Квадрология симбиотической микологии. Третий мир запутоницы

Закончив работу, он отступил на шаг к двери, критически оглядел плоды своих трудов и удовлетворённо кивнул. Теперь хотя бы можно будет дышать полной грудью, не чувствуя запаха серы. Петер плотно прикрыл за собой дверь и поспешил вниз, на кухню, где уже начинала сердито греметь кастрюлями Кристина, недовольная опозданием господ к трапезе.

Глава 4

Глава 4. Таинственная посылка из Азии.

Петер машинально заглянул в приоткрытое чрево остывшей алхимической печи. Там, среди серой золы и спекшегося песка, тускло блеснуло что-то тёмное. Слуга осторожно поворошил пепел кочергой.

На свет показалась странная фигура, похожая на звезду Давида или сложную снежинку, но от её центра к краям отходили идеально квадратные кубы-лучи. Предмет был угольно-чёрного, матового цвета, поглощающего даже тот скудный свет, что падал из коридора. Едва уловимые волосяные прожилки — то ли золотые, то ли мертвенно-бледные — пронизывали весь камень изнутри, складываясь в пугающе сложный геометрический узор. Этот металл или камень не был ни холодным, ни тёплым, он словно впитывал саму температуру.

Петер насторожился. Барон никогда не рассказывал о результатах своих опытов, лишь изредка бросая готовые порошки в свинцовые тигли для переплавки. Но такого слуга ещё не видел. Вещица была тяжёлой и странно притягательной. Поддавшись внезапному порыву, который сам счёл глупостью, Петер не решился выбросить находку в ящик с обычным мусором. Он завернул «звезду» в чистую льняную тряпицу, спрятал за пазуху и поспешил на кухню.

Всю ночь, пока усадьба спала под вой разгулявшейся метели, а граф с бароном допивали остатки вишнёвого шнапса в столовой, Петер трудился над своей тайной находкой. Сначала он отмыл предмет в тёплом мыльном растворе, стараясь не дышать поднимающимися парами и странным сладковато жженным запахом. Затем долго полировал его мягкой замшевой ветошью, смоченной в конопляном масле. И вот чудо, матовая чернота сменилась глубочайшим бархатом, в котором тонул взгляд, а едва заметные прожилки вспыхнули тончайшими нитями старого серебра. Камень поражал идеальной гладкостью, ни единого шва, ни малейшего стыка — казалось, он не вышел из-под резца мастера, а вырос таким монолитом.

«Нужно как-то облагородить его, чтобы подать барону на Рождество», — подумал слуга.

Утром, когда Кристина ушла кормить курей, он пробрался в комнату и забрался в её сундук со швейными принадлежностями. Достав небольшую деревянную шкатулку, в которой хозяйка хранила сушёную лаванду, Петер выложил дно тёмно-синим бархатом, оставшимся от старой портьеры в гостиной. Аккуратно уложив артефакт в центр, и захлопнул крышку. Звук получился глухим и увесистым, совсем не таким, какой бывает от пустой деревяшки. Для верности слуга обмотал шкатулку суровой нитью и запечатал каплей багрового воска, отломленным куском от праздничной свечи.

В сочельник, когда все соберутся в столовой у наряженной ели, Петер преподнесёт этот дар хозяину. Он надеялся, что эта загадочная вещь придётся старому алхимику по душе больше, чем очередная бутылка вина, и возможно, отвлечёт его от опасных зимних экспериментов. Главное теперь — дождаться праздника и случайно не потерять эту звезду.

Когда суетливый день остался позади, в столовой воцарилась тишина. Подготовка к Рождеству — дело хоть и хлопотное, но неизменно светлое.

— Мои помощники и друзья, моя усадьба без вас зачахла бы, но вы каждый день и ночь вносите свой вклад в сохранение её красоты и лоска, — барон обвёл взглядом собравшихся за длинным дубовым столом.

Пламя свечей отражалось в начищенном серебре и гранях натертых бокалов.

— Год заканчивается замечательно, мы продали четырнадцать бочек «Янтарного поцелуя» и бочку вишни с мятой.

— В связи с этим я закрыл все долги за пару лет, так же выплатил жалование и рождественскую премию — плюс один серебряный на человека, — улыбаясь барон взглянул на украшенную ель.

— Я несказанно рад, что Петер, Кристина и её отец Ханс остались на Рождество со мной. Я хочу поднять этот бокал «Янтарного поцелуя» за вас, друзья! Всех с Рождеством!

Смущённый, но счастливый барон махнул бокалом, осушив его до дна, и опустился на стул. Все благодарно поклонились хозяину пригубив напиток и приступили к трапезе. Жареный гусь с яблоками исходил паром, а печёные каштаны таяли во рту.

В углу зала стояла огромная ель, украшенная позолоченными шишками, глиняными расписными фигурками ангелов и гирляндами из сушёных апельсинов. А возле неё аккуратной горкой лежали подарки от графа — тайна, укрытая в девяти красивых коробках разного размера, перевязанных шёлковыми лентами.

— Итак, друзья, давайте откроем дары от графа! — провозгласил фон Голь, сыто откинувшись на спинку стула.

Первым к ели бросился Петер, но не ради того, чтобы начать открывать свёртки, а лишь для того, чтобы подхватить самую красивую коробку, обёрнутую в золотой пергамент, и торжественно вручить её Кристине. Она смущённо ахнула, её щёки порозовели. Открыв чудесную большую круглую шляпную коробку, девушка замерла. Внутри, на атласной подложке, лежала соломенная шляпка с красивыми страусиными перьями и широкими атласными лентами.

— Господи, какая прелесть... — прошептала она, тут же снимая свой повседневный чепец и примеряя обновку, рассматривая себя в зеркале.

— Прямо как у столичных модниц! — восхищаясь кружится у зеркала.

Петер вдруг вспомнил о своём подарке барону. Достав из-за пазухи небольшую деревянную шкатулку, запечатанную багровым воском, он робко шагнул к хозяину и протянул её.

— Это вам, господин, — смущаясь протянул подарок.

Барон очень удивился. Сомав печать трясущимися от любопытства пальцами и поднял крышку. На него смотрели множественные грани идеальных квадратов чёрного камня, переливающиеся изнутри тусклыми белыми нитями.

— Что это, Петер? — удивлённо и загадочно спросил фон Голь, осторожно беря артефакт двумя пальцами. Камень был странно тёплым и пульсирующим, словно живым.

— Фон Голь, это я нашёл вчера днём в вашей алхимической печи, когда прибирался. Очистил и решил подарить вам.

— Интересно… — барон задумчиво вертел фигуру, поднеся её ближе к пламени свечи.

— Клянусь честью, я не припоминаю, чтобы я делал такое или оставлял это там. Спасибо, Петер, мне невероятно приятно. Ты даже не представляешь, насколько…

— Ну что ж, раз уж ты начал, открывай остальные подарки.

Кристина сидела прямо на натёртом паркете в новой соломенной шляпке, напоминая одну из придворных дам на королевской охоте. Каждый взял по коробке и стал открывать их, доставая дивные вещицы:

Для старого Ханса — новёхонький плотницкий ящик с набором инструментов из красного дерева, где каждый стамесочный инструмент и рубанок лежал в своей нише, обитой красным сукном.

Петеру достались тёплые зимние сапоги из мягкой кожи на волчьем меху и карманные часы на серебряной цепочке.

Сама Кристина получила от графа ещё и пуховую шаль цвета первого снега с ажурными рисунками как паутинки, которой тут же укутала плечи отца.

Барону предназначался набор великолепных гаванских сигар в кедровом ящичке и подзорная труба из слоновой кости.

Когда последняя коробка была вскрыта, в зале повисла звенящая тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. Счастье было таким полным и осязаемым, что его можно было черпать ложкой вместе с брусничным вареньем.

Старый аристократ смотрел на своих прислуг, и на пляшущие тени на стенах, и странный чёрный камень в своей руке. Впервые за много десятилетий одиночества он чувствовал себя не владельцем усадьбы, окружённым прислугой, а главой большой и дружной семьи, нашедшей приют под его крышей в эту святую ночь.

Пасмурным, серым утром в массивную дубовую дверь постучали — так нагло и настырно, что казалось, будто незваный гость вот-вот высадит её плечом. Спящий дом вздрогнул от этого звука, и старый пёс вялыми шагами побрел к двери.

Петер, идущий по тёмному коридору из уборной, невольно замер, услышав этот стук. За окном висела густая декабрьская хмарь, обещавшая к вечеру новую метель.

— Кто мог явиться в такую рань? — не дожидаясь ответа, слуга накинул на плечи овчинный тулуп и пошаркал к входу, где спал пёс, свернувшись калачиком под окном у входной двери.

Открыв тяжёлую дверь, незваный гость впустил внутрь, облако морозного пара ворвалось в дом. На пороге стоял продрогший почтальон в толстом тулупе, с которого на половицы тут же осыпался грязный снег и натекла грязная лужа. В руках он держал большой драповый мешок, перетянутый бечевой с сургучной печатью, она была чернее угля и огромная — на ней виднелись перекрещенные старинные пушки под дворянской короной.

— Фон Голь? — осипшим и усталым голосом произнес почтальон.

— Получите и распишитесь, — пробормотал почтальон, протягивая потрёпанную книгу учёта.

— Это от друга барона, — догадался Петер, расписываясь замёрзшим пером. Хозяин писал ему целый год, а тот только сейчас решил ответить. Мешок был довольно большой и увесистый, оттягивая руку. Сквозь грубую ткань прощупывалось что-то твёрдое, угловатое, совсем не похожее на бумагу или книги.

Почтальон козырнул побелевшими от холода пальцами, забрал потрёпанную книгу и растворился в утреннем тумане. Петер занес мешок в тепло, от него пахнуло дорогой кожей, табаком и чем-то металлическим.

Все ещё спали предрассветным сном, даже пёс не подал вида, когда вошел почтальон, продолжая безмятежно спать под окном. Барону снились его алхимические формулы, Кристина тихо посапывала за стенкой, а старый Ханс выводил носом такие рулады, что дрожало стекло в буфете.

Слуга не стал беспокоить барона фон Голя так рано — старик полночи просидел над тем странным чёрным камнем, рассматривая его через лупу при свете единственной свечи, и уснул лишь под утро прямо в кресле. Петер положил мешок на маленький круглый столик у вольтеровского кресла в кабинете, и побрёл обратно в свою каморку под лестницей, надеясь урвать хоть ещё часок сна до завтрака.

Сон уже не шёл, лежа под тонким шерстяным одеялом, Петер прислушивался к звукам дома. Ему не давала покоя эта посылка, перекрещенные пушки... Он смутно помнил, что такой герб принадлежал старому сослуживцу барона, графу Аарт Андрису Де Гроту, который после ранения уехал служить комендантом оружейных складов на свою родину где-то под Нидерландами. Что могло быть внутри? Новые колбы для опытов? Или, не дай бог, какой-нибудь взрывоопасный порошок, от которого прошлым летом едва не сгорела конюшня?

За стеной заворочалась Кристина, тяжело вздохнула во сне. Время тянулось невыносимо медленно. Наконец, когда снизу донёсся звонкий удар сковородки — это означало, что кухарка начала печь оладьи, — Петер понял, что больше не выдержит.

Чутьё подсказывало, загадочные вещи обычно предвещают большие перемены. Выбравшись из-под одеяла, он снова прокрался в кабинет. Но любопытство оказалось сильнее страха перед гневом хозяина. Справедливо рассудив, что лучше получить выговор сразу, чем потом тушить пожар, Петер осторожно, поддел тугой узел бечевы, сухая верёвка поддалась со слабым треском.

Едва Петер успел поддеть тугой узел бечевы, как его бесцеремонно одернул барон. Старик стоял в дверях кабинета — босиком, накинув халат прямо поверх ночной сорочки, всклокоченный со сна, но уже совершенно бодрый.

— Петер, что у тебя там? — спросил он тихо, но голос не сулил ничего хорошего.

— Эту посылку принес почтальон, рано утром, ещё все спали, господин, — слуга виновато втянул голову в плечи, пряча руки за спину.

— Отлично, неси её мне, — Барон взял увесистый мешок, скользнув взглядом по чернее угля сургучной печати. Его выцветшие голубые глаза вдруг словно помолодели и засмеялись от радости. Он узнал этот герб.

— Подай нож со стола, — немного сурово сказал фон Голь, глядя прямо в глаза Петера, у которого был явный, плохо скрываемый интерес к содержимому.

— И можешь идти заниматься завтраком, — разглядывая увесистый мешок.

Слуга молча положил рядом тяжёлый нож для писем из серебра и поспешно ретировался, плотно прикрыв за собой дверь.

Открыв мешок, барон первым делом вдохнул запах старой кожи, рисовой бумаги и далёкого дымного костра. Внутри оказался туго скрученный свиток из бамбука, перетянутый шёлковым шнуром с кистями. Такие были только в Китае. Развернув плотную бумагу, барон пробежал глазами по строчкам, написанным уверенным размашистым почерком, и замер. Свиток был письмом от его лучшего друга и сослуживца, графа Аарт Андриса Де Грота.

«Дорогой друг, спасибо, что писал мне всё это время. Местные китайские подданные пересылали мне твои письма через консула в Панью с огромным опозданием. Поэтому ответ от меня пришёл так поздно. Я находился пять лет в Шамяне, изучал ихнюю культуру и науки, но дух авантюризма выгнал меня и оттуда.

В мешке ты найдёшь карту Тибетского нагорья в твою коллекцию, английскую подзорную трубу новой модели (стекло не мутнеет от холода) и очень точный морской компас, который я выиграл в кости у одного португальского капитана. Но пишу я тебе не ради хвастовства этими безделушками.

Я хочу позвать тебя с собой в Италию, в Неаполь. На раскопках Геркуланума нашли нечто такое Генрих, отчего Академия наук в Венеции стоит на ушах. Древние тексты указывают на существование подземной лаборатории алхимиков времён Плиния Старшего. Если наши догадки верны, мы сможем закончить то, что начали когда-то на крымском полуострове. Я уже в пути, дорога до Рима займёт три недели. Жду тебя в порту Чивитавеккья, в середине июня. Твой старый безумец, Аарт».

Рот барона пересох, словно сахара рассыпала свои песчинки вотру, невозможно было сглотнуть… Италия... Алхимия Геркуланума... Голова закружилась от давно забытых предчувствий великой тайны. Он свернул письмо, аккуратно перевязал его тем же шёлковым шнуром и спрятал во внутренний карман халата. Затем развязал кожаную горловину мешка, лежавшего на дне посылки. Рука наткнулась на гладкий металл. Барон достал тяжёлую латунную подзорную трубу, щёлкнул крышкой, поднимая мушку, и посмотрел сквозь неё на пасмурное окно. Оптика действительно была кристально чистой. Рядом легла карта, испещрённая непонятными восточными иероглифами, и массивный бронзовый компас, стрелка которого слегка подрагивала, указывая точно на север.

В коридоре послышались шаги Кристины, разносящей горячую воду для умывания. Фон Голь быстро затолкал кожаный мешок обратно, а сам мешок небрежно бросил в нижний ящик секретера, придавив его сверху стопкой старых газет. Никто не должен знать об этом раньше времени. Рождественская сказка закончилась, начиналась настоящая жизнь, полная приключений.

— Ханс! — неожиданно громко крикнул барон, распахивая дверь спальни старого конюха.

— Отставить спать! Готовь карету, после завтрака мы едем в город!

— А после приведи ко мне Петера, у меня есть для него поручение поважнее чистки каминов.

Садясь в карету, барона окликнул Петер. Он выбежал на крыльцо без шапки, ежась от холодного утреннего тумана.

— Барон, вы меня звали?

— Да, Петер! — фон Голь высунулся из окна экипажа, кутаясь в меховой воротник дорожного пальто.

— У меня в кабинете, во втором ящике секретера лежит кожаный бювар с серебряным тиснением. Возьми его и начинай подготовку по списку. Мы выезжаем в ближайшее время, ты тоже поедешь со мной.

— Хорошо, исполню, господин, — слуга кивнул, задумчиво смотрел вслед удаляющейся карете, пока та не скрылась за поворотом аллеи.

— Куда-то ехать зимой? — он вздохнул, плотнее запахнул полушубок и побрёл в дом.

Кабинет встретил его всё той же прохладой и запахом жженной серы. Открыв ящик секретера, он действительно нашёл тяжёлый бювар. Внутри лежал лист плотной бумаги, исписанный размашистым, летящим почерком барона:

Список для путешествия на три недели:

«Одежда: тёмно-серая суконная венгерка, со съёмной стёганой жилеткой. Три льняные рубахи, исподнее бельё, да плотные носки из овечьей шерсти, не менее четырёх пар. Обувь, высокие яловые сапоги с прочной подошвой, уже разношенные, дабы в долгом пути не знать мозолей. Голову прикроет кожаный картуз с тёплой подкладкой, а шею укутает тонкий шерстяной платок-шарф. Для ночлега плотные шерстяные одеяла и малые кожаные подушки.»

«Гигиена и уход: для чистоты телесной кусок ядрового мыла, костяной гребень, зубная щётка из свиной щетины и зубной порошок. Полотенца льняные средние, и вафельные малые. В кожаном чехле опасная бритва со своим точильным ремнём. А для починки одежды и обуви большие иглы, суровые нитки, дратва для кожи, запасные пуговицы и комочек чёрной ваксы.»

«Кухонная утварь и провизия: плоская медная чарка, что служит крышкой к котелку, плоский латунный котелок, да трутница с кресалом, кремнём и фитилём.»

«Инструменты и разное: масляный фонарь и два фунта свечей в жестяной коробке. Инструментарий невелик: небольшой топорик-чекан, годный и дров нарубить, и за себя постоять, да моток пеньковой верёвки локтей в десять. Аптечка: помимо бинтов, хины и крепкого самогона, порошок дубовой коры для остановки крови, баночка гусиного жира от ожогов и обморожений, острая игла с шёлковой нитью для зашивания глубоких порезов.»

«Документы и ценности: за пазухой, в нагрудном кармане кафтана, спрятать основной кошелёк с ассигнациями и серебром. Мелочь на чаевые и дорожные сборы в поясной сумке. Под рукой — подорожные грамоты и заверенная нотариусом копия купчей на карету для таможни. Из личных вещей — можжевеловые чётки, записная книжка в кожаном переплёте, да свинцовый карандаш для ведения дневника.»

«Продукты в дорогу: твёрдые сухие колбасы (суджук), пересыпанные отрубями, куски вяленой говядины джерки и шпик, чей жир согреет лучше всякого огня. Сухая вяленая рыба, мёд, заменяющий сыреющий сахар, горчица и столовый хрен в малом горшочке. Армейские сухари двойного запекания (бискотто), гречка, пшено и сушёная лапша. Твёрдый пармезан три фунта, чья корка даст навара любому супу, и спрессованные плитки кислого сушёного творога-курта. Сушёная морковь, лук, корень сельдерея и свёкла, перетри в единый порошок, кисет-супницу. Связки чеснока и репчатого лука. Сухофрукты — изюм, чернослив, курага и вяленые яблоки. Лавровый лист, перец-горошек, тмин и гвоздика займут места не более унции, но переменят вкус любой каши. Напитки, крепкий байховый чай в металлических банках, винный уксус для маринования дичи и обеззараживания воды. И три трёхлитровых бочонка: один с чистым шнапсом, второй — с «Янтарным поцелуем», третий — с вишней и мятой. Неприкосновенный запас, завёрнутый в пергамент, прост и сытен: шмат солёного сала, сухари из чёрного хлеба, головка чеснока и холщовый мешочек с крупной солью.»

Слуга свернул список, спрятал его за пазуху и отправился искать Кристину, чтобы собрать аптечку.

Тем временем барон ехал в уездный город по раскисшей от талого снега дороге. Зима ещё не закончилась, а перепады температуры превращали тракт в грязевое месиво. Копыта вороного Орфея чавкали по жиже, а Ханс то и дело понукал лошадь, увязающую в глубоких колеях.

В городе необходимо было договориться о капитальном ремонте дорожной кареты — нужно было сменить рессоры на более мягкие, английские, и сшить чехлы на сиденья из Керси, чтобы не окоченеть в альпийских перевалах.

Кроме того, предстоял найм охраны. Путь предстоял неблизкий: через Варшаву, Вену и всю северную Италию до Неаполя, а шальные люди на трактах промышляли круглый год, особенно ранней весной, когда купцы ещё не возили крупную казну.

Фон Голь решил нанять отставного унтер-офицера Семёна Васильевича Бурова — человека сурового, одноглазого, но знающего каждую тропу и умеющего держать в узде даже самых отчаянных головорезов. Старый аристократ понимал, это путешествие может стать последним великим приключением в его жизни, и начинать его следовало с надёжной защиты. Через хорошего товарища барон договорился о будущей встрече с Буровым.

Карета сделала короткую остановку у витрины известного ювелира. Барон коротко изложил мастеру свою волю, требовалось приснаститься к чёрной звезде что-то чтоб носить на шее. Тот лишь молча кивнул, оценив масштаб работы по взгляду титулованного заказчика. Заказ обещали исполнить в точности к сумеркам — забирать звезду им предстояло уже на обратном пути.

Путь лежал через дикие земли, где милосердию нет места, поэтому у дверей швейной мастерской экипаж задержался надолго. Для Петера, не привыкшего к тяготам, собирали настоящий походный арсенал: широкое пальто с глубокими карманами, куда можно спрятать пистолет или флягу. Немаркий костюм, который не выдаст путника на открытой местности, и крепкие башмаки, способные выдержать сотни верст разбитых трактов. На сборы времени было ещё предостаточно — им предстояло подъехать с самим Петером, чтоб померить обновку.

Дальше наш путь лежал, к выбору оружия для истинного аристократа — это не просто покупка утилитарной вещи, а поиск идеального спутника на всю жизнь. Барон фон Голь, человек старой школы и взыскательный ценитель, подошёл к этому вопросу со всей основательностью знатока.

Его вояж по лучшим оружейным салонам напоминал неспешную дегустацию редких вин. Он отвергал саксонские ружья за излишнюю тяжесть колодки, брезгливо отодвигал бельгийскую штамповку и лишь скептически щурился на витрины лондонских мастеров — их работы были безупречны, но слишком растиражированы. Фон Голь искал вещь штучную, несущую в себе подлинный дух немецкого искусства, рождённого внутри семьи.

Свою жемчужину он нашёл под сводами мануфактуры «J.P. Sauer & Sohn» в Зуле. Это было двуствольное охотничье ружьё самого высокого качества — модель Meisterwerk 18E. Едва барон взял его в руки, как всё остальное перестало существовать. Идеальная балансировка заставила тяжёлое оружие казаться невесомым продолжением рук. Механика замков системы Энсона-Дили работала с сухим, аристократичным щелчком — взвод курков происходил одновременно с плавным переломом стволов, без малейшего люфта или скрипа.

Внешний вид ружья был достоин отдельной галереи. Его массивная колодка и казённая часть стволов представляли собой цельнометаллический холст, отданный во власть гравёра-виртуоза. Сложные арабески переплетались с глубоким чеканным рельефом, образуя единую композицию. Но главным сюжетом стала сцена птиц, они были исполнены с поразительной, почти анатомической детализацией — каждое перо, казалось, топорщилось от порыва ветра. Клюв птицы имел едва заметный матовый оттенок настоящей кости, а глазницы инкрустировались чёрным ониксом. Вся живопись была деликатно тронута сусальным золотом, которое мерцало в углублениях при каждом повороте ружья к свету.

Техническая же начинка этого шедевра отвечала самым смелым ожиданиям стрелка. За извлечение стреляных гильз отвечали мощные эжекторы, безупречно настроенные на выброс строго вверх. Но венцом инженерной мысли служило запирающее устройство. Отличительной чертой оружия являлась система тройного замыкания: знаменитое верхнее скрепление Керстена (которое сам фон Голь про себя именовал старинным термином «кукольная головка» из-за характерной формы крючьев) обеспечивало монументальную жёсткость блока стволов, а проходящий сквозь него массивный болт Гринера, входящий в паз экстрактора подствольного крюка, гарантировал, что после сотен выстрелов планка никогда не поведёт, а осевой болт не разболтается.

Поймав взглядом своё отражение в полированном воронёном металле, барон понял, что поиски окончены. Созданная винтовка семьей Зауэра была именно для него, сделка была завершена одним скупым кивком.

Вместе с самим произведением оружейного искусства барон приобрёл полный комплект снаряжения, подобающий статусу владельца:

Боезапас: около десяти пачек патронов ручной сборки. Для охоты на мелкую дичь предназначался самый мелкий двадцать четвертый калибр с бес контейнерными дробовыми патронами, укрытыми поверх дроби плотными картонными пыжами-пробками, а для утиной охоты — классические двенадцатые.

Ременная амуниция: узкий кожаный погонный ремень высочайшей выделки тёмной английской шоры. С внутренней стороны он был отделан мягкой замшей, чтобы не лощить приклад, а снаружи украшался тиснёной лентой с вензелем «J.P. Sauer & Sohn».

Набор для ухода: плоский кофр красного дерева, обитый изнутри алым сукном. Внутри покоились латунные Вишеры, спиральный бронзовый ёршик, пуховка для масла, пузырёк редкого костяного масла Баллистол и отрезы тончайшего льняного батиста для финальной полировки металла до глубокого холодного блеска.

Патронташ: изящный пояс-патронница из той же кожи, что и ремень, на двадцать четыре гнезда, где каждая гильза входила в ячейку с мягким, глухим щелчком.

Положив сокровище в дубовый ящик, обшитый изнутри алым бархатом, барон фон Голь покинул мастерскую. В его распоряжении оказалось не просто средство для добычи трофеев, а фамильная реликвия, достойная передаваться из поколения в поколение вместе с титулом.