Квадрология симбиотической микологии. Третий мир запутоницы

Петер стоял у двери, прижавшись спиной к холодной стене. Он не решался ни уйти и оставить барона наедине с его безумием, ни подойти ближе, боясь пересечь невидимую черту, за которой кабинет окончательно превратится в склеп.

Он видел, как меняется барон прямо на глазах, во взгляде всё реже проступала привычная учёная сосредоточенность, её стремительно вытесняла какая-то лихорадочная, почти маниакальная решимость. Казалось, старик отчаянно спешит завершить некий ритуал до того, как внутри него или снаружи произойдет нечто необратимое — то ли остановится сердце, то ли рухнет сама ткань мироздания.

— Я не буду его призывать, — глухо пробормотал барон себе под нос, словно уговаривая самого себя.

Его движения стали резкими, он брал рассыпанные камни со стола один за другим и раскладывал у шкатулки с грибницей, выстраивая их треугольником.

— Я просто… предложу обмен, знание за знание, это честная сделка.

— Какой обмен, господин барон? — тихо спросил Петер, звук собственного голоса показался ему жалким писком в густом, пахнущем спиртом воздухе.

Барон на секунду замер, держа в пальцах кусок дымчатого кварца, на его губах промелькнула кривая, безумная усмешка.

— Что у нас есть такого, чего нет у неё? — переспросил он, глядя куда-то сквозь юношу.

— Время, — резко ответил фон Голь, ставя камень точно по линии тени от оконной рамы.

— У этой бездны времени слишком много, целая вечность распада впереди, а у меня его почти не осталось. Ему нужны мои воспоминания, пока они еще нетленны, а мне нужно ее видение мира, пока я еще способен его осознать.

— Петер разжигай атанор, да адски жарко…

Барон зажег новую свечу из чистого пчелиного воска, поставив её ровно в центр треугольника из камней и шкатулки, он нагнулся так, чтобы пламя оказалось на одной линии с самым крупным куском горного хрусталя. Огонь отразился в сотнях граней минерала, дробясь на сотни крошечных, хаотично пляшущих огней, которые тут же заплясали на стенах кабинета, превращая упорядоченную лабораторию в подобие пещеры первобытного шамана.

— Если это сработает, — прошептал барон, медленно опускаясь на колени перед своим алтарем и закрывая глаза. Его лицо в лиловом свете исказилось и заострилось, став похожим на посмертную маску. Он сложил руки на груди, словно для молитвы, но губы его не шептали святых текстов.

В ту же секунду пламя свечи резко дернулось, желтый лепесток огня с тихим шипением погас, втянув внутрь свечи фитиль, будто кто-то огромный и невидимый тяжело выдохнул из-под рассохшихся половиц на свечу.

Петер вздрогнул всем телом, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу крик, но не издав ни звука, его ноги приросли к полу от леденящего ужаса.

А потом огонь вспыхнул снова, загорелся ровно по центру черного от копоти фитиля, но теперь свеча горела мертвенным, густым лиловым пламенем, как в тот раз, когда барон перегонял свою адскую смесь в реторте. Свет стал вязким и тяжелым, тени в кабинете перестали быть просто отсутствием света — они обрели плотность, отделились от стен и поползли по полу, сплетаясь в единый луч света. Воздух потяжелел окончательно, стало трудно дышать, а в ушах юноши вновь начал нарастать тот самый низкий, утробный гул —земли, который теперь звучал не снаружи, а внутри самой черепной коробки.

Барон фон Голь вскочил так резко, что жалобно скрипнуло дубовое кресло. В его глазах плескался не просто гнев, а слепящая, клокочущая обида на весь мир, посмевший ему перечить. Одним движением он сбил пламя свечи, словно задушив последнюю надежду.

Трясущимися от ярости пальцами барон сгрёб холодные камни и с остервенением затолкал их в мягкий замшевый мешочек. Схватил дубовую шкатулку, прижал к груди ещё тёплый огарок — всё, что осталось от долгих ночей напрасных надежд. Он больше не алхимик, ищущий истину. Он — обманутый глупец.

С глухим рычанием барон швырнул свою рухнувшую мечту в раскалённый добела атанор. Пламя яростно взревело, принимая подношение. Не глядя на адское пламя, даже не захлопнув за собой дверь, фон Голь вылетел из кабинета прямо в ледяную ночь, глотая слёзы жгучей обиды.

— Это всё лож, я стар и слаб, чтоб это всё понять и осмыслить.

Петер взял шерстяной плед с кресла и побежал вслед за ним. Барон стоял басой посреди двора, его взгляд устремился куда-то в звездное небо, его руки были раскинуты в сторону, словно ждал сильного удара в грудь.

Не спрашивая разрешения, Петер накинул на плечи шерстяной плед, барон резким движением закутался в него.

— Спасибо тебе мой дорогой друг…

— Затопи баньку, а я тебя тут подожду, — глаза барона наполнились слезами, словно он оплакивал прошедшие года своей несостоявшейся жизни.

Утро было удивительно солнечным, за окном птичье трели, воздух морозен и свеж, полки в парилке ещё теплые, воздух наполнен горячим кедром и сосной. На столе из кедра, стояло пол бутылки шнапса, кадушка солёных шпревальдских огурцов — по фирменному рецепту моей бабушки, чашка рваной свинины, ломти хлеба и тертый хрен с маринованным чесноком.

Сев за стол в чем мать родила, одернул за ногу Петера, укутанного в простыню лежавшего на скамейке у самой топки. Петер поднялся, потер глаза руками, и взялся за голову, бормоча что-то не внятное себе под нос.

— Просыпайся Петер, — произнёс барон, зевая прикрывая рот рукой.

— А что вчера было? — спросил Петер, рассматривая подгоревшую бороду фон Голя.

— Ха, ты не чего не помнишь…? — радостно воскликнул барон.

— Не помню, и голова болит, — протягивая руку с кружкой к кадушке с ключевой водой.

— Раз так, слушай, — с азартом юнца, в красках событий барон начал свой рассказ.

— После того как мы пошли в баню, перекусили слегка, приняли по пару кружек шнапса, тебя развезло так, что ты побежал голый в конюшню выпускать коней. Кричал что ты рыцарь и конь теперь твой, пытался без седла забраться на него, выкрикивая имя вожделенной тобой дамы сердца «Кристины».

— Конюх, конечно, не был рад такой постановке в три часа ночи, он и вмазал тебе древкой от плетки по голове. Ты знатно упал голой жопой в грязь, и поехал по промозглой грязи по склону, пока конюх загонял коней в стойло.

— А что-же Кристина, — раздосадована спросил Петер, разливая шнапс по кружкам.

— А вот тут самое интересное, пока конюх загонял коней, мы с Кристиной пытались тебя затащить в горку, ну и тяжелый ты был, хоть и щупленький.

— Так и что Кристина?

— Да погоди ты! И так, мы тебя дотащили до бани, а Кристина то дочь конюха. Он как увидал, что она тебя за талию держит, и её рука то и дело сползает ниже, так как ты весь в грязи был. Я пытаюсь открыть баню, но не чего не выходит. Конюх подбежал и рывком открыл дверь, меня отбросив в сторону. Одним точным движением закинул тебя во внутрь, да сразу в дубовую бочку с ледяной водой, крику то было…

— Вот позор то, — Петер взялся обеими руками за голову.

— Как же я теперь ей в газа смотреть буду…

— Да и конюх то меня не жалует, — почёсывая затылок осушил кружку со шнапсов.

— Аккуратнее, гляди раздухарился, закусывай давай, да и затопи топку.

Замотавшись потуже в простыню, я вышел из бани к дровнице. Кристина как раз набирала поленья — она обернулась на скрип двери, а я залился румянцем то ли от неожиданности, то ли от шнапса. Я молча кивнул ей в знак приветствия и принялся помогать, складывать тяжёлые чурки в мешок.

Она улыбнулась, мягко провела ладонью по моим влажным волосам и, подхватив свою ношу, пошла к дому. Проводив её взглядом до самого крыльца, я вернулся в слегка теплую темноту предбанника.

В топке ещё тлели угли. Собрав в углу щепу, я положил её на жар и стал раздувать пламя. Появившийся огонёк быстро перекинулся на сухую лучину. Сверху я накидал колотые сосновые и дубовые поленья. Дрова оказались сырыми, из проёма густо повалил едкий дым. Захлопнув дверцу топки, я шире открыл поддувало.

Откашлявшись от дыма, я зашёл в помещение. За столом сидел довольный барон и ел рваную свинину с куском хлеба, намазанным хреном.

— Поленья в топке, скоро будет теплее, — сказал я, сев напротив барона.

Я стал есть свинину, придвинув к себе кадушку с солёными шпревальдскими огурцами, и прямо из неё пил рассолом.

— А как вы подпалили свою бороду?

— Я только помню, что у меня загорелся халат, когда я пытался положить в топку поленья, а как борода подгорела — и вовсе не помню.

За окном раскинулся зимний пейзаж и весь лес укутан пушистым снегом. Снежинки медленно кружились в воздухе от дуновения лёгкого ветерка, и блестели белым серебром под лучами утреннего солнца.

Барон фон Голь стоял у окна и любовался чистотой нетронутой природой. Сугробы во дворе превратились в причудливые снежные барханы. Открыв настежь окно, он вдохнул полной грудью чистый морозный воздух. Быстро захлопнув створку, накинув халат прямо поверх пижамы и сбросив тапки, старик босиком выбежал во двор.

Его ступни то обжигало холодом, то бросало в жар от мороза — снег под ногами тут же таял. Он был такой пушистый, словно облачко. Взяв обеими руками большой снежный ком, барон тут же умылся этим чистым снегом. Недолго думая, словно впав в детство, он упал спиной в сугроб. Волна поднявшегося снега закружилась над ним, переливаясь радужными отблесками от золотистых лучей солнца.

На шум во дворе из дома вышла Кристина:

— Барон, что вы делаете? Вы же простудитесь!

— Возможно дочка, но посмотри вокруг, какое прекрасное утро! — рассмеялся старик.

Кристина помогла ему встать, заботливо отряхнула с него снег, и они пошли в дом. — Я сейчас согрею воды, нужно растереть вам ноги, — строго, но с нежностью сказала девушка.

Войдя в натопленную гостиную, барон опустился в глубокое кресло у камина. Вскоре появилась Кристина с медным тазом теплой воды, от которого шёл густой пар, и мягким льняным полотенцем.

Старый аристократ покорно вытянул ноги к огню, пока влажным и теплым полотенцем её руках растирали его покрасневшие стопы. Воздух наполнился терпким аромат липового мёда, стоявший на столике возле камина.

— Ну вот, — тихо приговаривала девушка, сильными уверенными движениями разгоняя кровь.

— А то ишь чего удумали — босиком по такому морозу.

— Ещё бы в одной ночной рубашке выскочили.

Барон фон Голь лишь блаженно щурился на пламя, чувствуя, как отступает колючий озноб из костей.

— Не ворчи, душа моя, — пробормотал он, наблюдая, как снежная крупа снова начинает бить в стекло.

— В мои годы такие встряски необходимы. Кровь иначе совсем застаивается.

— Да и когда ещё я смогу почувствовать себя тем самым мальчишкой, что полвека назад воровал яблоки с той старой яблони?

Кристина укутала его ноги полотенцем, забрала таз и бесшумно удалилась на кухню. Барон остался один на один с уютным потрескиванием сухих берёзовых поленьев. Тепло медленно поднималось от ступней к пояснице, смыкая тяжёлые веки.

За окном продолжалась тихая зимняя сказка, но здесь, под клетчатым шерстяным пледом, время словно остановилось. Впервые за долгие месяцы старый дворянин чувствовал не привычную простую, почти первобытную радость живого тепла и покоя. Он прикрыл глаза, позволив дремоте мягко окутать себя, слушая только мерный стук своего сердца, да завывание ветра снаружи.

Барон провалился в глубокий, по-детски безмятежный сон. На его морщинистом лице растаяла блаженная улыбка — точь-в-точь такая же, как много лет назад, когда мама тихонько заводила его в прохладную полутёмную кладовую и давала заветные шоколадные конфеты, привезённые из Швейцарии.

Кристина на цыпочках вернулась в гостиную со стопкой свежего постельного белья. Увидев умиротворённое лицо старика, она замерла на пороге, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Девушка осторожно поправила съехавший клетчатый плед, укрыла им плечи барона плотнее и бесшумно подложила сухое полено в камин. Постояв ещё минуту, она так же тихо выскользнула за дверь, плотно прикрыв её за собой.

Ему снилась не война, не бесконечные балы при дворе императора и не продуваемые всеми ветрами фамильные замки. Ему снился густой аромат какао и корицы, скрипящий под ногами гравий старой аллеи и большая тёплая ладонь отца, лежащая у него на макушке. Во сне он снова был тем самым семилетним Герой, чьи коленки вечно сбиты после игр в саду, а карманы набиты гладкими речными камнями. Швейцарский шоколад таял на языке терпкой сладостью, навсегда возвращая то забытое чувство абсолютной безопасности, которое может подарить только родительский дом. Спящий старик что-то счастливо пробормотал сквозь дрёму и чуть удобнее устроил голову на подголовнике кресла, словно пытаясь спрятаться от всех грядущих бурь этого мира в складках тёплого шерстяного пледа.

Уже был полдень. У парадного входа стояли крытые сани, запряжённые тройкой лошадей. Из них вышел знатный граф в полушубке и чёрной норковой шапке с хвостом.

Петер поспешил к барону, который всё нежился в своём любимом кресле у камина. Приоткрыв дверь, он громко постучал, а затем вошёл:

— Барон фон Галь! К вам прибыл граф Шнецки!

Барон вздрогнул, открыл глаза и потянулся.

Встав с кресла, он сонно распорядился:

— Дай мне тапки.

Петер подал их, и они вместе прошли в зал, где ждал гость.

— Здравствуйте, барон фон Галь.

— Вы ещё спите, в столь чудесный день? — спросил граф.

— А у меня к вам важное дело. Говорят, у вас есть знатный погребок. Мне бы туда наведаться, будет у меня знатный рождественский бал, вся родня приедет.

— Здравствуйте, граф Шнецки. Дело хорошее, есть такой погребок. Я переоденусь и покажу его просторы.

— Петер, распорядись, чтобы расчистили вход в погреб, пока я оденусь.

— Граф, не желаете ли чего-нибудь с дороги?

— Нет, спасибо, вы очень любезны. Я уже отобедал.

Зал опустел, оставшись в одиночестве, графа. Он прошёлся по комнате, разглядывая портреты родных барона. Проходя мимо полок с книгами, он брал некоторые из них в руки и листал, словно пытался найти что-то интересное. Но тома, которые ему приглянулись, были на разных языках: английском, турецком и русском.

Барон знал до семи языков — в своё время он много путешествовал и даже участвовал в знаменитых экспедициях, однако на важных открытиях состояния не сколотишь. Поэтому добрую часть библиотеки занимали фолианты по приготовлению алкоголя из разных стран мира, что графа крайне забавляло.

— Граф, вы готовы пройтись по морозным просторам моей усадьбы?

— Конечно, барон. Я для этого и приехал.

Барон накинул на себя тяжёлый тулуп в пол с пышным воротником из чёрного волка. Надвинул на брови такую же мохнатую шапку-ушанку с длинным хвостом, свисающим на плечо, и натянул кожаные перчатки на меху. У самой двери он взял свою трость с отполированным до зеркального блеска бронзовым набалдашником в виде головы грифона, и они отправились к погребу.

Морозный воздух тут же игриво куснул их за щёки. Солнце уже поднялось выше, заливая заснеженную равнину ослепительным светом, от которого слепило глаза. Снег под высокими яловыми сапогами графа звонко хрустел, а под подшитыми валенками барона лишь тихо поскрипывал. Дыхание превращалось в густые белые облачка и мгновенно оседало инеем на меховом воротнике.

— Ночью было минус двадцать пять, не меньше, — довольно пробасил фон Голь, глубоко вдыхая звенящий воздух.

— Настоящая зима, граф! Не то что ваша сырая парижская слякоть. Чувствуете, какой дух?

Они обогнули главный фасад. Справа тянулся ряд старых лип, чьи ветви под тяжестью пушистых белых папах склонялись почти до земли, образуя длинный ледяной коридор. Слева, у самой бани, высился настоящий снежный бастион — дети повара накануне построили крепость.

Граф шёл чуть позади, стараясь попадать в широкий шаг хозяина имения. Он с нескрываемым любопытством оглядывал большое хозяйство, ладные амбары, покрытые толстой соломенной стрехой, дымящуюся пекарню и ухоженный яблоневый сад, сейчас похожий на строй окаменевших призраков.

— А где же ваш знаменитый Цербер, барон? «Что-то не слышно его лая», —спросил гость, плотнее запахивая полы своей бобровой шубы.

Фон Голь гулко расхохотался, отчего снег слетел с ближайшей ветки старой ели:

— Спит без задних ног на кухне у Кристины! Хитрец знает, когда можно безнаказанно занимать чужое место. Ничего, пусть греется, сегодня мы обойдёмся без него. Идёмте скорее, пока пар из трубы совсем не скрылся — покажу вам кое-что поинтереснее моих яблонь.

— Вот мой невзрачный вход в погребок. Осторожнее граф, входите, пол студёный, может быть скользко.

— Надо бы зажечь лампу.

— Держитесь за перила, нам спускаться вниз.

Погреб барона был огромен и вмещал в себя до трёхсот дубовых бочек разного объёма — от тридцати до двухсот двадцати пяти литров, в зависимости от алкогольного напитка. В нос ударил, прохладный букет из ароматов кислого дерева, сушёных трав, пчелиного воска и спелых фруктов. Под сводчатым потолком тускло мерцали два слюдяных фонаря, выхватывая из темноты седые лохмотья паутины в углах.

— Я слышал, у вас тут есть рождественский напиток, от которого отказалась графиня Нежинская?

— Да, такой напиток есть. Я лично для неё разрабатывал рецепт, но в связи с тем, что её муж погиб на охоте, из шестнадцати бочек она забрала только одну.

— Тогда я знатно потерял денег, — вздохнул барон, проводя пальцем по покрытому пылью дереву ближайшей тары.

— Но всё хорошо, напиток настоялся. Ему уже лет семь.

— А мы можем его попробовать?

— Можем, граф, только при условии, что вы купите этот прекрасный благородный напиток. Он сделан на основе медовухи, сочных яблок из моего сада, немного корицы из Индии, кедрового ореха, облепихи и дикой лесной малины. Букет яркий, но сдержанный. На послевкусии — терпкость сосновой смолы и коры дуба. Основные ноты — цветочный мёд и сладость печёных яблок, с малиновым ароматом и пряными нотками корицы.

— Барон, вы так вкусно рассказываете, словно это не алкоголь, а пирог с малиной.

— И так, вот они, пятнадцать бочек по двести двадцать пять литров. Хотя за семь лет там могло испариться через поры дерева литра три-четыре, но напиток должен стать более насыщенным, тягучим и ароматным. Это называется «доля ангелов», граф. Чем суше воздух в погребе, тем больше они выпивают.

Барон снял со стены массивный масляный фонарь, поднёс его к крану центральной бочки и ловко повернул бронзовый вентиль. Густая, тёмно-янтарная жидкость с ленивым бульканьем потекла в глиняную кружку, распространяя вокруг густое облако запаха, от чего у графа закружилась голова.

Фон Голь протянул посуду гостю:

— Только пейте мелкими глотками. Не вздумайте залпом, иначе обожжёте рецепторы и ничего не поймёте, дайте ему сначала лечь на язык.

Граф принял тяжёлую кружку обеими руками. Напиток оказался обжигающе ледяным снаружи, но внутри него текло жидкое пламя. Первый же глоток подтвердил каждое слово старика: сначала раскрылся плотный яблочно-медовый вкус, затем по нёбу волной прокатилась пряная корица, которую мягко сгладила ягодная кислинка, а в самом конце, когда жидкость уже согрелась во рту, отчётливо проступили хвойные тона и благородная древесная горечь. Алкоголь почти не чувствовался, он лишь приятно грел пищевод, растекаясь по телу мягкой негой.

— Пресвятая Богородица… — выдохнул граф, возвращая пустую кружку. Его глаза блестели ярче фонарного огня.

— Барон, да за такую амброзию можно продать душу! Она пьётся легче родниковой воды, а крепость-то наверняка все сорок градусов!

— Тридцать восемь, — довольно усмехнулся фон Голь, сам делая крошечный глоток прямо из крана.

— Выдержка творит чудеса. Кристина называет этот напиток «Янтарный поцелуй». Говорит, после второго бокала хочется либо читать стихи, либо немедленно пуститься в заводной танец.

— Идёмте, пора составлять купчую, пока вы окончательно не потеряли голову. Кстати, о цене, учитывая эксклюзивность сырья и возраст, цена будет соответствующей. Надеюсь, ваше парижское жалованье позволяет такие траты?

— За такой «Янтарный поцелуй» не грех и душу продать. Беру все бочки!

— Граф, — барон мягко, но настойчиво поднял сухую ладонь, останавливая его порыв.

— Я бы хотел оставить одну бочку себе. В обмен порекомендую вам настойку на шнапсе, вишня с мятой. Очень ароматная и освежающая.

— Рождество всё же скоро, хочется тоже побаловать себя чем-то приятным за праздничным столом.

Граф на мгновение задумался, мысленно взвешивая выгоду от пятнадцати бочек против одной, но затем добродушно махнул рукой:

— Хорошо, барон, ваша взяла. Составляйте купчую, а я сейчас пошлю гонца за деньгами и санями, чтоб вывести пятнадцать бочек, пока не поднялась метель. Слышите? Ветер уже воет в печной трубе совсем иначе.

Барон фон Голь довольно крякнул, снял с крюка связку массивных ключей и направился к дубовому конторскому столу, что стоял у дальней стены подле стеллажей со старинными фолиантами по виноделию. Достав из ящика гербовую бумагу, чернильницу и заточенное гусиное перо, он принялся скрипеть им при свете фонаря.

— Значит, записываем… Четырнадцать бочек «Янтарного поцелуя» объёмом двести двадцать пять литров каждая и одна бочка вишнево-мятной настойки. Общая сумма сделки — шесть тысяч пятьсот семьдесят талеров серебром. Оплата по факту погрузки.

— Распишитесь вот здесь, дорогой друг, напротив вашей фамилии.

Пока граф старательно выводил размашистую подпись, макая перо в чернила, старик ловко вытащил пробку из небольшой глиняной бутыли, стоявшей тут же на столе, и наполнил две серебряные стопки тёмно-рубиновой жидкостью.

— А вот и она, красавица, — барон поставил одну рюмку рядом с рукой графа.

— Попробуйте теперь это. Шнапс двойной перегонки, настоян три месяца. Никакой приторности, только чистая горечь дикой вишни и ледяное дыхание перечной мяты. Пейте залпом.

Граф опрокинул стопку. По телу мгновенно прокатилась обжигающая волна, которая тут же сменилась леденящей свежестью. На губах остался приятный вкус вишнёвой костянки, а ноздри защекотало запахом мятной свежести.

— Чертовски хороша! — выдохнул граф, чувствуя, как тепло возвращается обратно.

— Ваша Кристина знает толк, она ещё и ассамбляж напитков составляет?

— Что вы, граф! — барон спрятал подписанный экземпляр купчей в кожаную папку и хитро прищурился.

— Рецепт этой настойки я выведал лет десять назад у одного старого контрабандиста в Риге. Еле ноги тогда унёс от таможенников, зато уехал с полным сундуком саженцев дикой вишни.

— Так, отставить разговоры. Где там ваш гонец? Пойдёмте наверх, нужно распорядиться насчёт грузчиков, метель ждать не будет.

Время шло к закату. Бочки были погружены, и граф, весьма довольный удачной сделкой — привёз подарки к Рождеству, упакованные в красивые атласные коробки.

Что в них лежит, Петер не знал, да это его и не касалось.

— Потом посмотрим на Рождество, а пока мы их положим в холодный чулан у лестницы, — распорядился Петер, бережно передавая свёртки от лакея.

После Петер отправился бродить по усадьбе в поисках барона, заглядывая в каждую комнату. Старик любил после таких сделок вздремнуть часок в библиотеке или засесть с трубкой на застеклённой веранде. Но сегодня нигде не было ни души.

«Неужели барон решился пойти в свой жуткий кабинет?» — с тревогой подумал слуга.

Подойдя к высокой дубовой двери кабинета, обитой потёртым зелёным сукном, Петер замер. Из-за неё не доносилось ни звука. Собравшись с духом, он осторожно приоткрыл створку и увидел барона фон Голя. Тот стоял спиной ко входу у своего алхимического стола — массивной дубовой конструкции со множеством медных змеевиков, колб и реторт — и о чём-то глубоко задумался, глядя на пляшущий язычок спиртовой горелки под стеклянным сосудом.

— Барон фон Голь, ужин готов, извольте подавать? — тихо позвал Петер, боясь нарушить эту странную тишину.

— Да, конечно, я сейчас подойду, — не оборачиваясь, отозвался старик. Голос его звучал глухо и рассеянно.

Петер вышел из кабинета, но не успел сделать и двух шагов по коридору, как остановился, глядя в высокое окно на сгущающиеся за стеклом зимние сумерки. Послышались тяжёлые шаги и одинокие стуки, барон развернулся и медленно побрёл в столовую, тяжело опираясь на свою трость. Как только его шаркающие шаги стихли внизу, Петер бесшумно проскользнул обратно в кабинет.

После занятий алхимией здесь всегда было грязно и уныло. На каменной столешнице темнели подсохшие лужицы реактивов, пол был усеян крошками воска и пеплом. Воздух казался спертым от запаха жжёных реактивов, озона и старой пыли. Слуга окинул взглядом рабочий беспорядок хозяина, раскрытые фолианты в кожаных переплётах, разбросанные свинцовые печати, тигель с остатками какой-то серебристой субстанции.

«Нужно сделать барону приятное и убраться в его кабинете», — решил Петер.

Он знал, что старый аристократ ненавидит, когда кто-то трогает его бумаги или переставляет склянки, поэтому действовал с хирургической точностью. Сначала он аккуратно смел веником золу из камина прямо в совок. Затем влажной тряпкой протёр каменную столешницу, стараясь не задеть открытые книги. Перочинным ножом соскоблил капли красного воска с паркета, подмёл полы и затушил спиртовую горелку. Наконец, открыл тяжёлую портьеру и распахнул окно, чтобы впустить в мрачную комнату морозной вечерней свежести.