Заместитель

Александра Шарлаева

Заместитель

Часть 1. ТЕНИ И НАСЛЕДИЕ

Глава 1. Смерть

Тишину в пещере нарушил сухой, резкий щелчок. Чаша весов, до этого застывших в идеальном равновесии, дрогнула и опустилась, словно на неё незримой рукой положили гирю. Пыль веков медленно поплыла в лучах холодного голубоватого свечения.

Он восседал на троне, высеченном из кости веков и окованном железом, что за тысячелетия не поддалось ржавчине, – будто и сам трон, и владыка его застыли вне течения времени. Полумрак пещеры окутывал его, словно саван, а своды, нависающие каменной грозовой тучей, навсегда скрыли от него лазурь небес. Но в самой глубине грота таился мягкий свет – тусклое, но неугасимое воспоминание о закате.

Гранитные стены, усыпанные кристаллическими блёстками, мерцали, словно в них заточили россыпь далёких звёзд. Сквозь невидимые щели сочилась горная влага, неся семена жизни: среди мхов алели крошечные цветы, а цепкий терновник плёл свои колючие кружева.

По каменному полу сновали изумрудные ящерицы – важные, с выпученными глазками-пуговицами. Они замирали в деловой задумчивости, будто сверялись с невидимыми указами, и бросались на охоту.

Сам Владыка сидел недвижимо. Балахон истёрся временем до состояния нищенской рясы, капюшон нависал с мрачной торжественностью соборного купола перед грозой. Лишь голубоватое пламя глазниц выдавало присутствие сознания – два холодных маяка, предупреждающих не о рифах, а о конце всякого пути. В левой, иссохшей руке покоилась коса, отполированная до зеркального блеска бесчисленными жатвами. В правой он держал весы. На одной чаше лежало белое перо, лёгкое, как первый вздох новорождённого.

– О, сколь тяжка моя печаль, – мысль, отточенная веками, пронеслась в его сознании. – Мой труд – нести им весть прощанья. Они видят во мне то палача, то божество. Не понимая, что я всего лишь проводник.

Его взгляд упал на весы. Чаши всё ещё колебались.

– Вы всю жизнь копите этот груз – обиды, злые слова, поступки, что вцепляются в душу когтями. А потом, стоя передо мной, кричите на меня, будто это я заставил вас нести эту ношу. Кладёте вы при жизни груз из злых деяний, жадных слёз… А после мне же вслед кричите, когда перо ваш грех найдёт… Но ведь это вы – всегда только вы.

Он наблюдал, как одна чаша медленно перевешивает. На ней лежали не просто грехи – лежали слёзы вдов, обманутое доверие детей, сломанные клятвы.

– Один возносится к небесам с лёгкостью пера, дыханье лёгкое, как пламя, – его мысль коснулась души, что только что растворилась в свете. – Другой… – Он почувствовал ледяное дуновение из бездны. – Другой бредёт во мрак, где вечно плачут и страдают.

Горькая усмешка, невидимая под капюшоном, исказила его черты.

– Не я решаю вашу участь. Не мне карать иль награждать. Я только страж. Вечный счетовод, обречённый вести эти проклятые книги, где каждая строчка написана чьей-то болью… Такая участь, что мне назначено считать…

В этой долине, где закаты разливались по горам, словно расплавленное золото по чернильному перу Господа, а рассветы были звонки, как первый крик новорождённого мироздания, он ждал. Ждал с терпением камня, покорностью раба и тоской влюблённого – того единственного, перед чем трепещет всё живое, но что для него стало лишь работой. Монотонной, как стук дождевых капель по крыше давно покинутого дома.

Глава 2. ОНА

Он уже давно хотел покинуть этот мир. Порой, в минуты забытья, он вспоминал её. Ту, что пришла однажды. Она должна была уйти, как и все, но почему-то задержалась дольше…

Она пришла в час, когда даже вечность, казалось, дремала, убаюканная монотонным потоком душ. Не старушка – нет. Сама Плоть Земли, облечённая в человеческое тленье. Её руки, узловатые, как корни древнего дуба, хранили память о каждом ребёнке, которого она приняла в этот мир, и о каждом старике, которого проводила в последний путь. Спина, согнутая не столько годами, сколько тяжестью бесчисленных добрых дел, напоминала холм, на котором поколения крестьян выращивали хлеб. А глаза… Эти выцветшие, почти седые глаза видели столько страданий, но в них так и не поселилась тьма.

Она была Воплощённым Даром.

Не брала – отдавала.

Не копила – раздавала.

Не проклинала – благословляла.

Её душа была прозрачнее родниковой воды, что тысячелетиями точит камень, не замутив своей кристальной чистоты.

Когда она заговорила, голос её зашуршал, как осенние листья под ногами одинокого путника:

– Скажи, отец, будут ли цвести яблони в монастырском саду? Дети успели посадить новые саженцы перед моим уходом… Я бы о них спокойней была.

Танатос, чей слух за тысячелетия привык к воплям, мольбам и проклятиям, замер.

Никто.

Никто из бесчисленных душ, прошедших перед ним, не спрашивал о цветущих деревьях в час своей кончины. Её дыхание пахло дождём над вспаханной нивой, а в складках поношенной рясы, если приглядеться, ещё застряли крошечные семена – она, видимо, и в последний путь шла, не переставая сеять жизнь.

И когда её пальцы – тёплые, несмотря на близость конца, – коснулись его костлявой руки, Танатос почувствовал невероятное: под его окаменевшей кожей, в тех местах, где когда-то билось сердце, зазеленели и потянулись к свету ростки чего-то давно забытого. Он, видевший концы всех дорог, вдруг отчаянно захотел оттянуть этот миг – впервые за всю свою бесконечность.

Он испугался. Сам себя не узнавая. Этот страх был странным, почти забытым – так, наверное, боится камень, впервые почувствовавший, что может треснуть и выпустить наружу что-то живое.

– Ты… – его голос, веками звучавший как скрип могильных врат, внезапно дрогнул и дал трещину. – Ты даже сейчас… думаешь о других?

Она улыбнулась.

И в этот самый миг где-то далеко, за пределами пещеры, расцвели все сады, которые она когда-либо поливала. Запели все птицы, которых она выходила из последних сил. Засмеялись все дети, которых она приютила и согрела.

– Разве может быть иначе? – прошептала она. – Ведь если последняя мысль уходящего будет о любви, то и мир станет хоть на каплю светлее…

Перо на весах взлетело. Не просто оказалось легче – оно вспыхнуло ослепительным белым светом, словно первый луч солнца, пробившийся сквозь толщу потопных туч. И в этом свете все его вековые сомнения смыло, как утренним приливом смывает следы ночного шторма.

Впервые за тысячелетия он нарушил запрет – поднял глаза и увидел. В её потускневших, почти слепых зрачках, словно в отполированном дымчатом кварце, светилась вся нетленная чистота этого мира. И от этого света ему стало… тепло. Впервые тепло.

Их разговор длился три дня и три ночи. Не суд, а тихая беседа – такая, какая бывает у людей, которым не нужно ничего друг от друга, кроме самого присутствия. С каждым часом в его окаменевшей груди что-то оживало, сбрасывая оковы – стучало, звало, пело. Это было похоже на то, как весенний ветер будит спящий сад, заставляя сухие ветви выпускать нежные побеги. И это было страшно – и сладко. Как первая любовь, которая не требует, не просит, не ревнует, а просто – есть.

Когда настал час прощания, он повёл её не в привычный мрак вечных врат, а на скрытую меж скал солнечную поляну, где утренняя роса сверкала, как слёзы небес. И когда первый луч коснулся её лица, морщины стали таять, как иней под утренним солнцем, возвращая чертам утраченную юность.

– Я буду ждать тебя там… – прошептала она, и её рука в его ладони стала невесомой, как то самое перо.

– Навсегда моя, Верджиния… – едва слышно ответил он.

И в этот миг он понял: в его вечность наконец-то вернулось Время. То самое, что он отмерял другим, но никогда не имел сам. Оно пришло к нему – тихое, тёплое, живое. И ушло вместе с ней. Чтобы однажды вернуться.

Глава 3. БРЕМЯ ТАНАТОСА

Величественная тишина пещеры вновь была нарушена – на этот раз настойчивым, металлическим звоном. Чаши весов, эти бесстрастные свидетели, яростно колебались, не в силах обрести равновесие. Напротив Танатоса стояла не бесплотная тень, а плотный, вибрирующий клубок из страха, отчаяния и слепой, отчаянной любви – душа мужчины по имени Марк.

«Марк, – голос Владыки прозвучал глухо, будто доносясь со дна высохшего колодца, – я вижу твои деяния.»

Пространство вокруг них ожило, закрутилось вихрем воспоминаний:

Хлипкая лачуга. Плач голодных детей, вплетающийся в хрипы умирающей от лихорадки жены. Тень врача в дверях, молча требующего платы.

Тёмный переулок. Блеск золотых часов на запястье прохожего. Вспышка отчаянной решимости в глазах Марка. Крик, приглушённый ладонью, оглушительная тишина.

Тот же дом. Склянки с лекарством на столе. Дети, смеющиеся вокруг постели выздоравливающей матери. А потом – грубая верёвка виселицы, как последнее, горькое признание вины.

– Я не хотел! – вырвалось у души, и звук этот был похож на стон раненого зверя, попавшего в капкан. – Они бы умерли!

– А он? – голос Танатоса оставался ровным, но в его глубине клокотала безмолвная ярость. Не к этому несчастному. А к самой системе, к несправедливому уравнению, где жизнь одной невинной девочки должна была быть обменена на жизнь другой. – Тот, чьи часы теперь кормят твоих детей? Его дочь до сих пор ждёт у окна… Она стала тенью в собственном доме.

«Снова эти вечные, проклятые вычисления, – пронеслось в его сознании, холодное и острое, как лезвие его косы. – Сколько стоит детская улыбка? Какой вес имеет разбитое сердце? Я – вечный бухгалтер душ, приговорённый к арифметике, где все цифры лгут, а итоговая сумма – всегда чья-то боль…»

И тогда Танатос изрёк свой приговор. Но не тот, что ждал услышать Марк.

– Ты выбрал тьму, чтобы нести свет тем, кого любишь. Железная логика отчаяния. Но свет, рождённый из тьмы, всегда будет отбрасывать длинные, уродливые тени. Тенью стала та девочка, что до сих пор ищет в толпе лицо отца.

– Значит… ад? – прошептал Марк, и его душа сжалась в ледяной ком.

– Ад – для тех, кто не желает видеть и учиться. Но в тебе, несмотря ни на что, тлеет искра способности любить. А значит, ты способен и понять. Ты станешь Теневым Хранителем той самой девочки. Ты будешь шептать ей советы на утро, наводить на верные тропы в её снах, отводить от неё беду. Не для искупления – для понимания. И когда в день её свадьбы ты почувствуешь в себе не горькое удовлетворение плательщика долга, а чистую, бескорыстную радость за её счастье – только тогда ты обретёшь свободу.

Проведя рукой, Танатос вызвал перед Марком образ – хрупкую девочку с огромными глазами, в которых навсегда поселилась тоска.

«Вот истинная работа Судьи, – подумал он, провожая душу в новое, незнакомое бытие. – Не карать, но врачевать. Не судить, но учить. И, быть может, глядя на них, я научусь однажды исцелить и свою собственную, древнюю рану…»

Едва рассеялся образ Марка, как перед троном возникла новая душа – Элиан. Аристократ до кончиков пальцев, до мозга костей. Даже смерть не смогла стереть с его лица надменную, холодную маску.

– Ты не проливал крови своими руками, – начал Танатос, изучая его. – Ты проливал её своим равнодушием. Твоя чаша весов тяжела не злодеяниями, а… пустотой. Зияющей пустотой, где должно биться сердце.

– Я соблюдал законы и традиции моего сословия, – отчеканил Элиан, не моргнув глазом. – Не моя вина, что другие не сумели ими воспользоваться.

– Законы… – в голосе Танатоса впервые зазвучала усталая, почти человеческая усмешка. – Давай поговорим о других законах. О законах сердца.

По мановению его руки чаши весов исчезли, а вместо них в воздухе повис сияющий, зыбкий портал. В нём, как на сцене, старый слуга Элиана, Грегор, рыдал в голос над свежей могилой сына, умершего от чахотки, на лечение которого у них не было ни гроша.

– Твой приговор – не наказание, – сказал Танатос. – Это… образование. Ты станешь Грегором. Проживёшь его жизнь с того самого момента, как ты выгнал его со службы без пенсии, и до последнего его вздоха. Ты узнаешь грубость холщовой рубахи на своей коже, кислую горечь чёрствого хлеба, унизительную жалость соседей. И будешь помнить, что виной всему – некий Элиан.

– Но это… это унизительно! – вырвалось у души, и впервые в его голосе прозвучал страх.

– Да, – тихо, почти сочувственно согласился Танатос. – Унизительно быть бесправным. Ты начинаешь понимать.

«Одним – стать хранителем, чтобы научиться любить, – размышлял он, глядя, как душа Элиана растворяется в портале. – Другим – стать жертвой, чтобы научиться видеть. Я – садовник, подрезающий мёртвые ветви. Но иногда для исцеления нужно не срубить дерево, а пересадить его в чужую боль… В надежде, что оно пустит новые корни.»

Его взгляд, тяжёлый и усталый, упал на пустующее место рядом – на трон для преемника.

«Сможет ли он, мальчик с глазами, видящими всё, вынести это бремя? Не разобьётся ли его хрупкое, живое сердце о тысячи таких судеб? Или… именно его чуткость, его незамутнённая вечность болью способность к состраданию станет тем, чего не хватало моему правосудию все эти тысячелетия?»

Голубоватый свет его глазниц померк, словно отвечая на вопрос, который он не решался задать самому себе.

Глава 4. ТЫСЯЧЕЛЕТНЯЯ МОЛЬБА

Тишина, вернувшаяся в пещеру после ухода Элиана, была иной. Она не была прежней, вещественной и полной, копившейся тысячелетиями. Теперь она звенела. Звенела отголосками только что произнесённых приговоров, шёпотом ушедших душ и оглушительным грохотом собственных мыслей Владыки.

Весы замерли в равновесии, белое перо лежало неподвижно, но в воздухе висела тяжёлая, неразрешённая нота. Танатос откинулся на костяной трон, и впервые за эпохи его спина, всегда прямая и негнущаяся, сгорбилась под невидимым грузом. Он смотрел на иссохшую руку, сжимавшую рукоять косы. Той самой руки, что всего несколькими днями ранее ощутила под окаменевшей кожей ростки чего-то зелёного и живого от прикосновения старухи.

«Верджиния…»

Это имя прозвучало в нём не как мысль, а как рана. Вспышка. Воспоминание о тепле, которое обожгло сильнее, чем любое пламя ада. Она ушла, унеся с собой частицу векового льда, и оставила после себя пустоту – зияющую, оглушительную.

«Я – последний страж на краю бытия. Вечный счетовод, приговорённый к арифметике боли. Но кто считает мою боль?»

Его взгляд, тяжёлый и усталый, снова упал на пустующее место рядом – на трон для преемника. Он всегда был символом далёкого, почти мифического будущего. Теперь он смотрелся как единственное возможное спасение.

«Сколько ещё? – впервые мысль эта была не риторической, а отчаянной. – Сколько ещё веков я буду вести эти проклятые книги, где каждая строчка – чужая агония? Я видел концы всех дорог, но не видел конца своему пути. До сегодня.»

Он поднял голову, и голубоватый свет его глазниц выжег в полумраке пещеры два ледяных пятна.

«Нет. Так больше не может продолжаться. Правосудие, лишённое милосердия, – это всего лишь механика возмездия. А я… я устал быть механизмом.»

Он вспомнил мальчика с глазами, видящими всё. Хрупкое, живое сердце, которое, как он опасался, может разбиться о тысячи судеб. И вдруг осознал: именно это хрупкое сердце – единственное, что может вынести эту ношу. Не вопреки своей чуткости, а благодаря ей.

«Мне нужен не наследник. Мне нужен… преемник. Тот, кто поймёт. Не заменит меня, а принесёт нечто новое. То, чего мне так отчаянно не хватало.»

Он медленно поднялся с трона. Его балахон, истёртый временем, коснулся каменного пола беззвучным шуршанием. Он сделал шаг вперёд, к самому краю платформы, откуда открывался вид в чёрную бездну пещеры, а за её пределами – на невидимый, но ощущаемый им мир живых.

И тогда Танатос, Владыка Смерти, Страж Вечности, совершил нечто, чего не делал никогда. Он не произнёс ни слова. Не воздел рук. Он закрыл глазаницы и излил вовне всю свою усталость, всю свою немую, копившуюся тысячелетия боль, всю свою отчаянную надежду.

Это была не просьба. Это была мольба.

Могучий, беззвучный импульс, волна чистой, ничем не замутнённой воли, устремилась из пещеры, пронзила слои реальности, каменные толщи гор и влажную пелену атмосферы. Она достигла самых основ мироздания, где плетутся нити судеб, и коснулась их.

«Услышьте… – было единственным словом в этом потоке. – Пошлите того, кто сможет. Не судить, а понимать. Не карать, а врачевать. Пошлите того, кто научит меня… снова жить.»

Великое Колесо Судьбы, казалось, на мгновение замедлило свой ход. Далеко-далеко, в мире живых, где звёзды пели свои тихие песни, одна из нитей – тонкая, почти невесомая, но невероятно прочная – дрогнула и начала светиться ровным, тёплым, ещё не рождённым светом.

Танатос открыл глаза. Ничего не изменилось. Пыль веков всё так же медленно плавала в лучах холодного свечения. Ящерицы сновали по полу. Но что-то изменилось. Гнетущая тяжесть отступила, сменившись странным, непривычным чувством – предвкушением.

Он вернулся на трон. Его поза вновь обрела былую незыблемость, но внутри больше не было ледяной пустоты. Теперь там теплился огонёк. Крошечный, как первая звезда на вечернем небе, но живой.

Он будет ждать. С терпением, которого у него было в избытке. Его мольба была услышана. Оставалось лишь дать ответу явиться в мир.

И где-то в маленькой деревне у моря, в ту самую ночь, женщина, вся в поту, с последним усилием прижала к груди молчаливого младенца.

Глава 5. Рождение

В ту ночь звёзды пели. Не те тихие песни, что привыкли слышать поэты, а гимн, что разорвал саму ткань небес. Над спящей деревней, там, где море целовало песчаный берег, вспыхнула новая звезда – ослепительно-белая, как первый крик новорождённого мироздания.

Старая Маргарита, дремавшая у окна, вдруг вскрикнула, уронив прялку. Пёс соседа завыл, закопав морду в лапы. А в маленькой хижине на окраине деревни женщина, вся в поту, с последним усилием прижала к груди молчаливого младенца.

Он родился на закате, когда последний луч солнца касался воды. И с первым его вздохом мир изменился.

Младенец не плакал. Он смотрел.

И в этих двух бездонных озёрах, что были его глазами, уже плавали отражения:

Завтрашний шторм, что унесёт рыбацкий баркас

Тайную боль акушерки, трижды терявшей детей

Далёкую пещеру, где Тот, Кто Ждёт, вдруг поднял голову

Мать, глядя в эти глаза, инстинктивно прижала его крепче. Она ещё не знала, что держит на руках не сына, а ответ на тысячелетнюю молитву.

Когда луна достигла зенита, младенец уже спал в своей колыбели, сплетённой отцом из ивовых прутьев. Его дыхание было ровным, но сон – не детским безмятежным забытьем, а чем-то более глубоким и значительным.

Именно тогда в хижину вошёл Холод. Не тот, что приносят зимние ветра, а иной – древний, безвоздушный. Пламя свечи замерло, съёжившись до синей точки.

– Ты видишь меня? – прозвучал голос, похожий на скрип гранитных плит.

Спящий младенец во сне повернул головку. Его веки сомкнуты, но сознание – бодрствовало. Взгляд его – невозможный для новорождённого – был спокоен и полон понимания.

– Ты будешь платить цену, которую другие не могут даже представить, – продолжал Пришедший. – Но когда придёт время… ты освободишь нас обоих.

И тогда младенец улыбнулся. Улыбкой старца, глядящего на юношу, впервые понявшего суть притчи.

Танатос отступил. Впервые за эпохи что-то дрогнуло в его вечной ледяной крепости.

– До встречи, Веланд, – прошептал он, растворяясь в лунном свете.

А утром мать нашла у колыбели первый дар – чёрный камень с синей звёздной пылью внутри, что пульсировал в такт дыханию младенца.

Глава 6. ШЁПОТ ПРЕДКОВ

Следующие лунные циклы стали временем тихого посвящения. Дом, где жил Веланд, превратился в место силы, куда стекались невидимые нити судьбы.

Урок первый: Язык жизни

В три месяца Веланд впервые протянул ручонку к увядающему лимонному дереву во дворе. На следующее утро оно стояло, усыпанное цветами, хотя до цветения оставалось полгода. Соседи шептались, глядя на него с благоговейным страхом.

Урок второй: Цена зрения

В полгода, когда соседский мальчик принёс ему пойманного щенка, Веланд расплакался. Не детским плачем, а тихими, горькими слезами. Он уже видел: через год телега купца раздавит этого пса. Мать в ужасе выбежала из дома, но было поздно – ребёнок впервые познал горечь невозможности изменить судьбу.

Ночные учителя

Каждую ночь, когда деревня засыпала, в комнату просачивались тени. Не страшные, а печальные. Они склонялись над колыбелью, и Веланд слышал их беззвучные голоса:

– Помни: милосердие – не слабость. Оно требует больше силы, чем справедливость.

– Ты будешь видеть корни всех поступков. Но не каждый готов увидеть правду о себе.

– Мы шли этим путём до тебя. Теперь твоя очередь нести свет…

Утром мать находила новые дары:

Засохший цветок, пахнущий вечностью

Кристалл, хранящий шёпот океана

Обсидиановое зеркальце, показывавшее не лица, а души

Она молча складывала их в дубовую шкатулку, чувствуя, как с каждым днём сын всё дальше уходит от неё в какой-то иной, великий мир.

Последнее испытание

В канун первого дня рождения Веланда к дому пришёл Странник. Не старый и не молодой, с посохом из оливы и глазами цвета морской глубины.

– Он видит слишком много для своих лет, – сказал он матери. – Но это лишь начало. Когда придёт время, не цепляйтесь за него. Его ждёт дорога, на которой нет места обычной человеческой любви.

– А что будет с ним? – дрожа, спросила мать.

– Он станет мостом между светом и тьмой. И возможно… найдёт способ исцелить саму Вечность.

Когда Странник ушёл, мать долго сидела у колыбели спящего сына, сжимая в руке чёрный камень. И впервые почувствовала не горечь, а гордость. Она растила не просто сына – она хранила семя новой надежды.

Глава 7. МЕЖ ДВУХ МИРОВ

Солнце вставало над долиной, словно спелый, сочный персик, готовый лопнуть от сладости, золотя крыши домов, где дым из труб вился неспешными, ленивыми кольцами, будто само Время заплетало здесь свою седую, бесконечную косу. Деревня жила своей вековой, убаюкивающей музыкой – мычанием коров, скрипом колодезного журавля, беззаботным смехом детей, – и Веланд был частью этой музыки. Но он слышал и другую, тихую, зовущую мелодию, что доносилась от звёзд и шёпота ночных трав.

Он рос, и его необычность стала для соседей такой же привычной и неотъемлемой, как восход солнца или прилив.

«Глянь-ка, – перешёптывались соседки, наблюдая, как мальчонка помогает старику Ефиму чинить плетень, – опять всё наперёд знает, будто сам его вчера своими руками сплетал.»

Он и вправду знал. Но при этом оставался ребёнком – заливисто смеялся, гоняя с огорода нахальных кур, с восторгом слушал, как отец вырезает из ольхи замысловатую свистульку, и блаженно зажмуривался, откусывая хрустящую горбушку свежего, тёплого хлеба.

И всё же, даже среди всеобщего веселья на деревенских праздниках, его порой охватывала тихая, неизбывная грусть. Он видел, как у кузнеца Петра начинают предательски дрожать натруженные руки (и знал, что ровно через год тот не сможет удержать свой молот), как дочка мельника Мария, весёлая и румяная, прячет под платком синяк на плече (и понимал, что её выдадут замуж за того, кто их оставляет). Это был его крест – всё знать, но хранить молчание. Любить этих простых, грешных, таких живых и прекрасных людей – и видеть нити их судеб, которые он не мог разорвать, а лишь с бессильной нежностью наблюдать, как они сплетаются в единый, непостижимый узор.

Но самой большой и светлой тайной Веланда был сад. Когда он подрос и стал ухаживать за ним, казалось, сама природа откликалась на его прикосновения, благодарно раскрывая свои сокровенные секреты. Розы, которые мать годами безуспешно пыталась укоренить, за одно лето превратились в пышный, благоухающий куст, чей аромат кружил голову прохожим. Плодовые деревья, обычно довольствовавшиеся скромным урожаем, теперь гнулись под тяжестью румяных яблок и сочных груш, таких сладких, что даже мёд рядом с ними казался пресным. Соседи, проходя мимо, останавливались в изумлении, а старуха Агафья, местная травница, качала седой головой и бормотала: «Не иначе, как земля-матушка его полюбила. Такого сада отродясь в этих краях не бывало.»