Гипноз — Путешествие в глубины подсознания. Серия книг «Тайны человеческого сознания — между наукой и мистикой»

Результат: пациент реагировал на слова и прикосновения врача, независимо от того, был ли предмет действительно «заряжен». Когда врач притворялся, что касается предмета, но на самом деле держал руку над пустым местом, пациент всё равно чувствовал «поток флюидов».

Главный вывод: Роль воображения и критического фактора

Доклад комиссии, опубликованный в августе 1784 года, стал эпохальным событием. Учёные пришли к единодушному заключению:

«Ни один факт не доказывает существование животного магнетизма... Исцеления происходят благодаря силе воображения пациентов и их доверчивости.»

Они ввели понятие критического фактора (хотя сам термин появился позже). Это барьер сознания, который фильтрует информацию. Во время сеансов месмеризма этот фильтр отключался под воздействием атмосферы, музыки и авторитета врача. Без этого барьера внушение попадало напрямую в подсознание, вызывая физические реакции.

Последствия доклада

Доклад нанёс сокрушительный удар по репутации Франца Антона Месмера. Его объявили шарлатаном, а его теорию — псевдонаучной. Сам Месмер покинул Францию и закончил жизнь в забвении.

Однако доклад имел колоссальное положительное значение для психологии. Он впервые научно зафиксировал феномен психосоматики: влияние психических процессов на физическое состояние тела. Он показал, что слово врача обладает огромной силой исцеления, даже если за ним не стоит никакой магии.

Именно этот доклад положил начало научному изучению гипноза. Ученик Месмера, маркиз де Пюисегюр, продолжил исследования, отбросив мистику и сосредоточившись на состоянии глубокого транса (сомнамбулизме), которое он открыл. Именно эти работы стали фундаментом для развития терапевтического гипноза в XIX веке.

Таким образом, комиссия Бенджамина Франклина, хотя и похоронила теорию животного магнетизма, открыла дверь в новую область знаний — изучение силы человеческого разума и механизмов внушения.

Глава 6. Аббат Фариа и сила внушения

История изучения гипноза — это не только летопись триумфов и открытий, но и хроника ожесточенных споров, в которых рождалась истина. Если Франц Месмер открыл дверь в мир измененных состояний сознания, то португальский аббат Жозе Кустодио де Фариа первым шагнул за эту дверь, оставив позади мистический туман флюидов и животного магнетизма. Он был фигурой трагической, эксцентричной и абсолютно революционной для своего времени. Именно Фариа совершил концептуальный переворот: он перенес источник гипнотической силы извне — из космоса и магнитов — внутрь самого человека.

Жозе Кустодио де Фариа родился в 1746 году в Гоа, тогда еще португальской колонии в Индии. Его отец, человек незаурядной воли, посвятил жизнь борьбе за независимость своей родины. Юный Жозе с детства впитал идеи свободы, человеческого достоинства и презрения к слепому подчинению авторитетам. В 1780 году он прибывает в Париж, где получает теологическое образование и становится аббатом. Однако сутаны он предпочитает просторные восточные одеяния, а церковную кафедру — шумные залы аристократических салонов. Фариа был великолепным фехтовальщиком, блестящим шахматистом и человеком энциклопедических знаний. Но главной его страстью стала тайна человеческого разума, с которой он познакомился в Индии, наблюдая за практиками йогов и факиров.

В Париже конца XVIII века безраздельно царил Месмер. Его теория универсального магнетического флюида казалась незыблемой. Считалось, что оператор (магнетизер) — это лишь проводник космической энергии, который «намагничивает» воду, деревья и самих пациентов. Фариа, обладая острым умом индийского логика и скептицизмом ученого, не мог принять эту концепцию. Он видел то, чего не хотели замечать последователи Месмера: одни люди впадали в транс мгновенно, другие не поддавались никаким пассам, а третьи засыпали просто от усталости или страха перед авторитетным врачом.

Фариа начал свои публичные опыты в 1813 году, в самый разгар наполеоновских войн, когда парижское общество жаждало зрелищ. Его сеансы проходили в зале на улице Клиши и собирали толпы. В отличие от Месмера, который прятался в темноте, окутанный тайной, Фариа действовал открыто, почти театрально. Он выходил к публике в своем ярком восточном халате, садился на высокий стул перед добровольцем и произносил свою знаменитую команду, звучавшую как удар хлыста: «Спи!» (по-французски — Dormez!).

В этом коротком слове заключалась вся философия аббата. Никаких пассов руками, никаких намагниченных банок, никаких таинственных пассов над телом. Фариа утверждал, что магнетизма не существует. Существует лишь внушение. Гипноз, который он называл «люцидным сном», — это не болезнь и не воздействие внешней силы. Это естественная способность человеческой психики концентрировать свое внимание до такой степени, что сознание временно уступает место подсознанию, становящемуся невероятно восприимчивым к слову.

«Сон не в вас, — говорил он, обращаясь к скептикам, — сон в моем слове, которое я вкладываю в ваш разум. Если вы не хотите спать, вы не уснете. Я не магнетизирую вас, я лишь предлагаю вашему духу отдохнуть».

Фариа первым ввел в научный обиход понятие внушаемости. Он разделил всех людей на три категории. Первые — «сомнамбулы по призванию». Это люди с подвижной, впечатлительной нервной системой, способные впасть в глубокий транс от одного лишь слова. Они составляли лишь малую часть аудитории. Вторые — «трудноусыпляемые». Им требовалось время, монотонность, фиксация взгляда и многократное повторение команды. Чтобы погрузить такого человека в транс, Фариа просил его смотреть в свои глаза, не мигая, в полной тишине, пока веки испытуемого не нальются свинцом. Это была чистая физиология утомления глазных мышц, помноженная на психологическое ожидание сна. Третьи — «неусыпляемые». Люди с сильной волей, скептики, прагматики. Фариа никогда не пытался их сломить. Он публично признавал их невосприимчивость, чем приводил в ярость своих оппонентов-месмеристов, которые считали, что при должном усердии загипнотизировать можно кого угодно. Для Фариа же индивидуальная восприимчивость была таким же фактом природы, как цвет глаз или рост.

Сеансы аббата были настоящим психологическим театром. Когда доброволец закрывал глаза и его тело обмякало в кресле, Фариа начинал диалог с его подсознанием. Он не заставлял людей кукарекать или лаять, как это делали позже ярмарочные гипнотизеры. Его эксперименты носили глубокий интеллектуальный характер. Он мог внушить человеку, что тот находится на берегу Ганга, и испытуемый начинал вдыхать воображаемый аромат специй и слышать шум прибоя. Он мог перенести его в зимний сад Лувра, и человек ежился от воображаемого холода.

Одним из самых поразительных его открытий стала анестезия. За десятилетия до официального внедрения эфирного наркоза Фариа демонстрировал на своих сеансах безболезненные хирургические операции. Он внушал испытуемому, что тот не чувствует боли, и люди выдерживали проколы кожи, разрезы и даже удаление зубов с абсолютным стоицизмом, не издавая ни звука. Парижская медицинская академия смотрела на это с ужасом и недоверием. Признать правоту восточного священника означало разрушить всю стройную, хотя и ошибочную, теорию животного магнетизма.

Научный истеблишмент объявил войну Фариа. Его обвиняли в шарлатанстве, в тайном сговоре с ассистентами, в использовании опиатов. В ответ аббат устраивал сеансы с абсолютными скептиками, приводил людей с завязанными глазами, чтобы исключить визуальные подсказки, и всегда побеждал. Его главным оружием была логика. В своей книге «О причине ясного сна и способе его вызывать» (1819 год) он методично, пункт за пунктом, разбивал теорию флюидов. Он доказывал, что если убрать слово, убрать авторитет оператора и убрать веру самого пациента, никакой «магнетизм» не сработает.

Трагическая ирония судьбы заключалась в том, что человек, учивший людей свободе воли и власти разума над телом, сам стал жертвой политической тирании. Будучи сыном революционера и обладая неуживчивым характером, Фариа примкнул к республиканским заговорщикам. В 1816 году он был арестован и заключен в государственную тюрьму Бастилию, а затем переведен в замок Иф — ту самую мрачную крепость, которая позже станет всемирно известной благодаря роману Александра Дюма.

В каменном мешке замка Иф, в абсолютной темноте и сырости, аббат Фариа не сошел с ума. Он превратил свою одиночную камеру в лабораторию. Лишенный аудитории, он начал практиковать самогипноз и аутотренинг. Чтобы не потерять рассудок, он часами мысленно путешествовал по залам своего индийского детства, восстанавливал в памяти шахматные партии, читал наизусть огромные отрывки из Вергилия и Библии. Он научился управлять своим пульсом, замедлять дыхание до состояния, близкого к летаргии, и полностью отключать восприятие боли от холода и голода. Его тело было заперто в каменной клетке, но его сознание оставалось абсолютно свободным. Именно эти годы в заточении превратили интуитивные догадки Фариа в стройную систему ментальной саморегуляции.

В 1819 году, благодаря заступничеству влиятельных друзей, Жозе Кустодио де Фариа был освобожден. Но Париж уже забыл о нем. Мода на месмеризм прошла, а новая наука о внушении еще не родилась. Аббат умер в 1819 году в полной нищете, от сердечного приступа прямо на улице. Говорят, его последними словами, обращенными к случайному прохожему, было: «Смотрите мне в глаза…»

Значение Фариа для современной гипнологии невозможно переоценить. Он был неудобным гением, опередившим свое время почти на полвека. Во-первых, он окончательно демистифицировал гипноз, очистив его от шелухи оккультизма. Он показал, что ключ к трансовым состояниям лежит не в звездах и не в магнитах, а в словах и в готовности психики на них ответить. Во-вторых, он открыл дорогу Нансийской школе гипноза (Бернгейму и Льебо), которая в 1880-х годах провозгласит: «Нет гипноза, есть только внушение». В-третьих, он первым четко разделил гипноз как психотерапевтический инструмент и сценический гипноз как развлечение, заложив основы медицинской этики в этой области.

Сегодня, когда мы говорим о когнитивно-поведенческой терапии, о силе аффирмаций, о плацебо-эффекте или о нейролингвистическом программировании, мы, сами того не осознавая, ходим по тропам, которые в темноте парижских салонов и сырости замка Иф проложил португальский аббат. Он доказал, что самая мощная магнетическая сила во Вселенной заключена в человеческой вере, а самое глубокое путешествие в подсознание начинается с простой, но авторитетно произнесенной команды: «Спи!»

Глава 7. Джеймс Брейд — рождение научного гипноза

Если эпоха Месмера была временем алхимии и мистических флюидов, а время аббата Фариа — периодом интуитивных прозрений и психологического бунта, то середина XIX века требовала порядка, скальпеля и микроскопа. На сцену выходит фигура, которой суждено было вырвать изучение измененных состояний сознания из рук ярмарочных магнетизеров и салонных шарлатанов, поместив его в стерильную, освещенную газовыми рожками лабораторию строгой науки. Этим человеком стал шотландский хирург Джеймс Брейд — человек кристальной честности, холодного ума и железной воли, который, сам того не желая, подарил миру термин, переживший столетия.

Джеймс Брейд родился в 1795 году в небольшом шотландском городке Фолкерк. Он был плоть от плоти эпохи Просвещения и промышленной революции. Получив блестящее медицинское образование в Эдинбургском университете, Брейд стал успешным хирургом в Манчестере. Его интересовали анатомия, физиология, механика человеческого тела. Он был типичным представителем британского эмпиризма: для него не существовало ничего, что нельзя было бы измерить, взвесить или логически доказать. Он не верил в чудеса, призраков и магнетические жидкости. Когда в 1841 году в его кабинет вошли друзья и с горящими глазами начали рассказывать о чудесном «магнетическом сеансе», проходившем в доме местного аристократа, Брейд отреагировал с характерным для шотландца сарказмом. Он назвал это чистейшим шарлатанством и собрался было написать разгромную статью в газету.

Однако профессиональная добросовестность взяла верх. Прежде чем критиковать, ученый обязан был увидеть эксперимент своими глазами. Неделю спустя Брейд посетил сеанс некоего швейцарского странствующего магнетизера по фамилии Лафонтен. То, что он увидел, перевернуло его мировоззрение и определило вектор его научных интересов на следующие пятнадцать лет.

На сцене находился человек, которому Лафонтен несколько минут пристально смотрел в глаза, водя перед ними золотыми часами на цепочке. Вскоре веки испытуемого сомкнулись, тело обмякло, а дыхание стало глубоким и редким. Лафонтен уколол его булавкой — человек не отреагировал. Он приказал ему поднять тяжелую руку, а затем внушил, что рука стала свинцовой — конечность упала на подлокотник как камень.

Брейд, привыкший препарировать ткани, смотрел не на «чудо», а на физиологию. Он заметил, как судорожно, до появления слез, испытуемый пытался сфокусировать взгляд на блестящем предмете. Он видел признаки крайнего утомления глазных мышц. И в этот момент в голове хирурга щелкнула первая гипотеза: это не магнетизм извне. Это состояние, вызванное самим организмом в ответ на специфический раздражитель. Это физиологический и психологический процесс, а не мистический.

Вернувшись домой, Брейд решил немедленно воспроизвести эксперимент. В качестве подопытного он выбрал своего пациента — ткача, страдавшего от сильнейшего нервного тика и контрактуры мышц руки, которые не поддавались традиционному лечению. Брейд усадил его в кресло, велел смотреть вверх, на кухонный буфет, и зафиксировать взгляд на одной точке. Прошло несколько минут. Глаза ткача начали слезиться, веки отяжелели и закрылись.

Брейд не стал использовать слово «сон». Он не был месмеристом. Будучи человеком науки, он обратился к греческому языку, который в то время был международным языком медицины. Бог сна в греческой мифологии — Гипнос. Брейд назвал это состояние гипнотизмом (от греч. hypnos — сон), полагая, что имеет дело с искусственно вызванным сном. Позже он будет многократно жалеть об этом термине, так как гипноз не имеет ничего общего с обычным физиологическим сном, но слово оказалось настолько точным и прилипчивым, что осталось в науке навсегда.

Начался период жестких, систематических экспериментов, которые Брейд проводил в своей манчестерской гостиной, превратив ее в лабораторию. В отличие от Месмера, скрывавшегося в темноте, Брейд работал при ярком свете, приглашая на свои сеансы врачей, скептиков, журналистов и священников. Он протоколировал каждый опыт.

Первым делом Брейд опроверг теорию аббата Фариа о «люцидном сне». Он доказал, что для погружения в транс не нужно спать. Более того, в глубоком гипнотическом состоянии у человека могут быть открыты глаза, он может двигаться и разговаривать. Физиологически это состояние ближе к бодрствованию с экстремально суженным, сфокусированным полем внимания.

Брейд выделил три ключевых фактора, вызывающих это состояние, которые актуальны в гипнотерапии и по сей день:

Монотонная визуальная фиксация. Длительное смотрение на блестящий предмет (он использовал стеклянную призму или свой ланцет) приводит к параличу глазных мышц, спазму сосудов сетчатки и, как следствие, к истощению нервной системы.

Физическое утомление и расслабление. Удобное кресло, тишина, отсутствие внешних раздражителей.

Психологическое ожидание и концентрация. Брейд понял, что воля испытуемого играет колоссальную роль. Человек должен желать или, по крайней мере, допускать возможность погружения в это состояние. Это был первый шаг к пониманию идеодинамики — идеи о том, что мысль может вызывать рефлекторное движение мышц.

Шотландец был блестящим физиологом. Он первым начал измерять пульс, температуру тела и частоту дыхания у загипнотизированных. Он обнаружил, что в глубоком трансе пульс замедляется, а чувствительность к боли (аналгезия) может снижаться до нуля. В эпоху, когда хлороформ только начинал свой путь в хирургии, Брейд демонстрировал операции под гипнотической анестезией. Он ампутировал пальцы, вскрывал нарывы и удалял зубы, внушив пациентам полное отсутствие боли. Его отчеты, опубликованные в медицинских журналах, вызвали шок в британском врачебном сообществе.

Однако Брейд не был бы собой, если бы остановился на чистой физиологии. Он копал глубже. Именно он первым сформулировал концепцию, которая сегодня лежит в основе нейробиологии: идеомоторный акт.

Брейд проводил простой, но гениальный эксперимент. Он внушал загипнотизированному человеку, что его рука становится невесомой и начинает медленно подниматься к потолку. Рука действительно поднималась. Но когда Брейд просил испытуемого очнуться и объяснить, что произошло, человек говорил: «Я не хотел этого делать, рука поднялась сама».

Брейд доказал, что яркая, детализированная мысль или образ (идея) неизбежно вызывает микроскопические, а затем и вполне заметные мышечные движения (моторику), если сознание не ставит этому осознанный блок. Когда мы представляем кислый лимон, у нас выделяется слюна — это и есть идеомоторный акт. Когда мы боимся упасть, наши колени инстинктивно подгибаются. Брейд понял, что гипноз — это состояние, в котором этот барьер между мыслью и рефлекторным действием становится прозрачным. Внушение работает, потому что мозг в трансе воспринимает воображаемую реальность как объективную и отдает телу соответствующие команды.

Развивая свою теорию, Брейд пришел к термину «двойственное сознание» или «моноидеизм». Он утверждал, что в обычном состоянии наш разум подобен бурлящему котлу, где одновременно варятся сотни мыслей, воспоминаний, страхов и внешних сигналов. Внимание рассеяно. Гипноз же сужает это поле до одной-единственной идеи (моноидеи). Все остальные отделы мозга как бы уходят в тень, засыпают. Оставшаяся на поверхности идея становится абсолютным диктатором. Если эта идея — «ваша рука не чувствует боли», мозг перестает обрабатывать болевые сигналы от нервов. Если эта идея — «вы весите сто килограммов», мышцы атлета не смогут поднять даже пустой стакан.

К концу 1840-х годов Брейд окончательно разочаровался в термине «гипнотизм». Он видел, что слово «сон» вводит всех в заблуждение. Он пытался переименовать свое детище в «монодеизм» или «нейрогипнологию» (воздействие на нервную систему через психологию), но было поздно. Имя «Гипнос» уже прочно закрепилось за явлением.

Его главный труд, «Магнетизм, гипнотизм, электробиология и металлотерапия» (1843), стал библией нового, научного подхода. В этой книге Брейд методично, с таблицами, графиками и историями болезней, уничтожал миф о животном магнетизме. Он показал, что пассы рук Месмера — это лишь ритуал, помогающий сфокусировать внимание пациента. Что банки и намагниченная вода — плацебо. Что настоящий инструмент врача — это его голос, авторитет и способность вызывать у пациента состояние суженного сознания.

Трагедия Джеймса Брейда заключалась в том, что он опередил свое время на полвека. Британская медицинская ассоциация, консервативная и высокомерная, встретила его открытия с ледяным презрением. Признать, что разум может управлять болью без наркотиков, означало пошатнуть основы материалистической медицины того времени. Кроме того, гипноз все еще был сильно запятнан ассоциациями с эстрадными трюками и мистикой.

Брейд умер в 1860 году, работая над очередной статьей до последнего часа. На долгие годы его имя оказалось в тени. Во Франции тем временем разгоралась битва двух школ — нансийской (Бернгейм, утверждавший вслед за Брейдом, что все дело во внушении) и сальпетриерской (Шарко, вернувший гипнозу статус неврологической болезни и истерии). Ирония заключалась в том, что французы, заново открывая гипноз, пришли ровно к тем же выводам, которые шотландец Джеймс Брейд сделал за двадцать лет до них.

Наследие Брейда колоссально. Он первым применил к гипнозу научный метод. Он отделил психологию от физики, а веру — от суеверия. Он доказал, что транс — это не потеря контроля, а, напротив, его экстремальная концентрация.

Сегодня, когда нейробиологи с помощью фМРТ-сканеров изучают активность мозга во время гипнотического сеанса, они видят ровно то, что предсказывал человек со скальпелем и стеклянной призмой в полутемной гостиной Манчестера: резкое снижение активности в передней поясной коре (отвечающей за критическое мышление и сомнения) и усиление связи между зоной, где рождается приказ, и двигательной зоной. Джеймс Брейд не просто дал гипнозу имя. Он вернул человеческому разуму его подлинную, пугающую и величественную силу, доказав, что самые глубокие тайны подсознания подчиняются законам биологии и психологии, которые можно изучить, измерить и поставить на службу человеку.

Глава 8. Гипноз в медицине XIX века

Девятнадцатый век стал для медицины временем тектонического сдвига. Эпоха, начавшаяся с кровопусканий, лечения пиявками и теорий о «застоявшихся гуморах», завершалась открытием микробной теории, асептики и рентгеновских лучей. На фоне этой бурной технологической революции гипноз выглядел парадоксально: это был метод, не требующий ни скальпеля, ни аптеки, ни сложного оборудования. Он опирался лишь на самый сложный и капризный инструмент в истории — человеческий разум. И именно в XIX столетии этот инструмент впервые был признан полноценной операционной системой для управления телом.

После того как Джеймс Брейд вырвал гипноз из объятий месмерического мистицизма, подарив ему статус «нейрогипнологии», эстафету подхватила Франция. Эта страна, всегда склонная к драматизму и широким жестам, превратила изучение транса в грандиозное интеллектуальное и театральное сражование двух титанов парижской неврологии: Жана-Мартена Шарко и Ипполита Бернгейма. Их спор определил судьбу гипнотерапии на столетие вперед.

Сальпетриерская школа: Гипноз как симптом болезни

Жан-Мартен Шарко, «Наполеон неврозов», возглавлял отделение в парижской больнице Сальпетриер. Это был храм неврологии, где под одной крышей доживали свой век дряхлые старики, калеки и молодые женщины, страдающие истерией. Шарко был человеком строгим, блестящим диагностом и сторонником жесткой классификации. Для него истерия была не выдумкой, а реальной, тяжелой неврологической патологией, имеющей свои физические маркеры.

В 1878 году Шарко начал систематически применять гипноз к своим пациенткам. Его выводы были ошеломляющими для того времени. Он заявил, что гипноз — это не искусственное состояние, вызванное врачом, а патологическое явление, свойственное самой истерии. Загипнотизировать можно только истеричку. Здорового человека ввести в транс невозможно — его можно лишь утомить фиксацией взгляда, как учил Брейд, но это будет не гипноз, а симуляция.

Шарко выделил три стадии гипнотического истерического приступа:

Летаргическая: глубокое оцепенение, мышечная ригидность, отсутствие реакции на боль.

Каталептическая: восковая гибкость (каталепсия). Тело пациента можно было изгибать в неестественных позах, как манекен, и поза сохранялась.

Сомнамбулическая: высшая точка транса. Глаза открыты, пациентка активна, способна выполнять сложные команды, демонстрирует гипермнезию (вспоминает мельчайшие детали прошлого) и галлюцинации.

Сеансы Шарко напоминали театральные премьеры. В зал, заполненный студентами, журналистами и заинтригованными дамами из высшего света, вводили пациенток. Под сводами Сальпетриер звучали резкие команды, раздавался лязг гонга, внезапно вспыхивал яркий свет. Шарко демонстрировал, как с помощью металлического ключа, приложенного к определенным участкам тела (так называемые «истерогенные зоны»), он может вызвать или прекратить приступ, паралич или слепоту.

Для медицины XIX века это было откровением. Шарко доказал, что симптомы, считавшиеся симуляцией или пороком воли (например, истерическая слепота или паралич ноги), имеют под собой реальную физиологическую основу — временный «очаг торможения» в коре головного мозга. Гипноз позволял не только вызывать эти симптомы по желанию, но и убирать их. Это был первый шаг к пониманию психосоматики: мысль, эмоция или внушение могли физически перекрывать нервные импульсы.

Нансийская школа: Гипноз как сила слова

В то же время, в ста милях от Парижа, в тихом университетском городе Нанси, работали профессора Ипполит Бернгейм и Амбруаз Льебо. Льебо, бывший сельский врач, начал использовать гипноз еще в 1860-х годах, леча рабочих от ревматизма и бессонницы. Он был убежден, что сон — это естественное состояние восстановления, и искусственное погружение в него ускоряет заживление.