стены. — Ты с кем говоришь?

— Сам с собой, — сказал Глеб. — Тоби. Тоби, ты видел?

— Видел, — прошептал Тоби. Глаза у него были огромные. — Ян, ты сделал «Искру». Глухой. Ты сделал «Искру»!

— Одной единицей.

— Чего?

— Неважно, — Глеб вытер нос, посмотрел на рукав — крови больше не было. — Неважно. Сделал.

Он сделал ещё одну, чтобы убедиться. И ещё. На третьей ёмкость показала 0 / 3, а голова стала лёгкой и пустой, как после бессонной ночи. Искра вышла чуть меньше, чем первые две. Но вышла.

Тоби сидел на фонтане, обхватив колени, и смотрел на Яна Сореля так, будто видел его в первый раз.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он наконец. — Если ты можешь сделать «Искру» за единицу… если кто угодно может… Ферро говорит, это канон. Тысячу лет канон. А ты…

— Я ничего не понимаю, Тоби, — честно сказал Глеб. — Я просто убрал лишнее.

— Никто никогда не убирал лишнее.

— Вот это, — Глеб поднялся, отряхнул штаны, — меня и пугает.

* * *

Три единицы. Даже с оптимизацией это три искры. На экзамене этого хватит, чтобы не отчислили. Но если Шпиль правда умирает, если через шестьдесят дней — нет, уже меньше — он погаснет, то три искры ему ничем не помогут.

Нужна была батарейка.

Мысль была простая, инженерная. Если твой источник питания маленький, ты ставишь внешний. Если у тебя три единицы маны, ты носишь с собой ещё тридцать — в чём-нибудь.

В книгах это называлось накопители: кристаллы, которые заряжали у Шпиля и потом носили с собой маги, отправлявшиеся в Пустошь или в долгую дорогу. Стоили они, по словам Тоби, «как лошадь, если маленький, и как дом, если нормальный». У Яна Сореля не было ни лошади, ни дома. В кошельке звенели одиннадцать медяков и одна серебряная монетка, такая стёртая, что профиль короля на ней можно было только угадывать.

— Новые — у Гильдии, — объяснил Тоби, пока они шли через Нижний город на следующий день после занятий. — Только они имеют право заряжать. Но если тебе нужен старый, треснутый, который уже не держит… — он понизил голос, — то это к Танну.

— Кто такой Танн?

— Артефактор. Лучший в Нижнем. Мастер Тобиас Танн. Мы с ним тёзки, — с гордостью добавил Тоби. — Он чинит всё, что сломали в Верхнем городе, а Гильдия делает вид, что не замечает. А ещё у него дочь. Она…

— Что?

Тоби подумал.

— Она тебя убьёт, — сказал он наконец. — Ну, не насмерть. Но она не любит знать.

— Я не знать. Я бедный баронский сын с одиннадцатью медяками.

— Для неё это одно и то же.

Нижний город понравился Глебу сразу. Он был шумный, тесный, пах дымом, конским навозом и жареным луком. Над узкими улицами висело бельё на верёвках, из распахнутых окон ругались, смеялись и пели. Здесь всё было живое и всё было сломанное: каждая третья вывеска держалась на одном гвозде, каждая вторая лестница скрипела, жилы Шпиля тянулись под карнизами не в аккуратных медных желобах, как в Академии, а кое-как, примотанные к балкам верёвками, с самодельными отводами к каждому дому.

«Самострой, — с нежностью подумал Глеб. — Как у нас на заводе в девяностые. Каждый цех сам себе тянул проводку, и всё это держалось на изоленте и честном слове».

Лавка Танна стояла в конце Медной улицы, под вывеской, которая, удивительное дело, висела ровно: «ТАНН И ДОЧЬ. Артефакты. Починка. Без вопросов». Окна были заставлены всякой всячиной — лампы, амулеты, металлические шкатулки с узорами, что-то похожее на часы с тремя циферблатами. Половина вещей, судя по виду, не работала. Внутри пахло горячим металлом и маслом.