Заместитель

В эти моменты отец, глядя на сына, возившегося с землёй, тихо говорил жене: «Смотри, как всё у него в руках цветёт и плодоносит. Он не наш, мать. Он… мировой.» А мать лишь молча кивала, сжимая в кармане платок, под которым всегда хранился ключ от дубовой шкатулки с дарами духов. Она понимала, что растит не просто сына, а будущего стражника на великом перепутье, и её материнским долгом было не приковать его к себе, а суметь вовремя отпустить, снарядив в дорогу всем необходимым.

Однажды, когда он сидел на берегу, наблюдая, как волны набегают на песок, к нему подошла старая Маргарита – женщина, чьи морщины хранили больше тайн, чем все деревенские летописи, вместе взятые.

– Ты слишком много думаешь для своего возраста, – сказала она, с трудом опускаясь на тёплый прибрежный камень. – Я вижу, как ты смотришь на людей. Будто читаешь их, как книгу, где уже известна не только первая, но и последняя страница.

Веланд молчал, следя за танцем солнечных зайчиков на воде.

– Это дар, – прошептала она так тихо, что слова почти потонули в шуме прибоя. – Но знай, дитя: всякий дар – он и проклятие тоже. Видеть судьбу – всё равно что носить в груди все камни этого пляжа. Тяжело.

Он знал, что она права. Он чувствовал эту тяжесть каждую ночь, когда выходил под звёзды, и они беззвучно рассказывали ему свои истории – о тех, кто был, и о тех, кто придёт.

Но утро снова приходило с петушиным криком, с божественным запахом свежего хлеба, с доброжелательными голосами соседей – и он шёл помогать отцу, радуясь простым, земным вещам, пока ещё мог. Пока таинственный зов из-за далёких гор оставался лишь тихим, настойчивым эхом на самом дне его сердца.

Глава 8. НЕВОЗМОЖНОСТЬ ИЗМЕНИТЬ СУДЬБУ

Море в то утро было синим и беспечным, как дитя, не ведающее о грехе. Воздух был настолько прозрачен, что казалось – протяни руку, и пальцы коснутся самого края небосвода. Отец Веланда, Пьетро, человек с кожей, напоминающей дублёную кожу старых морских сапог, деловито укладывал сети в лодку, покряхтывая и посмеиваясь над собственной неповоротливостью.

– Ну что, философ наш, – обратился он к сыну, – опять смотришь на волны, будто они тебе не воду, а стихи возвещают?

Веланд молчал. Он видел, как этот, казалось бы, безмятежный день несёт в себе семя грядущей трагедии.

Они уже отплыли на добрую сотню метров от берега, когда вдали показалась знакомая лодка.

–Антонио! Само солнце, казалось, заиграло ярче. Молодой рыбак, двадцатилетний великан с руками, способными согнуть подкову, и сердцем, готовым приютить весь мир, гремел своим хохотом над какой-то шуткой.

– Эй, Пьетро! Веланд! – крикнул он, подгребая ближе. – Видали, какая благодать? Море как зеркало! Сегодня улов будет – загляденье!

– Тони, – голос Веланда прозвучал непривычно тихо, но почему-то от этого ещё весомее. – Вернись сегодня. Пожалуйста.

Антонио нахмурился, перестав улыбаться.

– С чего это? Ты же видишь – ни облачка. И ветер попутный.

– Я… не знаю, – искренне ответил Веланд, не в силах объяснить своё предчувствие. – Просто сегодня что-то не так. Вода… она пахнет по-другому. И чайки слишком высоко держатся. Лучше вернись.

– Пахнет? – Антонио скептически фыркнул, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Все в деревне знали – парень редко ошибается в таких вещах. – Да ладно тебе, Вель. Я же не за тридевять земель – в ту бухту за мысом и обратно. К полудню вернусь.

– Нет, – настойчивее сказал Веланд. – Именно сегодня. Не плыви.

Наступила короткая пауза. Даже море, казалось, притихло, прислушиваясь к их разговору.

– Чёрт с тобой, – наконец сдался Антонио, с обидой в голосе. – Испортил всё утро. Ладно, раз уж ты так упрашиваешь… Потеряю один день улова – не велика беда. Но завтра не отговаривай!

Он с досадой развернул лодку и направился к берегу.

Но Судьба, эта старая, хитрая плутовка, всегда держит в рукаве козырного туза.

Когда они нашли его тело, на лице Антонио застыло выражение глупейшего, детского изумления, будто он до последнего мгновения не верил, что такая ерунда, как медуза, может одолеть его, переплывавшего залив туда и обратно хоть трижды в день.

Деревня хоронила своего любимца с той же искренней, безудержной скорбью, с какой накануне смеялась над его шутками. Женщины голосили так, будто оплакивали не одного, а сразу десять покойников. Мужчины стояли мрачные, потупив взоры, но уже искоса поглядывали на накрытые столы – горе горем, а жизнь, требующая сил, продолжалась.

Старая Маргарита, чьи морщины располагались на лице с той же причудливой хаотичностью, как и её мысли, подошла к Веланду:

– Ну что, всезнайка, – прошипела она, пахнув на него дешёвым вином и солёной сушёной рыбой, – доволен? Теперь вся деревня будет шептаться, что это ты навлёк на него смерть!

Но Веланд уже не слышал её. Он смотрел на море – этого старого, безразличного обманщика, что сегодня притворилось гигантским зеркалом вечности, где отражались все их судьбы – и кривые, и прямые, но все, до единой, ведущие в одну-единственную сторону…