Не влюбляйся в босса

Александра Ветрова

Не влюбляйся в босса

Глава 1. Кофе для короля

Утро первого рабочего дня в «Ауреон Групп» началось с катастрофы, которую Эвелин Харт не планировала.

Она готовилась к этому дню три недели: выучила историю компании от первого офиса в Бостоне до небоскрёба на Парк-авеню, запомнила имена всех членов совета директоров, включая тех, кто входил в него лишь номинально, и даже составила список вероятных вопросов, которые ей могут задать на вводной встрече. Она знала, что «Ауреон» — это не просто инвестиционно-технологическая корпорация с активами в двенадцати странах; это закрытый клуб, где решения принимаются в переговорных без табличек на дверях, а ошибки измеряются не выговорами, а миллионами. Она знала, что генеральный директор Александр Рид за три года своего правления сократил штат на четверть и удвоил прибыль, и что сотрудники между собой называют его «Снежный король» — не столько за холодность, сколько за то, что рядом с ним всегда казалось, будто температура в помещении падает на несколько градусов.

Но она не знала, что в семь утра её любимая кофейня на углу Пятой авеню окажется закрытой на ремонт, что ближайший «Старбакс» соберёт очередь из тридцати человек, и что, выбежав из такси с картонным стаканом в руке, она влетит в лифт «Ауреон Групп» ровно за секунду до того, как двери начнут закрываться, и обнаружит там единственного пассажира — мужчину в костюме, который стоил больше, чем её месячная аренда.

Он стоял у панели с кнопками, небрежно прислонившись плечом к зеркальной стене, и листал что-то в телефоне. Высокий, с тёмными волосами, уложенными с той тщательной небрежностью, которая на самом деле требует часа перед зеркалом, и с профилем, который на обложке делового журнала выглядел бы уместнее, чем в переполненном лифте в половине восьмого утра. Эвелин успела отметить идеальный крой пиджака, запонку с едва заметным гравированным логотипом и выражение лица человека, который привык, что мир вокруг него вращается с нужной скоростью, и не предполагал, что кто-то может в этот мир ворваться.

Она ворвалась.

Двери лифта сомкнулись за её спиной, и в тот же момент такси, которое она покидала в спешке, резко затормозило где-то за стеклянными дверями холла. Эвелин не видела этого — она уже нажимала кнопку своего этажа, пытаясь одновременно поправить сумку, висевшую на плече, проверить время на часах и удержать стакан, крышка которого, как назло, оказалась плохо закрученной.

— Двадцать восьмой, — сказала она вслух, скорее для себя, чем для него, и нажала кнопку.

— Он не работает, — произнёс мужчина, не поднимая глаз от телефона. Голос у него был низкий, ровный, с той ленивой уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что их слова не оспаривают.

— Что значит «не работает»?

— То значит, что вчера его отключили для планового обслуживания. Вам нужен двадцать седьмой, а оттуда — по лестнице. Или лифт для руководства, но туда нужен пропуск уровня «А».

Эвелин посмотрела на панель. Кнопка двадцать восьмого действительно не горела. Она выдохнула, поправила очки и нажала двадцать седьмой, чувствуя, как раздражение поднимается откуда-то из глубины грудной клетки.

— Спасибо за информацию. Вы всегда так подробно инструктируете незнакомых людей в лифтах, или сегодня особенный день?

Мужчина наконец оторвался от телефона и посмотрел на неё. Взгляд у него был серый, как октябрьское небо, и такой же непроницаемый. Он скользнул по её лицу, по съехавшим на нос очкам, по стакану в руке, по сумке, из которой торчал угол папки с документами, и вернулся к её глазам.

— Обычно я не разговариваю в лифтах. Но вы выглядите так, будто впервые оказались в здании, где больше одного этажа.

— А вы выглядите так, будто вам никогда не приходилось опаздывать.

— Приходилось. Но я не опаздываю. Я задерживаюсь. Это разные вещи.

— Надо же. А я думала, что разница только в словах, которыми люди себя успокаивают.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Это было не улыбкой, а её тенью — быстрой, почти неуловимой, как рябь на воде. Эвелин могла бы решить, что ей показалось, если бы он в следующую секунду не сказал:

— Вы, наверное, из новеньких. Отдел стратегии?

— Аналитический. Первый день.

— Тогда советую запомнить: в этом здании лифты ломаются чаще, чем обещания менеджеров среднего звена. Привыкайте ходить пешком.

— Спасибо. Я запомню. Вы, случайно, не из службы безопасности? У вас талант запугивать новых сотрудников.

— Нет. Но я знаю, как выглядит человек, который через неделю напишет заявление по собственному желанию.

— И как же?

— Он держит кофе слишком крепко. Как будто это единственное, что удерживает его на ногах.

Эвелин опустила взгляд на стакан. Пальцы действительно побелели. Она разжала хватку, и в тот же момент лифт дёрнулся — резко, неожиданно, так, что её бросило вперёд, а крышка стакана соскочила с тихим щелчком. Тёмная жидкость выплеснулась наружу — щедро, несправедливо щедро, — и описала в воздухе короткую дугу, прежде чем приземлиться на пиджак незнакомца. На том самом пиджаке, который стоил больше, чем её месячная аренда. На том самом пиджаке, который, как она успела заметить, был сшит на заказ, потому что у готовых пиджаков не бывает такого идеального плечевого шва.

Мужчина замер. Эвелин тоже замерла. Несколько секунд в лифте стояла тишина, нарушаемая только гудением мотора и тихим шипением кофе, впитывающегося в дорогую ткань.

Потом он поднял глаза.

— Вы хоть понимаете, сколько стоит этот костюм?

Голос остался ровным, но в нём появилась новая нота — не гнев, а скорее холодное изумление, как будто он впервые за долгое время столкнулся с чем-то, что не вписывалось в его картину мира.

Эвелин сняла очки, протёрла их краем рукава и снова надела. Руки дрожали, но не от страха. От чего-то другого — от злости, от нелепости происходящего, от того, что этот день должен был стать началом новой жизни, а превратился в сцену из плохой комедии.

— Достаточно, чтобы вы могли позволить себе химчистку, — сказала она, и голос её, к её собственному удивлению, звучал твёрдо. — А вот чувство юмора, кажется, в ваш бюджет не заложили.

Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то настолько неожиданное, что требуется время на обработку информации. Потом медленно, очень медленно, опустил взгляд на пятно, расползающееся по левому борту пиджака, и произнёс:

— Вы только что испортили костюм, который шили в Милане. Вручную. Три месяца.

— А вы только что объяснили мне, что я недостаточно крепко держу кофе. Может быть, это была судьба?

— Судьба?

— Ну, знаете, иногда вселенная посылает нам знаки. Например, что не стоит разговаривать с незнакомцами в лифтах.

Двери лифта открылись на двадцать седьмом этаже. За ними был коридор с серым ковролином и стеклянными дверями переговорных, и где-то в глубине гудел офис — приглушённо, как улей.

Мужчина вышел первым. Остановился, обернулся. Эвелин всё ещё стояла в лифте, прижимая к груди пустой стакан, как щит.

— Ваш этаж, — сказал он.

— Я знаю.

— Тогда почему вы не выходите?

— Потому что мне нужно ещё тридцать секунд, чтобы решить, не лучше ли мне вернуться домой и сделать вид, что этого утра не было.

— Это вряд ли поможет. Пятно уже въелось.

Она вышла. Двери лифта закрылись за её спиной, и они остались вдвоём в пустом коридоре — она с пустым стаканом и папкой, он с кофейным пятном на пиджаке и выражением лица, которое Эвелин затруднилась бы описать одним словом.

— Я найду химчистку и оплачу счёт, — сказала она. — Это самое меньшее, что я могу сделать.

— Самое меньшее, что вы можете сделать, — это в следующий раз держать крышку закрытой. Но я запомню ваше предложение.

— Вы всегда так любезны с новыми сотрудниками?

— Только с теми, кто обливает меня кофе.

— Тогда я, пожалуй, пойду. У меня встреча через пятнадцать минут, и я не хочу опоздать ещё сильнее, чем уже опоздала.

Она повернулась и пошла по коридору, чувствуя его взгляд между лопаток. Спина горела, как будто кофе попал не на него, а на неё.

— Мисс... — окликнул он.

Она обернулась.

— Харт. Эвелин Харт.

— Мисс Харт, — повторил он, и в его устах её имя прозвучало как приговор. — Добро пожаловать в «Ауреон Групп». Надеюсь, ваша встреча пройдёт лучше, чем этот лифт.

Он не улыбнулся. Просто повернулся и зашагал в противоположную сторону, и его шаги — размеренные, уверенные — постепенно растворились в гуле офиса.

Эвелин выдохнула. Посмотрела на стакан в руке. Выбросила его в ближайшую урну и, поправив сумку, направилась к переговорной, где её ждали.

Она не знала, что через двадцать минут этот человек войдёт в ту же переговорную, сядет во главе стола, снимет пиджак с едва заметным пятном на левом борту и скажет:

— Итак, начнём. Меня зовут Александр Рид. Я генеральный директор этой компании. И я не люблю, когда меня обливают кофе.

Стол длиной в шесть метров. Двенадцать стульев. Панорамное окно во всю стену, за которым Манхэттен поднимался в утренней дымке, как декорация к фильму, где все герои носят костюмы и говорят на языке цифр. Эвелин сидела на третьем стуле слева, и в тот момент, когда дверь открылась и вошёл он, она поняла, что вселенная действительно посылает знаки.

Просто иногда она посылает их в виде кофейных пятен.

Александр Рид обвёл взглядом собравшихся — аналитиков, менеджеров, вице-президентов, — и его глаза на долю секунды задержались на ней. Ни удивления, ни узнавания. Только едва заметное движение брови, которое могло означать что угодно: от «ах, это вы» до «надо же, она всё-таки дошла».

— Начнём с квартальных показателей, — сказал он, и встреча началась.

Эвелин слушала. Делала пометки. Отвечала на вопросы, которые ей задавали, ровно и по делу. Она не смотрела на него — или, точнее, старалась не смотреть, — но чувствовала его присутствие каждую секунду, как чувствуют сквозняк в комнате, где закрыты все окна.

Когда встреча закончилась и все начали собирать бумаги, он сказал:

— Мисс Харт, задержитесь на минуту.

Она осталась. Дверь закрылась. Они были вдвоём в переговорной, где ещё висел запах кофе — того самого, который она пролила, — и тишина звенела, как натянутая струна.

— У вас есть тридцать секунд, чтобы объяснить, почему я должен забыть о сегодняшнем утре, — сказал он.

— А если я не хочу, чтобы вы его забывали?

— Простите?

— Вы сказали, что запомните моё предложение. Я его выполню. Химчистка, счёт, всё как договорились. Но я не собираюсь извиняться за то, что произошло в лифте. Это была случайность. А вот то, что вы решили устроить из этого спектакль, — уже сознательный выбор.

Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом сказал:

— Вы понимаете, что я ваш генеральный директор?

— Понимаю.

— И что я могу уволить вас быстрее, чем вы успеете найти химчистку?

— Понимаю.

— И вы всё равно продолжаете со мной спорить?

— А вы ожидали, что я упаду в обморок от счастья, что вы со мной разговариваете?

Тишина. Потом — и это было самое неожиданное — он улыбнулся. По-настоящему, не тенью улыбки, а краем губ, и в этой улыбке было что-то от человека, который только что нашёл в куче песка стеклянный шарик и не знает, что с ним делать.

— Мисс Харт, — сказал он, — у вас есть редкий талант: вы умеете портить первое впечатление так, чтобы его хотелось повторить. Это дорого стоит. Надеюсь, вы окажетесь так же хороши в своей работе, как в умении дерзить.

Он взял со стола папку и вышел, не оборачиваясь.

Эвелин осталась стоять посреди переговорной, глядя на закрывшуюся дверь, и думала о том, что этот день, возможно, был не таким уж катастрофическим.

А потом вспомнила про пятно на его пиджаке и поняла, что катастрофа ещё впереди.

Глава 2. Спор на миллион

Совещание по стратегии выхода на азиатские рынки началось в девять ноль-ноль, и уже к девяти пятнадцати Эвелин поняла, почему в «Ауреон Групп» так часто меняются аналитики.

Александр Рид вёл встречу так, как дирижёр ведёт оркестр: без суеты, без лишних слов, с той пугающей экономией движений, которая заставляет остальных подбираться и играть в два раза внимательнее. Он задавал вопросы короткие, как выстрелы, и не принимал ответов, в которых было больше прилагательных, чем цифр. Двое менеджеров к середине часа уже выглядели так, будто их пропустили через центрифугу. Третий, вице-президент по развитию, нервно теребил угол папки и старался не встречаться с генеральным директором взглядом.

Эвелин сидела на своём месте, делала пометки и ждала.

Она знала, что её очередь придёт. Программа встречи лежала перед ней — распечатка на двух листах, которую она получила вчера вечером вместе с папкой вводных документов. Пункт шестой: «Аналитическая записка по проекту „Меридиан“. Докладчик: Э. Харт». Она готовила эту записку четыре дня, и в ней было всё: расчёты, сценарии, оценка рисков, три варианта входа на рынок с разной степенью агрессивности. Она знала, что её предложение нестандартное. Знала, что оно может не понравиться. Но она также знала, что цифры за него.

Когда до шестого пункта осталось два доклада, она почувствовала, как под рёбрами собирается тугое, холодное напряжение — то самое, которое всегда приходило перед выступлениями и которое она так и не научилась полностью подавлять.

— Пункт шестой, — сказал Рид, не поднимая глаз от своих бумаг. — Мисс Харт, ваша записка у меня. Начните с главного.

Эвелин поднялась. Не потому, что этого требовали правила — в «Ауреоне» никто не требовал вставать, — а потому, что ей так было проще держать спину.

— Главное в том, что предложенная модель выхода на азиатские рынки строится на устаревших данных, — сказала она.

В переговорной стало тихо. Не просто тихо — а так, как бывает в комнате, где кто-то только что сказал вслух то, о чём все думали, но боялись произнести. Вице-президент по развитию замер с открытым ртом. Один из аналитиков уронил ручку.

Александр Рид медленно поднял голову. Лицо у него было непроницаемое, но в глазах появился тот самый серый лёд, который Эвелин уже видела утром в лифте.

— Продолжайте, — сказал он.

— В основе прогноза лежит корреляция между ростом потребительского спроса и проникновением цифровых сервисов за период с две тысячи девятнадцатого по двадцать второй год. Эта корреляция работала, пока рынок рос. Но в двадцать третьем структура спроса изменилась: доля цифровых сервисов выросла, а потребительский спрос в сегменте, на который мы ориентируемся, упал на семь процентов. Если пересчитать модель с учётом этого сдвига, точка окупаемости проекта сдвигается на четырнадцать месяцев вправо, а внутренняя норма доходности падает с восемнадцати до одиннадцати процентов.

Она замолчала. В переговорной было слышно, как гудит кондиционер.

— Это очень смелое утверждение, — произнёс Рид. — Особенно для человека, который работает в компании третий день.

— Смелое — не значит неверное.

— Смелое — значит требующее доказательств. У вас они есть?

— Есть. — Эвелин открыла папку и достала три листа с расчётами. — Я пересчитала модель по трём независимым источникам данных. Если позволите, я подойду к экрану.

Он кивнул — коротко, почти незаметно, — и она подошла к проектору. Пока она подключала ноутбук, в комнате стояла та особенная тишина, которая бывает перед бурей или перед очень хорошим спектаклем. Эвелин чувствовала взгляды всех присутствующих: кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с любопытством, а вице-президент по развитию — с плохо скрываемым раздражением.

На экране появились таблицы. Эвелин говорила двенадцать минут. Она показала, откуда взялся сдвиг в структуре спроса, как он влияет на каждый из трёх сценариев, и что произойдёт с проектом, если компания пойдёт по предложенному пути, не скорректировав прогноз. Цифры были неумолимы: проект, который в исходной модели выглядел привлекательным, при пересчёте оказывался если не убыточным, то опасно близким к нулевой доходности.

Когда она закончила, Рид сидел неподвижно. Потом сказал:

— У вас есть пять минут, чтобы объяснить, почему вы считаете, что моя команда не заметила ошибку, которая, по вашим словам, лежит на поверхности.

— Я не считаю, что она лежит на поверхности. Я считаю, что её легко не заметить, если пользоваться данными за прошлые периоды и не проверять их на актуальность. Это не ошибка команды. Это ошибка методологии, которая унаследована от предыдущего руководства.

— То есть вы хотите сказать, что проблема не в людях, а в системе?

— Именно так.

— И вы, конечно, знаете, как эту систему исправить.

— Знаю. Но для этого нужно пересмотреть не только модель, но и подход к сбору данных. И это потребует времени.

Рид откинулся на спинку стула. Впервые за всё совещание он позволил себе расслабиться — или, точнее, позволил себе выглядеть расслабленным, что было гораздо опаснее.

— Мисс Харт, — сказал он, — вы понимаете, что предлагаете остановить проект, в который уже вложены деньги? Что вы ставите под сомнение работу целого отдела? И что если вы ошибаетесь, то это будет стоить компании не только денег, но и репутации?

— Понимаю.

— И вы всё равно настаиваете?

— Я настаиваю на том, чтобы вы проверили мои расчёты. Если они неверны, я готова публично признать ошибку и уйти. Если верны — вы должны признать, что проект нуждается в пересмотре.

В переговорной кто-то тихо ахнул. Вице-президент по развитию побагровел и открыл рот, но Рид остановил его жестом.

— Вы предлагаете пари, — сказал он медленно.

— Я предлагаю проверить факты.

— Это одно и то же. — Он подался вперёд и положил локти на стол, и в его взгляде появилось что-то новое — не гнев, а азарт, холодный и острый, как лезвие. — Хорошо. Условия: если ваши расчёты подтвердятся, я публично признаю, что вы были правы, и проект будет пересмотрен. Если нет — вы уходите сегодня же, и я не дам вам рекомендаций. Ни хороших, ни плохих.

— Согласна.

— Вы даже не спросили, сколько времени у меня займёт проверка.

— Мне не нужно время. Мне нужна истина.

Кто-то за столом тихо присвистнул. Эвелин не обернулась. Она смотрела только на него, и он смотрел только на неё, и между ними через шесть метров полированного дерева протянулась невидимая нить — натянутая, звенящая, готовая лопнуть.

Рид повернулся к вице-президенту:

— Хейл, у вас есть доступ к независимым источникам данных?

— Есть, сэр.

— Проверьте. Сегодня. И доложите мне лично.

Виктор Хейл — мужчина лет пятидесяти с седыми висками и цепким взглядом — кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Эвелин показалось, что на долю секунды его глаза сузились, как у человека, который только что получил неприятное известие и уже прикидывает, как его использовать.

— Тогда на этом всё, — сказал Рид. — Совещание окончено.

Все начали собираться. Эвелин выключила проектор, сложила листы в папку и уже направилась к двери, когда услышала за спиной:

— Мисс Харт, на два слова.

Она обернулась. В переговорной остались только они вдвоём — и Виктор Хейл, который задержался у двери, что-то поправляя в папке. Рид посмотрел на него, и Хейл, поняв намёк, вышел.

Дверь закрылась.

— Вы понимаете, что только что сделали? — спросил Рид.

— Выступила с докладом.

— Вы публично объявили проект несостоятельным. За спиной команды, которая над ним работала полгода. За спиной вице-президента, который этот проект продвигал. Вы понимаете, что теперь у вас появились враги, о существовании которых вы даже не подозреваете?

— Понимаю.

— И вам всё равно?

— Мне не всё равно. Но я не собираюсь молчать из-за того, что кто-то может обидеться. Если у них была ошибка, они должны её исправить. Если нет — я уйду.

Рид смотрел на неё долго. Потом сказал:

— Вы очень странный человек, мисс Харт. Обычно люди на вашем месте стараются понравиться начальству. Вы же делаете всё, чтобы вас уволили.

— Я не стараюсь понравиться. Я стараюсь быть полезной.

— Это опасная стратегия.

— Почему?

— Потому что полезных людей используют. А тех, кто нравится, берегут.

Он подошёл ближе. Настолько близко, что Эвелин почувствовала запах его парфюма — что-то древесное, с едва уловимой горчинкой, — и увидела, что у него серые глаза с тёмными крапинками у зрачков.

— Вы уверены в своих расчётах? — спросил он тихо.

— Абсолютно.

— Тогда я скажу вам одну вещь. Если Хейл подтвердит ваши данные, я выполню условие пари. Но запомните: я не люблю проигрывать. И тем, кто меня заставляет это делать, я тоже не даю спуску.

— Это угроза?

— Это предупреждение. Вы работаете в компании, где репутация решает всё. Сегодня вы её заработали. Завтра можете потерять. Всё зависит от того, окажетесь ли вы правы.

Он отошёл к окну, давая понять, что разговор окончен.

Эвелин вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что поставила на кон свою карьеру — и, возможно, не только её.

Но она не жалела.

Результат пришёл в четыре часа дня. Эвелин сидела за своим столом, разбирая почту, когда в дверях появился Виктор Хейл. Лицо у него было каменное, но в глазах читалось что-то, чего она не смогла расшифровать: то ли уважение, то ли раздражение.

— Мисс Харт, — сказал он. — Ваши расчёты подтвердились. Полностью.

Она выдохнула — медленно, беззвучно.

— Спасибо, что проверили.

— Не благодарите. — Хейл подошёл ближе и понизил голос. — Вы понимаете, что нажили себе врага?

— Вы про мистера Рида?

— Я про себя. Этот проект был моим. И вы только что публично доказали, что он несостоятелен.

— Я не хотела никого обидеть. Я хотела, чтобы компания не потеряла деньги.

— В компании люди теряют не только деньги. — Он помолчал. — Но вы молодец. Правда. Немногие решаются спорить с генеральным директором. Ещё меньше — выигрывать.

Он развернулся и ушёл, прежде чем Эвелин успела ответить.

Через двадцать минут в общий корпоративный чат пришло сообщение от Александра Рида. Оно было коротким, сухим, без единого лишнего слова:

«По итогам проверки проекта „Меридиан“ подтверждено: аналитическая записка Э. Харт содержала корректные расчёты. Проект направляется на пересмотр. Благодарю мисс Харт за профессионализм».

Эвелин перечитала сообщение трижды. Потом откинулась на спинку стула и позволила себе улыбнуться.

Она выиграла.

Она выиграла спор у человека, который не привык проигрывать.

А вечером, когда она уже собиралась уходить, на её столе зазвонил внутренний телефон. Она сняла трубку.

— Мисс Харт, — сказал голос Александра Рида. — Завтра в девять утра зайдите ко мне в кабинет. У меня есть к вам предложение.

— Какое?

— Узнаете завтра.

Он повесил трубку.

Эвелин посмотрела на неё секунду, потом положила на место и медленно собрала вещи. В голове у неё звенела одна и та же мысль: она выиграла спор — но, кажется, только что проиграла что-то другое.

Что именно — она узнает завтра.

Глава 3. Самая ужасная должность

Кабинет генерального директора «Ауреон Групп» находился на тридцать четвёртом этаже, и чтобы попасть туда, нужно было миновать две линии охраны, просторную приёмную с мраморной стойкой и секретаря — женщину лет сорока по имени Маргарет, которая посмотрела на Эвелин так, как смотрят на человека, опоздавшего на собственные похороны.

— Мисс Харт? — уточнила она ледяным тоном. — Вас ждут. Но предупреждаю: у мистера Рида встреча расписана по минутам. Если он сказал «в девять», это значит ровно в девять, а не в девять ноль-две.

— Я пришла в восемь пятьдесят восемь.

— Вот и прекрасно. Значит, у вас есть две минуты, чтобы подготовиться морально. Советую использовать их с умом.

Эвелин не стала спрашивать, что именно Маргарет имеет в виду. Она уже поняла, что в этом здании каждый разговор имеет второй слой, и что люди здесь говорят не то, что думают, а то, что выгодно сказать в данный момент.

Ровно в девять ноль-ноль дверь кабинета открылась, и Александр Рид появился на пороге — без пиджака, в одной рубашке с закатанными до локтя рукавами, что делало его одновременно более человечным и более опасным. На запястье блестели часы, которые Эвелин, при всём своём равнодушии к роскоши, узнала: такие показывали в витрине на Пятой авеню, и цена у них была такая, что на неё можно было купить небольшую квартиру в пригороде.

— Мисс Харт. Проходите.

Кабинет был большой — не кричаще большой, а сдержанно большой, как всё в этом здании. Окно во всю стену, письменный стол из тёмного дерева, книжный шкаф с книгами, которые, судя по корешкам, действительно читали, а не покупали для декора. На стене — карта мира с отметками в двенадцати точках, и Эвелин машинально отметила, что три из них находятся в Азии.