Рассказы чудовищ

Александра Михайлова

Рассказы чудовищ

Ворон

Писатель смотрел на Луну, такую яркую в ночном небе. Его белую королеву, прекрасную и далёкую, подругу и любимую. Адам ждал, когда Луна раскроет объятия, окутает прохладной тишиной и подарит ему ещё одну историю.

На прошлой неделе писатель презентовал сборник рассказов. Во время встречи с читателями в книжном магазине он вальяжно сидел в кресле и наслаждался всеобщим вниманием. Миловидная девушка спрашивала о работе над книгой и планах на будущую, о страхах в широком смысле и его личных фобиях. Группа читателей ловила каждое его слово, делала фотографии. Даже случайные покупатели откладывали желанные романы и подходили послушать. Адам был королём. Людских сердец и ночных кошмаров. Известный, обожаемый, богатый. Властелин, кумир, творец.

И последний вопрос – девушка поправила чёлку – Откуда вы берёте вдохновение? Про девочку, которая стала деревом или… – она заглянула в листок – Джиндлинд. Ну и имя, язык сломаешь! Воображаемый друг, который мстит за то, что его забыли. Как вы это придумываете?

Адам закинул ногу на ногу. Самый ненавистный вопрос. Вот уже 5 лет он пишет один рассказ за другим, даёт интервью, представляет книги. И на каждой такой встрече звучит одно и то же: «Откуда?».

А откуда вообще берутся страхи? Почему человек вдруг начинает бояться темноты, воды или птиц? Кошмары… Кошмары – это отдельный мир, и у каждого есть своя дверь в него. Одни остаются на пороге, а я открыл её нараспашку. Ну, или я просто на голову больной – улыбнулся и пожал плечами писатель.

Люди рассмеялись. Идиоты. Полуправда, едва ответившая на вопрос. Он ничего не придумывает. Даже не знает, о чём будет следующий рассказ. Это их с Луной маленький секрет.

Стул упал, когда знакомая девушка вскочила и, прикусив губу, ушла из книжного магазина. Никто её не заметил. А Адам блистал, наслаждаясь славой.

Он ничего не придумывает. Каждый описанный кошмар, все ужасы и смерти писатель видел своими глазами. И скоро увидит ещё одну.

Кажется, где-то внизу проехала машина. Прошла компания людей, унося с собой обрывок истории. Одно из окон многоэтажки озарил свет. Но всё это так далеко, так неважно. Даже если бы соседний дом загорелся, писатель бы этого не заметил. Он был во власти Луны. Её древней, прекрасной силы. Это странное и чудесное чувство. Будто во всём мире только они вдвоём. Адам и его Луна. Не отрываясь от земли, он летит к ней. Чтобы слиться. Чтобы раствориться с ночью и забрать хотя бы крупицу мудрости его белой королевы.

Но в этот раз что-то было иначе. Будто Адам… Действительно мог коснуться её. Словно за годы службы она наконец признала своего слугу и хочет наградить. Неужели она…

Луна «закрылась», как называл это Адам. Она осталась на небе, но больше не смотрела на писателя. Не пыталась коснуться его души, не искала секреты. И не раскрывала свои.

Адам задвинул балконное окно и поплёлся в спальню. Не включая свет, он снял халат и лёг в кровать. На тумбочке ждал ноутбук. Писатель закрыл глаза и постарался погрузиться в беспокойный сон.

***

Писатель стоял у высокого иссохшего дерева, на ветке которого сидел Ворон. Его давний знакомый и, даже в каком-то смысле, приятель. Чёрный, как дёготь, с острыми когтями и парой белых, сияющих глаз. Сейчас, ночью, они напоминали колкие звёзды. Этот Ворон был в каждом сне. Летал или прятался в тени, сидел, вцепившись коготками, и всегда наблюдал. Наслаждался жуткими представлениями, нарисованными кровью.

Вдруг Ворон взлетел и направился в глубь леса. Адам пошёл за ним. Они вышли на поляну и остановились у деревьев. Ворон сел на ветку, писатель встал у ствола, а перед ними развернулся праздник. Группа молодых людей пила и веселилась. Их лица озаряли свет от костра и улыбки. Чуть позади – три большие цветастые палатки. Адам наблюдал за ними, запоминал детали. У брюнетки с пушистыми волосами были разрисованные вручную кеды. Парень с гитарой всё играл короткие, смешные песенки и смущенно поглядывал на неё. Блондинка и парень, высокий, спортивный, сидели в обнимку. А чуть в отдалении ото всех сидел парень со множеством колец и пил что-то из стеклянной бутылки. Адаму особенно запомнился череп в кольце на его среднем пальце.

Даже с завистью мужчина наблюдал за подростками. Как они из шуток и песен, мягких пледов и жареного зефира строили свой мир. Безопасный и счастливый. Пусть ночь скоро пройдёт, и всё же какая-то частичка останется с ними навсегда. На следующий день или через много лет кто-то из них закроет глаза, и память заботливо вернёт его сюда. И сердце этого человека согреется от пламени давно потухшего и одновременно вечного костра.

Только вот… Это сон Адама. Ещё одна жуткая история Луны, где «счастливое будущее» быстрая смерть.

Парень с кольцами швырнул бутылку в сухую траву. Это быстрое, небрежное движение никто не заметил. Необдуманный поступок, который обернёт их праздник в кошмар.

Друзья потушили костёр, убрали вещи и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по палаткам. Быстро, как бывает только во сне, начало всходить солнце, вместо нового дня неся погибель. Лучи нашли разбитую бутылку и, точно через лупу, подожгли траву. Сначала пара искр и едва заметный дымок разожглись, перекинулись на кусты, затем на деревья. Построил подросткам ловушку.

Первым проснулся гитарист. Он вылез на полянку и сладко потянулся, но дернулся, заподозрив неладное. Из-за шока он только через несколько долгих секунд смог осознать, принять происходящее. А затем закричал во всё горло, принялся будить остальных. Они нехотя просыпались и проходили через тот же эмоциональный путь: сонливость, шок, паника.

Они кричали, бегали, пытались спастись. Собственно, как и все. Спортсмен достал телефон и пытался дозвониться до пожарных. Но его руки тряслись, связь была плохой, а огонь всё подбирался. Кто-то плакал. Кто-то кричал. Дрожал от страха или даже выливал воду из бутылки.

А Адам пытался запомнить как можно больше. Лица, искажённые страхом. Все бранные слова. Его единственным неудобством был уже густой, едкий дым, скрывающий детали. Упустить что-то будет обидно. Адам стоял и смотрел, как пятеро людей сгорают заживо.

Просто очередной кошмар. И прекрасный рассказ.

Только что-то было не так. Звуки были слишком реальными. Какими-то… Цепляющими? Ужасающими? Нет, глупость.

Адам смотрел, пока огонь не поглотил всё. И воздух, черный от дыма, взметнулся в небо, гонимый криками боли и страха. А там, вверху, сквозь дым летал Ворон, и крики ласкали его перья и дьявольскую душу.

***

Писатель проснулся и схватил компьютер. Открыл крышку, ввёл пароль, создал документ и выплеснул боль на бумагу. Он писал на одном дыхании, не забыв ни один жест, ни одну слезу, ни одну ноту этой дьявольской симфонии.

Когда Адам закончил, он быстро и тяжело дышал. Он обогнал сон, вывернул душу наизнанку, чувствуя себя дверью, через которую из тёмного, злого, того мира в наш вырвалась история. Однако, перечитав рассказ, писатель ничего не почувствовал. На листе чернели буквы, всего лишь текст, не рождающий жуткие образы. Все приёмы на своих местах, напряжение постепенно нарастало, в конце взрываясь. Но эмоций это не несло. Он описал страх, боль, ужас нерадивых студентов, но читая, едва за них переживаешь. Подумаешь, просто ещё несколько глупых смертей.

Чего-то не хватало. Об этом кричал и сам текст, и писательское нутро. Как днём должно быть солнце, так и в рассказе должно быть что-то ещё. Но что же это?

Писатель не знал. Хотя чувствовал, что скоро поймет.

А пока Адам встал и пошёл на кухню. Налил виски в стакан и взял сигареты. Вышел на балкон, сел в удобное плетёное кресло. Он пил и курил, думая, как исправить рассказ. Где найти это «нечто».

Такого никогда раньше не случалось. Он просто выплескивал свои сны, даже не редактировал. И это всегда было именно то, что нужно. Но в этот раз что-то изменилось. И ночью, с Луной, Адам тоже почувствовал нечто новое.

Писатель чувствовал себя гадко, будто внутри него что-то сломалось. Словно шестерёнки, двадцать шесть лет исправно делающие свою работу, заскрипели. Он щедро смазал механизм алкоголем. Он пил и курил, пока его моторчик не заработал снова.

***

Утро встретило писателя похмельем. Голова раскалывалась, во рту было сухо. Адам встал и поплёлся на кухню. Выпил воды, приходя в чувства. Затем сделал кофе и вышел на балкон, вновь закурил.

Днём, залитый солнцем, город был другим. Ночью он казался обособленным, каждый был заперт внутри себя, со своими страхами и мыслями-демонами. Днём же город снова был частью мира, и можно было сбежать к людям, спастись в работе от ночных гостей. Кто-то поливал цветы, варил кофе или ещё нежился в кровати.

Если бы писатель мог, то сделал бы ночь вечной. Демоны-мысли ему нравились больше, чем люди.

***

Адам вернулся в спальню и открыл ноутбук, перечитал текст. Но чуда не произошло. Рассказ остался таким, каким был ночью. Пустым. Скучным. Мёртвым. Писатель перечитал его ещё раз, и ещё, пытаясь найти пустоту. Только вот всё было на месте. Детали, приёмы, описания, любимые хитрости. Не было только искры, что дарила жизнь. Не было души. А как дать эту искру, как создать душу, знал один только Бог.

Адам устало потёр лицо. Он встал и пошёл в кабинет, к тяжёлому большому столу, который несомненно стоял у каждого настоящего писателя. Значит, и он настоящий писатель. А там, в кабинете, на том самом столе лежало чёрное, как дёготь, перо.

Адам удивился. Как это возможно? Все окна плотно закрыты, двери тоже. Сам он его туда точно не мог положить. Так как? Писатель взял перо в руки. Вдруг гадкое чувство чего-то неправильного вспыхнуло с новой силой. Что-то внутри, ещё тёплое и светлое, что-то, что до сих пор любило её, хотело выкинуть, сжечь, избавиться от пера. Но писатель не мог. Не мог разжать руку. Не мог отпустить кусок тьмы в форме воронова пера. Он от чего-то знал, что даже если закроет перо в ящике стола, не избавится от него. Даже если сожжёт, в горке пепла останется перо, если, конечно, огонь решится его тронуть.

Запутавшись в мыслях, Адам положил перо в карман, оделся и вышел на улицу. Нужно было освежиться, подышать воздухом.

Солнце залило светом улицу, по которой горным ручьём текли разговоры. В этот тёплый выходной день многие вышли из домов и гуляли. Все шутили, смеялись, улыбались. Все были счастливы. Писателя от этого воротило. А ведь когда-то он сам мог гулять часами со своей возлюбленной. Мог наслаждаться теплом и ещё одним днём, даже дешёвым кофе, который становился удивительно вкусным рядом с ней. Но её нет.

Адам шёл по торговой улице с кучей лавочек и магазинов, с салонами красоты и отделением банка. А ноги, предатели, сами вели его к книжной лавке. Нет, это был не магазин, не один из тех кусочков паззла гигантской империи «Читай-город» или «Лабиринт». Это была именно лавочка, даже лавчонка. Её держала добрая старушка, которая любила книги и прошлое. Здесь можно было найти потрёпанную книгу, явно бывшую в употреблении, и много других вещей с историей: турецкие стаканы, трубку или перьевую ручку. В детстве он обожал эту лавочку. Добрую страну чудес. Тогда Адам мечтал, что его рассказы тогда ещё добрые и светлые опубликуют и будут продавать здесь. Между «Тремя мушкетёрами», заботливо подписанными дедушкой, и хрустальным шаром. Конечно, сейчас Адам издал пару десятков сборников и романов. Все они улетели в «Читай-город» и «Лабиринт», но ни одна книга так и не попала в эту страну радости.

Адам остановился у витрины, заставленной книгами и старыми, угловатыми игрушками. В него в упор смотрело отражение, сверля взглядом. Сколько лет он уже видит этот недовольный взгляд? Будто писатель в чём-то виноват. Он просто смотрит на Луну и пишет. Пусть другие годами работают над одной историей, ломают головы, впустую тратят силы. Адам нашёл быстрый, лёгкий путь к мечте. И это достижение, а не провал.

И вдруг он заметил в отражении лукавый огонёк. Может, это свет так преломился, но Адам увидел манящий оскал, а один глаз отражения дьявольски сверкнул. Писатель зажмурился, открыл глаза и сфокусировался. Там, в лавочке, на прилавке стояла стеклянная баночка. Именно она и подмигивала ему. Но как…

Любопытство или ещё какой чёрт заставил его зайти. Колокольчик оповестил хозяйку о приходе покупателя. Писатель прошёл к прилавку и посмотрел на баночку. Это оказалась чернильница с серебряными «струйками», оплетающими её.

И вдруг, посреди этой Богом забытой и пыльной лавчонки, Адам увидел в ней тот самый недостающий элемент. С ней картина наконец-то будет полной. Всё будет правильно. Что-то внутри, неприятное и чёрное, снова зашевелилось. Но писатель не обратил внимания. Он не отрывал глаз от чернильницы, пока доставал кошелёк. Пришла хозяйка лавчонки – улыбчивая старушка. Она завернула баночку в бумагу и подала писателю, тот оплатил и, сунув покупку в карман, быстро вышел.

Теперь всё будет хорошо. Он нашёл недостающую деталь. Теперь он сможет правильно написать рассказ. Теперь он оживёт.

Адам шёл домой счастливым, как вдруг услышал нечто неясное, точно из-под толщи воды мыслей.

…ша… звал кто-то.

Писатель обернулся и увидел вдали её. Ангела в нежно-голубом платье. Она шла к нему и тепло улыбалась. Её светлые волосы развивались на ветру, а глаза цвета летнего неба сияли. Она подошла к писателю и нежно-болезненно улыбнулась.

Привет.

Привет. Писатель пожал плечами, как делал каждый раз, когда нервничал. Ты… гуляешь?

Пополняла книжные запасы. Она тряхнула бумажным пакетом. А ты? Девушка смотрела с нежным интересом.

Да я… Адам сам не мог сказать, почему, но он чувствовал она не должна знать о чернильнице и спрятал стекляшку поглубже в карман, к вороньему перу. Гуляю. Ищу вдохновение для нового рассказа. Ну, знаешь, писательство… ему захотелось ударить себя по лбу. Вот как, по прошествии стольких лет, он может всё ещё запинаться, когда говорит с ней? Всё просто. Он всё ещё её любит.

Девушка рассмеялась, мелодично, прекрасно. Писатель подумал, что это самый прекрасный звук на свете, и он готов слушать его всю жизнь.

Не хочешь прогуляться до парка? Если ты не занят, конечно.

Одна часть писателя, та, что заставила поглубже спрятать чернильницу в кармане, шептала ему бежать домой, к рассказу, спасаться от неё. Но другая, светлая и чистая, та, что писала детские рассказы в далеком прошлом, ответила его губами:

Конечно.

И они пошли по аллее к парку. Удивительно, как может перевернуться мир, когда рядом с тобой нужный человек. До этого солнце его раздражало, оно светило слишком ярко, припекало до тошноты. Сейчас это самое солнце грело и Адам, как росток, тянулся к нему, расправлял крылья. Проходящие мимо люди бесили, их разговоры, как жужжание надоедливых насекомых, отвлекало, путало мысли. Сейчас же писатель чуть ли не умилялся смеху, обрывкам фраз, непонятным шуткам все эти отголоски чужих жизней показывают, насколько огромен их мир. И сам день, этот рабочий период огромной машины, представлялся ему временем возможностей и свершений. И всё это из-за неё.

Они дошли до парка и сели на их любимую лавочку под большой, старой яблоней, на которую любили залезать в детстве.

Ты… всё ещё пишешь мистику. неуверенно начала она.

Писатель кивнул.

Как раз работаю над новым рассказом.

И ты продолжаешь смотреть на Луну. Она запрокинула голову и посмотрела на Солнце. Писатель попытался повторить за девушкой, и не смог оно нещадно жгло глаза, и мужчина зажмурился.

Да.

Им обоим не хотелось продолжать тот давний спор, из-за которого они разошлись. Всё уже давно было сказано. И то, какой он талантливый писатель, и что ему совершенно не нужно искать вдохновения таким образом, и его ответ, что он не согласен пробираться через дебри труда, когда есть такой лёгкий и быстрый способ. А её аргументы, что он взял кредит, который не сможет выплатить, ему кажутся смешными.

Ясно. Она посмотрела на него. Я скучаю по тебе.

Я тоже. Он посмотрел ей в глаза и в них увидел пляски света, совсем как когда они воскресным утром готовили блинчики, а из телефона разливалась музыка. «Пикник» её любимая группа. Как он мешал ей готовить, а она кидала в него мукой.

Мы… можем попробовать снова. робко сказала она, почти спрашивая.

Я не люблю, когда меня контролируют.

И она опять засмеялась. Но теперь грустно и обреченно.

Смешно слышать это от писателя-мистика.

Пауза, болезненная тишина.

Что-то ведь случилось, да?

Нет. И я не хочу снова об этом говорить. Адам ответил более резко, чем собирался.

Ладно. Но она поняла. Она всегда всё понимала, видела суть, печальную правду. Глаза защипало, она едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

И опять пауза. Это отвратительная пауза.

Она смотрела на него так странно. Так обречённо и грустно, будто он вот-вот исчезнет. Но Адам не мог понять, почему? Что значит этот взгляд? Отчего собираются слёзы?

Она встала и отряхнула платье.

Я пойду она отвернулась и начала уходить.

Да, мне тоже пора он встал.

Она шла по аллее. Её руки дернулись она хотела обнять себя за плечи, но не позволила себе. В какой-то момент она хотела обернуться, закричать во всё горло. Наброситься на него с кулаками, связать, если нужно. Но понимала, что уже поздно. Уже слишком поздно. И всё же…

Она обернулась и тихонько, почти шепотом сказала:

Позвони мне, когда… Пожалуйста, позвони мне.

Писатель кивнул.

Хорошо, когда закончу рассказ.

Она дернулась, как от удара, и пошла дальше.

***

Писатель вернулся домой и тут же побежал в кабинет, к письменному столу. Достал кипу бумаг, наполнил чернильницу, заточил перо. И начал писать.

Рассказ полился из него чёрной рекой. Как-только перо коснулось бумаги, он не останавливался, пока не поставил точку. Просто не мог. Он писал и писал, выпуская это наружу, освобождая, пуская в наш мир. И внутри него ликовало нечто чёрное, как эти чернила. писатель отдалённо чувствовал, как это гадко. И всё равно не мог остановиться. Его сердце билось как после кошмара.

Рука дрожала, но, почти мистически, слова получались ровными. Адам писал и понимал, что так рассказ получается более цельным, правильным, живым. Те же слова теперь обретали свои истинный смысл.

Каждую написанную страницу он откладывал на широкий белый подоконник (на котором когда-то любила сидеть она и смотреть, как он пишет тогда ещё глупые, никчёмные детские рассказы, или рассказы о любви, или эти дрянные детективы). Что-то в сердце кольнуло от этой мысли, но он быстро её отогнал.

Вместе с тем, как высыхали чернила, прочнее закрепляясь на бумаге, набирало силы и что-то ещё. Что-то древнее и могущественное. Это что-то очнулось ото сна, на пробу сжало и разжало когтистую лапу, шевельнуло крыльями, мотнуло рогатой головой.

В Адаме разгорелась внутренняя борьба. Одна часть хотела сохранить эту рукопись в тайне, спрятать своё сокровище, чтобы никто, кроме него самого, не мог притронуться к нему. Другая же желала, чтобы это творение, его первый настоящий рассказ, увидел мир. Чтобы его держали в руках, изучали, чтобы он оплел читателей, как и самого писателя, пленил их, покорил, поработил. И вторая мысль победила.

Писатель позвонил своему редактору и стал говорить о новом рассказе, на ходу придумывая, как убедит того издать рукопись.

В трубке, к его удивлению, повисло молчание.

Адам, я понимаю, ты уже долго пишешь, перебрал много сюжетов, но… редактор тяжело вздохнул, подбирая слова ты не думаешь, что это слишком?

Что слишком? не понял писатель.

А ты включи новости.

Писатель сел на диван и включил телевизор. По первому же каналу он увидел, как над лесом кружат вертолеты. Сам лес сгорел, точно как было в его сне. Дальше кадр переместился на корреспондента, который с огромным микрофоном в руках ходил по пепелищу и рассказывал о происшествии.

Группа студентов отправилась в поход на летние каникулы, и, конечно, прихватила с собой алкоголь. Похоже, причиной пожара стала разбитая бутылка.

Писателя пробил холодный пот. Он узнал лес, обнимающуюся пару, точнее скелет единственное, что от них осталось узнал оплавленное, немного искаженное кольцо. Теперь череп скалился и смотрел прямо в глаза Адаму.

Сердце бешено забилось, писателя начало тошнить. Он вскочил и побежал в ванную, где его стошнило горькой желчью.

Как… как такое возможно? Он видел во сне, как они умерли, в каких позах, что у них было. И сейчас всё это в новостях. На секунду писателю показалось, что это чей-то глупый розыгрыш. Липовый репортаж, который кто-то подстроил. Но писатель никому не говорил, над каким сюжетом сейчас работает. Да и не успели бы они подготовить всё так быстро.

Нет.

Это произошло на самом деле. Он видел во сне, как умирали реальные люди, он видел настоящую муку и их крики раздавались на самом деле. Писатель услышал их снова, с новой силой, так, будто они раздавались у него над ухом.

Он зажал уши руками.

Прекратите. Прекра…

Его снова вырвало.

Этого не может быть. И тем не менее это происходит на самом деле.

В какой-то момент писатель почувствовал на языке вкус пепла, он услышал запах дыма. Его трясло, как при лихорадке.

Это.

Происходит.

На.

Самом.

Деле.

Он не знал, сколько просидел так, выворачиваясь наизнанку, трясясь и слыша их крики. Может, целую вечность, может, год, а может, всего час.

Когда его наконец отпустило, Адам прополоскал рот и на трясущихся ногах вышел в гостиную. Он снова достал коньяк и хорошенько выпил прямо из горла. Паника немного отступила, но всё равно ещё была. Пусть издалека, но он ещё слышал их крики, и руки тряслись.

Писатель понятия не имел, что делать дальше. Позвонить в полицию? Бред. Его даже не дослушают. Да и что они могут сделать? Ничего. И тут Адам вспомнил её. Как она попросила позвонить, когда… Она знала. Она знала. Писателя вскочил и достал телефон. Набрал выученный наизусть номер.

Трубку взяли после третьего гудка.

Алло.

Света! Ты видела новости?

Ты про пожар? Да… Боже, как это ужасно. Они ведь ещё дети!

Свет… я… послушай, я… ещё никогда слова не давались ему так тяжело. Словно ему затыкали рот и запихивали их обратно в глотку.

Ты видел это во сне, да? и вновь этот грустный тон, который он никак не мог прочитать.

Да! Как ты…

Из трубки раздался вздох, и писатель почти увидел, как она качает головой, словно он глупый ребёнок.

Об этом я тебя и предупреждала. Ты правда думал, что это придёт просто так? Нет, милый, за это нужно платить.

Как?!

Своей душой, своей жизнью.

Бред! Какой бред!

Писатель сбросил вызов и опустился вниз по стене. Адам не хотел этого слышать. Всё эти глупости, суеверия. Или истины, донесённые сквозь время?

Что же делать… Он не знал. Только чувствовал, как всё глубже проваливается в зыбучие пески.

Но писатель отмахнулся от этих мыслей. Совпадение. Он повторял это слово, как мантру. А в ушах всё звенели крики.

Адам просидел так, пока за окном совсем не стемнело. И тогда он встал, влекомый своей белой королевой. Он вышел на балкон, всё ещё держа в руке полупустую бутылку коньяка, и посмотрел на Луну. Он смотрел и чувствовал, как крики наконец-то замолкают, как вкус пепла и это гадкое чувство в груди истончаются, тают, и наконец исчезают полностью. Исчезает всё, кроме Луны. Этого прекрасного, холодного ока Тьмы. И писателю вновь всё кажется таким правильным. И тонкий голос, который кричит ему сжечь рукописи, бежать к Свете, замолкает. И становится так легко, так просто. Так правильно.

Адам смотрел на Луну и наслаждался блаженной тишиной. Он смотрел, пока не напитался лунным светом. И тогда пошел спать.

***

И снова сон. Адам бесплодным духом гуляет по родной улице. Писатель проходит мимо магазинов и идёт вверх, к дому возле парка. Он почти сразу узнаёт дорогу. Он сам шел по ней бесчисленное количество раз. Знает каждый поворот, каждый куст, помнит, что из этого окна виден потрясающий закат. Ещё бы, ведь это дорога к её дому. Он поднимается к её квартире и заходит. Играла её любимая музыка. Он заглянул в гостиную. Может, она сейчас читает или рисует? Нет. Он находит её в спальне за большим столом. Обычно пустой, сейчас на нём располагались нитки, ножницы, перья, различные металлические украшения. А сама девушка склонилась на чем-то. Она плела ловец снов.

Даже сквозь сон сердце Адама кольнуло. Он прекрасно помнил, как в самом начале, когда он только начал смотреть на Луну, Света сплела ему этот сибирский амулет, чтобы он ловил его кошмары в свою шёлковую сеть. Он принял подарок, не веря, просто чтобы она не расстраивалась.