НЛП — Искусство управлять сознанием. Серия книг «Тайны человеческого сознания — между наукой и мистикой»

И произошло невероятное. Его импровизированная терапия работала. Студенты плакали, смеялись, испытывали катарсис. Когда к нему на сеанс случайно забрел настоящий дипломированный психолог, он в ужасе выбежал из подвала, заявив, что Бэндлер — опасный шарлатан, который играет с чужим безумием. Но «пациенты» Бэндлера чувствовали облегчение.

Проблема самого Ричарда заключалась в том, что он не мог объяснить, как он это делает. Его действия были гениальной интуицией, слепым ремеслом. Он был виртуозным пианистом, который играет гениальные импровизации, но не знает ни одной ноты и не умеет читать партитуру. Если его просили научить, он срывался на крик: «Просто делай как я! Смотри на меня!». Он знал конечный результат, но не владел алгоритмом. Внутри него бушевала колоссальная энергия, не находившая структурного выхода. Он был бомбой, которой не хватало детонатора.

Джон Гриндер: Человек-структура

В это же время, в тех же корпусах университета Санта-Круз, но в совершенно ином измерении, существовал Джон Гриндер. Бывший «зеленый берет», служивший в Европе в составе спецназа, полиглот, свободно говорящий на нескольких языках, включая итальянский, немецкий, французский и даже редкий диалект сардинского. Он был профессором лингвистики, специалистом по трансформационной грамматике Ноама Хомского.

Гриндер был воплощением порядка. Высокий, подтянутый, с военной выправкой и взглядом, который, казалось, просвечивал собеседника насквозь, как рентгеновский аппарат. В отличие от хаотичного Бэндлера, Гриндер мыслил категориями систем, синтаксиса и математических моделей. Для него человеческая речь была не средством общения, а сложным кодом. Его интересовало, почему из миллиардов возможных комбинаций слов человек в состоянии стресса выбирает именно эту. Как структура предложения ограничивает или, наоборот, расширяет восприятие реальности?

Гриндер был блестящим академиком, но в какой-то момент он уперся в стену. Лингвистика Хомского прекрасно описывала структуру языка, но совершенно не объясняла, как этот язык меняет состояние живого, дышащего человека, сидящего перед тобой. Теория была чистой, но мертвой. Ему нужен был живой эксперимент. Ему нужен был хаос, который он мог бы упорядочить.

Их познакомила общая знакомая, жена самого Гриндера. Она привела Ричарда в дом Джона, чтобы тот помог Гриндеру с одним делом. Встреча была столкновением льда и пламени. Гриндер увидел в Бэндлере дикого, необузданного зверя с феноменальным талантом. Бэндлер увидел в Гриндере холодную, стальную машину, способную навести порядок в его собственной гениальной неразберихе.

Пакт в Санта-Крузе: Создание модели

В 1972 году они заключили сделку, которая не имела аналогов в истории психологии. Гриндер предложил Бэндлеру формулу: «Ты продолжай делать то, что у тебя получается. Проводи свои сеансы, твори свою магию в подвале. А я буду стоять за зеркалом Гезелла (или просто сидеть в углу), наблюдать за тобой и описывать тебе твою собственную структуру. Я буду переводить твою интуицию на язык логики и грамматики».

Это был переворот. Наука всегда работала дедуктивно: от общей теории к частному случаю. Гриндер и Бэндлер решили идти индуктивно: от частного гения к общей теории. Они решили, что если кто-то в мире делает что-то превосходно — исцеляет фобии, вызывает глубочайший транс, разрешает семейные войны — то изучать нужно не теорию, а этого человека.

Их первым крупным проектом стало моделирование Фрица Перлса. Гриндер сидел на сеансах Бэндлера и фиксировал паттерны. Он заметил, что Бэндлер (копируя Перлса) никогда не спорит с пациентом в его реальности. Если пациент говорит: «Я ничтожество», Бэндлер не отвечает: «Нет, это не так, вы хороший». Это вызвало бы сопротивление. Вместо этого Бэндлер делал нечто иное. Он соглашался с предпосылкой, но менял контекст или логический уровень. «Да, вы ничтожество. И как долго вы планируете наслаждаться этим статусом? Какие преимущества дает вам право быть самым жалким человеком в этой комнате прямо сейчас?»

Гриндер разложил это по полкам лингвистики. Он увидел использование так называемых «метамоделей» — специфических вопросов, которые вскрывают структуру обобщений. Когда человек говорит «Все меня ненавидят», это нарушение логики. Гриндер научил Бэндлера задавать восстанавливающие вопросы: «Кто именно все? Как именно они это делают? Как вы узнаете, что они вас ненавидят? Что вы видите или слышите?»

Оказалось, что «магия» Перлса и Бэндлера состояла в том, что они просто заставляли человека вернуться от своих искаженных, раздутых обобщений к первичному чувственному опыту.

Визит к шаману: Милтон Эриксон

Осознав, что модель работает, им понадобился другой, более сложный объект для изучения. Им стал доктор Милтон Эриксон. В отличие от громоподобного Перлса, Эриксон был тихим, прикованным к инвалидному креслу стариком, страдавшим от последствий полиомиелита. Он был признанным мастером медицинского гипноза.

Если Перлс был тараном, сносящим стену сопротивления, то Эриксон был туманом, который просачивался сквозь любые щели. Он не ломал пациента. Он обходил его сознание.

Бэндлер и Гриндер провели сотни часов, записывая на видео работу Эриксона. Затем начался мучительный процесс декодирования. Бэндлер пытался сесть в кресло Эриксона. Это было физически тяжело — нужно было имитировать неподвижность тела, паралич, но при этом излучать абсолютное спокойствие. Гриндер анализировал его речь.

Они обнаружили, что Эриксон использовал специфические речевые паттерны, которые позже назвали «Милтон-моделью». Это была прямая противоположность «метамодели». Если метамодель уточняла и конкретизировала, сужая фокус, то Милтон-модель обобщала и размывала, расширяя фокус. Эриксон говорил: «И вы можете начать осознавать некое чувство комфорта... И вам не обязательно делать это прямо сейчас... Возможно, вы уже начали замечать, как ваше дыхание само собой становится глубже...»

Гриндер, как лингвист, пришел в восторг. Речь Эриксона была безупречной грамматической конструкцией для обхода критического фактора. Он использовал:

Пресуппозиции: «Вы уже знаете, как глубоко изменитесь после нашего разговора». Мозг вынужден принять факт изменения как данность, чтобы понять смысл предложения.

Универсальные квантификаторы: «Каждый раз, когда вы делаете глубокий вдох, вы можете чувствовать себя все более расслабленно».

Отсутствие референтного индекса: «Люди могут многому научиться...». Кто именно? Неясно. Сознание пропускает это мимо, а бессознательное примеряет на себя.

Кавычки: Техника, когда рассказывается история о ком-то третьем, кто получил исцеление, что позволяет дать команду пациенту в обход его сопротивления.

Бэндлер и Гриндер поняли, что «цыганский гипноз», «заговоры» бабок-шептух и речи великих политиков работают на одних и тех же нейролингвистических принципах. Они вычленили синтаксис внушения.

Третий столп: Вирджиния Сатир и рождение репрезентативных систем

Третьим гением, которого они препарировали, стала Вирджиния Сатир — легендарный семейный терапевт. Если Перлс работал с агрессией, а Эриксон — с трансом, то Сатир работала с любовью и структурой семьи. Она была мастером невербалики.

Именно здесь, наблюдая за тем, как Сатир общается с враждующими членами семьи, Гриндер совершил одно из своих главных открытий. Он заметил, что люди систематически используют предикаты (глаголы, прилагательные, наречия), связанные с их ведущим каналом восприятия. Когда клиент был «визуалом», он говорил: «Моя проблема выглядит тупиковой. Я не вижу перспектив. Давайте осветим этот вопрос». Когда клиент был «кинестетиком», он произносил: «Я чувствую тяжесть. Мне нужно потрогать почву под ногами. Ситуация твердолобая». Когда клиент был «аудиалом»: «Это звучит неубедительно. Нужно прислушаться к голосу разума. Мы на одной волне».

Сатир делала это интуитивно. Она подстраивалась. Если «визуал» говорил «я вижу», она отвечала: «Давайте посмотрим на это вместе». Если «кинестетик» говорил «я чувствую», она отвечала: «Давайте проникнемся этим ощущением». Она входила в карту мира человека.

Бэндлер и Гриндер довели это до абсолюта. Они поняли, что раппорт (состояние глубокого бессознательного доверия) строится не на содержании слов, а на зеркальном отражении физиологии и языка. Если вы сядете в позу собеседника, начнете дышать в его ритме и использовать его предикаты, его критический разум решит, что вы — это «свой», и откроет доступ к подсознанию.

Анатомия взрыва: Семерка НЛП

К 1975 году их подвал в Санта-Крузе превратился в подпольную лабораторию. К ним присоединились еще несколько блестящих и абсолютно безжалостных умов: Лесли Кэмерон-Бэндлер, Джудит Делозье, Роберт Дилтс, Дэвид Гордон, Фрэнк Пьюселик. Их стали называть «Семеркой НЛП».

Это была не академическая кафедра. Это был интеллектуальный спецназ. Они проводили эксперименты друг на друге, которые сегодня сочли бы неэтичными. Они вызывали у добровольцев фобии. Например, фобию пауков. Затем они заставляли человека представить паука на огромном белом экране кинотеатра, а затем мысленно нажимать на кнопку перемотки, прокручивая фильм о своем страхе назад, со скоростью перемотки видеокассеты — шшшшух! — так, чтобы паук разлетался на куски в обратном направлении. После 5-7 таких «прокруток» физиологическая реакция страха (пот, тахикардия) исчезала полностью. Они взломали нейробиологический код страха, обнаружив, что субмодальности (яркость, размер, расстояние, скорость картинки в голове) управляют химией эмоций.

Они моделировали уверенность. Как ходит уверенный человек? Как он дышит? Какие слова использует? Они заставляли неуверенных студентов копировать эти паттерны. И студенты начинали сдавать экзамены на отлично.

Трещины в фундаменте: Цена гениальности

Такой уровень творческой интенсивности, помноженный на отсутствие этических тормозов и огромные амбиции, не мог не привести к взрыву. Успех НЛП в конце 1970-х стал ошеломляющим. Гриндер, стремясь к академическому признанию и чистоте модели, хотел упаковать НЛП в строгие формулы. Бэндлер, чуявший запах больших денег, хотел продавать «быстрое исцеление» всем подряд.

Их партнерство, построенное на разности потенциалов, начало искрить от короткого замыкания. Бэндлер увлекся алкоголем и кокаином, его поведение становилось все более эксцентричным и опасным. Гриндер, привыкший к военной дисциплине, пытался контролировать процесс.

Кульминацией стал спор об авторских правах. Они начали судебные тяжбы друг с другом. Гриндер заявлял, что Бэндлер искажает модель. Бэндлер заявлял, что Гриндер украл его интуицию. Они делили слово «НЛП», запрещая последователям использовать его без лицензии. Величайшая ирония заключалась в том, что создатели системы, основанной на копировании и моделировании, сами запретили копировать свое детище.

Наследие двух отцов

Почему же эти два человека — циничный наркоман-подросток и педантичный профессор-спецназовец — навсегда изменили представление о коммуникации?

Потому что они первыми заявили во всеуслышание: коммуникация — это не обмен информацией. Это передача состояний. До них психология говорила о том, что чувствуют люди. Бэндлер и Гриндер показали, как они это делают. Они доказали, что гениальность — это не мистический дар, а просто качественная видеозапись. Если вы можете детально описать физиологию, позу, дыхание, микромимику, синтаксис речи и внутренние образы успешного человека, вы можете скопировать этот код.

Они лишили психотерапию ее сакрального статуса. Они принесли в нее инженерный подход. Человек — это сложная биологическая машина. Если программа «Депрессия» работает со сбоями, не нужно десять лет искать ее причину в детстве. Нужно найти в памяти этого же человека программу «Радость», скопировать ее код (яркость картинки, темп дыхания, выпрямленный позвоночник) и запустить вместо старой.

Их сотрудничество было коротким — всего около семи лет активного совместного творчества. Но за эти годы они создали словарь, который определил развитие коучинга, продаж, терапии и спецслужб на десятилетия вперед.

Ричард Бэндлер остался в истории как гениальный трикстер, вечный подросток, который научился нажимать на кнопки человеческой психики ради собственного развлечения и выгоды. Джон Гриндер остался суровым архитектором, который построил чертежи этого пульта управления.

Один дал НЛП душу и интуицию. Другой дал ему структуру и грамматику. Без Бэндлера НЛП осталось бы сухой, мертвой лингвистической теорией в пыльном университетском кабинете. Без Гриндера талант Бэндлера так и сгинул бы в наркотическом угаре какого-нибудь калифорнийского подвала, не оставив после себя ничего, кроме легенд о «сумасшедшем Ричарде».

Вместе они доказали, что человеческая коммуникация — это не искусство, доступное избранным, а технология, доступная любому, кто найдет в себе смелость изучить инструкцию. И цена этого знания оказалась высокой: они навсегда изменили мир, но так и не смогли договориться между собой о том, кому принадлежит это открытие.

Глава 4. Влияние великих психологов и психотерапевтов

Нейролингвистическое программирование никогда не возникло бы на пустом месте. Оно не было создано из вакуума чистой логики или кабинетных размышлений. НЛП родилось как акт дерзкого, почти кощунственного интеллектуального пиратства. Ричард Бэндлер и Джон Гриндер не изобретали новые законы человеческой психики. Они выступили в роли самых внимательных учеников, патологоанатомов и промышленных шпионов в истории психологии. Их гений заключался не в том, чтобы придумать что-то свое, а в том, чтобы бесцеремонно вскрыть рабочие методы величайших терапевтов своего времени, вычленить их структуру, выбросить за борт красивую философию и оставить только голый, работающий код.

Тремя китами, на которых Бэндлер и Гриндер построили свой храм, стали Фриц Перлз, Вирджиния Сатир и Милтон Эриксон. Каждый из них представлял собой совершенно уникальный полюс работы с человеческой реальностью. Вместе они образовывали идеальный треугольник: агрессия и интеграция (Перлз), любовь и системная перестройка (Сатир), транс и косвенное внушение (Эриксон).

Фриц Перлз: Архитектор настоящего и гештальт-штурмовик

Фредерик (Фриц) Перлз был, пожалуй, самой неудобной и театральной фигурой в психотерапии XX века. Выходец из Берлина, ученик Карен Хорни и Вильгельма Райха, ветеран Первой мировой войны, он был человеком колоссального эго и абсолютной нетерпимости к человеческой фальши. К моменту знакомства с ним Бэндлера и Гриндера Перлз находился в Институте Эсален в Биг-Суре, превратив свои сеансы в публичные гладиаторские бои.

Для большинства людей терапия была процессом мягким, поддерживающим, направленным в прошлое. Перлз перевернул это представление. Его гештальт-терапия была терапией «здесь и сейчас». Прошлое для него не существовало как реальность — оно существовало только как незавершенный гештальт, как фон, который вторгается в настоящее. Если пациент говорил: «Я боюсь своего отца», Перлз не спрашивал о детстве. Он говорил: «Я не знаю твоего отца. Я здесь. Я сейчас. Говори мне то, что ты хочешь сказать своему отцу».

Бэндлер и Гриндер, изучая пленки с его семинарами, увидели то, чего не замечали восторженные последователи. Они увидели структуру его «магии». Во-первых, это было игнорирование содержания. Перлза не интересовала история болезни. Его интересовала форма. Как именно человек избегает контакта? Как он «проецирует» свои чувства на других? Как он «интроецирует» (проглатывает без пережевывания) чужие убеждения? Во-вторых, это было использование полярностей. Перлз заставлял конфликтующие части личности говорить друг с другом. Он сажал человека на один стул, где тот был «Уверенным Лидером», а затем заставлял пересесть на другой, где он был «Трусливым Неудачником». Он доводил этот диалог до абсурда, до крика, пока полярности не истощались и не интегрировались.

Бэндлер, копируя Перлза, научился главному: прямому, почти насильственному разрушению речевых шаблонов. Когда пациент говорил общую фразу («Все меня ненавидят»), Бэндлер-Перлз наносил удар с помощью метамодели: — Кто именно все? — Как именно вы понимаете, что они вас ненавидят? Вы видите это? Слышите? — Что такого ужасного произойдет, если один конкретный человек вас не полюбит?

Гриндер, стоя за спиной, лихорадочно записывал. Он понял, что язык — это карта, и терапевты прошлого всегда путали карту с территорией. Перлз заставлял людей сжечь карту и посмотреть на голую, часто неприятную территорию реальности. Для НЛП это стало первым столпом: если вы хотите изменить состояние человека, заставьте его перейти от своих искаженных лингвистических обобщений к первичному сенсорному опыту.

Вирджиния Сатир: Инженер человеческих связей

Если Перлз был кувалдой, то Вирджиния Сатир была тончайшим хирургом, работающим с самой хрупкой материей — семейной системой. Ее называли «матерью семейной терапии». В отличие от провокационного Перлза, Сатир излучала абсолютное, почти материнское принятие. Она была мастером невербальной коммуникации.

Бэндлер и Гриндер пригласили Сатир в Санта-Круз для серии семинаров. Для них это был шок. Если с Перлзом они работали с записью, то здесь живой мастер творила чудеса в метре от них. Семья заходила в кабинет. Отец — каменная стена, перекрещенные руки, желваки играют, взгляд в пол. Мать — суетливая, заискивающая, говорит за всех, постоянно улыбается, когда ей страшно. Сын-подросток — стеклянные глаза, отвечает односложно, физически отсутствует.

Сатир не обвиняла. Она начинала менять свою собственную физиологию, становясь мостом. Она могла подойти к каменному отцу, сесть рядом, принять такую же закрытую позу, но с мягким наклоном головы, и сказать: «Я знаю, как тяжело нести ответственность за всех. Я чувствую вес этой ответственности на своих плечах прямо сейчас». Она присоединялась к его состоянию (раппорт). Затем, не разрывая связи, она начинала медленно менять свою позу — разжимала руки, делала глубокий вдох. И отец, зеркально отражая ее, неосознанно делал то же самое. Его броня давала первую трещину.

Именно наблюдая за Сатир, Гриндер совершил одно из своих главных открытий, легших в основу НЛП — учение о репрезентативных системах. Он заметил, что люди в стрессе систематически используют разные слова для описания одного и того же:

Визуалы: «Ситуация выглядит безнадежной. Я не вижу выхода. Это мрачная картина. Давайте проясним».

Аудиалы: «Это звучит неубедительно. Я не на одной волне с семьей. Нужно прислушаться к тому, что стоит за словами».

Кинестетики: «У меня тяжесть на душе. Я не могу потрогать почву под ногами. Отношения стали холодными».

Дигиталы (аудиально-дигитальный тип): «С логической точки зрения это несправедливо. Мне нужно проанализировать ваши мотивы. Давайте рассуждать последовательно».

Сатир делала это интуитивно. Она была хамелеоном. Она говорила с визуалом на языке картинок, с кинестетиком — на языке ощущений. Бэндлер и Гриндер препарировали этот талант. Они поняли: раппорт — это не симпатия. Раппорт — это физиологическое подобие. Если вы хотите, чтобы вам поверили, вы должны дышать в ритме собеседника, моргать с той же частотой и использовать его предикаты. Если «кинестетик» говорит «я чувствую», а вы отвечаете «я вижу», вы теряете контакт. Вы буквально говорите на разных языках.

Для НЛП Сатир стала источником «второго столпа»: искусство коммуникации — это искусство гибкости. Мир внутри человека (его карта) реален для него. Чтобы войти в этот мир, нужно оставить свой словарь за дверью и выучить язык его органов чувств.

Милтон Эриксон: Шаман из Феникса

Третьей и самой сложной фигурой в этой троице был Милтон Эриксон. Человек, перенесший полиомиелит, парализованный и прикованный к инвалидному креслу, он обладал абсолютной властью над человеческим сознанием. В отличие от громкого Перлза и теплой Сатир, Эриксон был тихим, медлительным и обманчиво простым.

Эриксон перевернул представление о гипнозе. До него гипноз был авторитарным: «Вы спите! Ваши глаза закрываются! Вы чувствуете то-то!». Эриксон понял, что сопротивление — это самый ценный ресурс. Если человек говорит «я не могу войти в транс», значит, он уже находится в одном из видов транса — трансе сопротивления. И вместо того чтобы ломать его, Эриксон в него заходил.

Бэндлер и Гриндер провели в гостях у Эриксона в Фениксе, штат Аризона, сотни часов. Они записали на видео более 100 часов его терапевтических сессий. Процесс дешифровки был мучительным. Бэндлер пытался имитировать Эриксона. Это было физически тяжело: нужно было имитировать его паралич, его медленные, экономные движения, его способность смотреть «сквозь» человека. Гриндер анализировал его речь.

Они обнаружили, что Эриксон использовал специфические лингвистические паттерны, которые Гриндер позже назвал «Милтон-моделью». Это была прямая противоположность «метамодели» Перлза. Если метамодель уточняла и сужала (от «все» к «кто конкретно»), то Милтон-модель обобщала и расширяла, отправляя сознание в свободный поиск.

Эриксон никогда не давал прямых команд. Он использовал:

Встроенные команды: «Я не знаю, заметили ли вы, как начинает расслабляться ваше плечо, пока мы с вами разговариваем». Сознание слышит историю. Бессознательное выполняет команду в кавычках.

Отсутствие референтного индекса: «Люди могут многому научиться...». Какие люди? Неясно. Фраза обтекает критический фактор.

Пресуппозиции: «Вы уже начали понимать, насколько глубоким может быть этот транс». Мозг вынужден принять факт «начала» как данность, чтобы понять предложение.

Двойные связи (иллюзия выбора): «Вы хотите погрузиться в транс сейчас или через пару минут?» Вопрос не в том, будет ли транс, а в том, когда.

Трюизмы и цитаты: Он рассказывал истории о других пациентах или древних мастерах, которые «однажды поняли, что боль может уйти». Команда давалась в безопасной упаковке истории.

Эриксон научил Бэндлера и Гриндера третьему, самому важному столпу НЛП: косвенное воздействие. Прямое убеждение вызывает сопротивление. Косвенное внушение обходит его. Чтобы изменить человека, не нужно с ним бороться. Нужно присоединиться к его текущему состоянию (даже если это состояние агрессии или депрессии) и использовать его энергию, чтобы плавно, градуально развернуть его в нужную сторону. Это искусство «пяти шагов в сторону цели», где на каждом шаге человек думает, что он сам принимает решение.

Синтез: Рождение Тройной Модели

К 1976 году в подвале дома в Санта-Крузе три эти вселенные столкнулись и сплавились воедино. Бэндлер и Гриндер поняли, что создали универсальный алгоритм терапевтического изменения, который они назвали «Рефреймингом» и «Шестишаговым рефреймингом», но в его основе лежали уроки «Великой тройки»:

От Перлза они взяли работу с формой, а не содержанием. Они научились бить метамодельными вопросами по обобщениям, искажениям и опущениям в речи. Они поняли, что «проблема» — это не событие, а способ, которым человек о нем рассказывает и которое переживает физиологически.

От Сатир они взяли калибровку и раппорт. Они научились видеть то, что человек пытается скрыть. Расширение зрачков, побледнение кожи, задержка выдоха — все это стало для них знаками языка, более честного, чем слова. Они поняли, что чтобы лечить систему (семью или личность), нужно сначала стать ее частью, а затем стать ее лидером, изменив себя.

От Эриксона они взяли уважение к бессознательному. Они поняли, что сознание — это узкий луч фонарика, а бессознательное — это весь ландшафт. Прямой свет в глаза неприятен. Нужно научиться светить косвенно, используя метафоры, истории и встроенные команды. Они взяли у него идею «использования» симптома. Если человек заикается, не лечите заикание — заставьте его заикаться по расписанию, и симптом потеряет смысл.

Темная сторона ученичества

Изучая гениев, Бэндлер и Гриндер переняли не только их техники, но и их тени. От Перлза Бэндлер взял цинизм и любовь к провокации, что позже сделает его фигурой отталкивающей для академического истеблишмента. От Сатир они взяли веру в безграничную гибкость, что привело их к опасной иллюзии: если техника не сработала, это не техника плоха, это терапевт недостаточно гибок. Это снимало с них этическую ответственность за состояние клиента. От Эриксона они взяли абсолютную власть. Они поняли, что языком можно программировать нейрохимию другого человека. И это знание, попавшее в руки молодых, амбициозных и лишенных врачебной этики студентов, превратило НЛП в обоюдоострый меч.