Лотос Серебристый

— Или путь отхода, — спокойно сказал Суан Ши.

Эдвард резко выдохнул.

— Если проход действительно существует, — произнес он, — то именно там они могли хранить оружие или оставлять знаки для новых людей. Сан Хун не был настолько глуп, чтобы устроить все в самом храме.

— Нам нужно ехать туда сейчас, — сказал Суан Ши.

Эдвард сразу покачал головой.

— Нет.

Все повернулись к нему.

— Нет? — переспросил Морселье.

— Сейчас ночь. У них мог быть пост. Если там и правда что-то осталось, они либо уже убрали следы, либо наоборот ждут, что кто-то полезет проверять.

— Но если мы отложим до утра…

— До утра площадь и дворец будут полны народа, — оборвал его Эдвард. — И любой наш лишний шаг может их вспугнуть. Мы не знаем, сколько у них людей, где они и какую именно цель выберут.

Суан Ши внимательно смотрел на него.

— Что вы предлагаете?

Эдвард ответил не сразу.

Он подошел к окну, коротко глянул в темный сад, потом обернулся:

— Усилить охрану по периметру дворца. Проверить весь персонал, кто будет внутри. Исключить любые повозки и грузовые корзины. Сменить караулы в самый последний момент, без разглашения. И поставить дополнительных людей на воду.

— На воду? — переспросил Бомаш.

— Да. Если они действовали через реки, баржи и водные проходы раньше, было бы глупо считать, что теперь выберут только сушу.

Морселье кивнул нехотя, но соглашаясь.

Я смотрела на Эдварда и понимала, что в такие минуты он становится совершенно другим. Не расчетливым англичанином, не моим мучителем и спасителем, а человеком, привыкшим быстро мыслить на грани опасности.

И это восхищало меня куда сильнее, чем следовало.

Суан Ши поклонился.

— Вы правы. Так и поступим.

Он помедлил. Потом повернулся ко мне:

— Благодарю вас, мадам Фейн. Эта деталь может оказаться важной.

— Надеюсь, — ответила я тихо, — что не слишком поздно.

— Пока мы живы, не поздно, — произнес он.

Это были самые обнадеживающие слова, сказанные за весь вечер.

***

Все предложения Эдварда по обеспечению безопасности короля были исполнены. Праздник решили не отменять.

Меня нисколько не удивило подобное решение властей, сейчас, когда воздух искрил от напряжения в обществе, простым лаосцам чествование их владыки было необходимо, как воздух.

Зажечь светильники, сплести душистые гирлянды из жасмина и лотосов, поднести Будде свои молитвы и подношения. Это питало землю Лаоса, бежало по ее венам подобно полноводным рекам. Отнять возможность чествовать национальные праздники означало нанести местному населению такое оскорбление по сравнению с которым лопнувшие в один день банки и обесценивание денег покажется безобидной нелепицей. И французский губернатор хорошо это осознавал.

Бархатная ночь легла на изумрудные холмы плантаций. Небо было в звездах, но затянуто легкой дымкой тумана, и оттого огромная южная луна светилась золотым ореолом.

Не хотелось спать. Тревога, негодование, обида сплелись в крепкий ядовитый узел в груди и жгли нестерпимо.

- Чаонинг, время гасить лампы, - голос Пеи выводит из глубокой задумчивости, и я перевожу взгляд с серебристых вод реки на нянюшку.

Пея стояла рядом и смотрела тем особенным взглядом, в котором соединились воедино мудрость, сострадание и глубочайшее смирение. Невольно тянусь к ней и сжимаю сухую руку, слова рвались из горла, но так и остались несказанными. В тени комнаты пряталась тонкая фигурка Парамит, когда-то главная красавица плантаций, она превратилась в жалкую тень себя прежней. Чудесные волосы, похожие на индийский шелк, были коротко острижены.

- Я попросила позволения у вашего батюшки уйти в монастырь и посвятить свою жизнь служению Будде, - шелестит ее голосок.

- Парамит, зачем?! – с мольбой кидаюсь к ней, и, презрев все предрассудки, крепко сжимаю в объятиях.

- Слишком тяжело, - шепчет она и показывает в область груди. – Вот тут тяжело, чаонинг.

А я глотаю слезы и не знаю, как ее остановить, она слабо улыбается, и я обреченно возвращаюсь в кресло перед зеркалом.

От булавок и черепаховых заколок разболелась голова, и, уловив мое настроение, тонкие пальчики Парамит проворно освобождают меня от этой ноши.

Черные тяжелые пряди рассыпались по обнаженным плечам, и я тряхнула головой, непокорным движением, словно в детстве, когда моя мать Кашви Маре расплетала наши с Джи косы, напевая старинную песнь на санскрите.

Тонкая стройка благовоний тянется из нефритовой курильницы в виде слона. И, вдыхая терпкий аромат сандалового дерева и жасмина, понимаю, что я дома, но вместо радости, сердце больно сжимается, а к глазам подступают слезы.

Я сбежала из дома Эдварда.

Да, просто оставила в комнате записку, в которой кратко и сухо говорилось, что наша с Эдвардом сделка более не имеет смысла, и я возвращаюсь к отцу, а на развод подам через отцовского поверенного. Предварительно я отправила запрос в банк «Восточный». Призрачная надежда на получение материнского наследства все еще не оставляла меня. Ведь те восемьсот тысяч пиастров могли в корни изменить мою жизнь.

Но увы! Мировая экономика играла против меня. С каждым новым днем приходили все более тревожные вести, пугало еще и то, что Джи больше не писала.

Отец сильно изменился за последний месяц. Курил почти непрестанно, дома не ночевал, а уезжал с Чао Конг и другими надсмотрщиками в дальние плантации и пропадал там.

Правда, к удивлению, кредиторы перестали его терзать. Более того, он прикупил несколько абсолютно новых барж для перевозки хлопка и тростника. На мои расспросы, Эдмонд Маре в своей манере лишь раздраженно пыхтел и напоминал о том, что женщинам не положено совать носы в финансовые дела. Еще сильнее пугало, что он сделал Даниэля равноправным партнером. Правда, брат быстро освободил себя от обязанностей посещать плантации лично, перепоручив или проще говоря скинув все на плечи отца.

Моего возращения домой отец казалось не заметил. Лишь хмыкнул, выпуская сизую табачную струю и сощурил зеленые глаза.

- А я предупреждал тебя, Киара, что все англичане – подонки.

И снова уткнулся в свои бумаги.

О Джии он особо не беспокоился, считая, что такие богатые люди, каким являлся Рой Томпсон, даже в Великую депрессию не пропадут. И как же мне хотелось верить ему!

- Вы готовы ко сну, чаонинг, - прошептала Парамит, заканчивая натирать мои виски розовым маслом.

- Хорошо, можете идти, - говорю, глядя невидящим взглядом в зеркало, в котором словно в чистом лесном озере, отражалось сияние моих волос и блеск глаз.

Пея и Парамит задержались, я спиной ощущала их взгляды. Мои верные лао слишком хорошо знали свою чаонинг, чтобы по оттенкам голоса или наклону головы различать настроение.

Да и шутка ли, вернуться в отчий дом из дома мужа? Среди лаосцев такое считалось несмываемым позором. Если жена была столь неугодна мужу, что он возвращал ее, это означало, что она проклята. Навеки теперь нести ей несмываемое клеймо. Разница была лишь в том, что я сама бежала прочь от Эдварда.

С каждым новым днем и особенно ночью оставаться рядом с ним под одной крышей, знать, что нас разделяют всего две двери и коридор стало пыткой, выжигавшей все внутри страшным огнем.

Но окончательное решение было принято через несколько дней после посещения дома людьми короля.

Сцепляю пальцы и облокачиваюсь горячей головой о руки. Передо мной на столе лежала россыпь из осколков жизни. Ларец, инкрустированный эмалью и жемчугом, в котором я хранила теперь драгоценный убор, подаренный отцом, рядом сиротливо мерцало небольшое зеркальце в серебряной оправе, которое Джи подарила мне на праздник Тет, и тут же лежало тонкое кольцо, снятое с безымянного пальца.

Сжимаю виски и бросаю взгляд на кровать, там белел листок, принесенный сегодня утром Базу. Даже в сумерках комнаты вижу ровную строку, написанную твердым почерком Эдварда. Всего четыре коротких, холодных слова: «Если ты этого хочешь».

Не в силах вынести волнения вскакиваю с места и хожу по комнате, словно тигр в клетке.

Давным-давно, Джи сказала мне, что, если мужчина не любит женщину, он легко ее отпускает. В моей сестре была та особенная мудрость, дарованная матерью природой. Эта мудрость помогла ей различить в Рое Томпсоне, мужчине намного старше ее, достойного человека и выйти за него замуж.

Я же… Чего я ждала? Эдвард не любил меня. Я была невестой и сестрой его двух злейших врагов, погубивших его брата и отца.

Возможно, что Эдвард желал меня, но этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы мне стать его настоящей женой, недостаточно, чтобы оставить английскую невесту, недостаточно…

«Мой милый Эдди, я так скучаю…» - вот, что я прочла в тот злополучный вечер у Эдварда на столе, после того, как целый день прождала его, сидя в саду.

Накануне он обещал, что мы поедем кататься на лодках, что он знает тайный грот в скалах, в котором, по поверьям, пираты много лет назад спрятали свои сокровища, и что мы обязательно отыщем их. Говоря все это, глаза Эдварда сияли мальчишеским задором. Он излучал такую силу и уверенность, что рядом с ним я забывала об опасности, о готовящемся покушении на короля, о том, что привычный мир рушится на глазах. Рядом с ним я верила, что все можно преодолеть.

Но когда увидела краешек письма, а под ним конверт, присланный из Лондона, поняла, что жила в иллюзиях. Эдвард – не мой. И я – не его. Я стала миссис Фейн только на время, на очень короткое время. Эта реальность обрушилась на меня так быстро и жестоко, что я стояла некоторое время возле стола в кабинете и не могла пошевелиться.

- И часто ему приходят такие письма? – спрашиваю слугу в красном тюрбане, выполнявшем при Эдварде роль секретаря.

- Еженедельно, раджкумари, - был короткий ответ.

- Покажи, - приказываю.

Слуга колеблется, но бросает быстрый взгляд на перстень на моей руке – подарок дяди, и оттенок его лица меняется.

- Слушаю, - складывает руки у лица, и затем открываем ящик секретера, забитого пухлыми конвертами.

Гордость и безукоризненное воспитание не позволили мне читать их.

Но беглый взгляд на подписи на конвертах позволил оценить, что написаны они разными почерками, но все женскими.

Мать и невеста, еще у него осталась младшая сестра. Эдвард никогда не рассказывал о своей жизни в Англии, будто ее и вовсе не существовало. И лишь иногда привычная сдержанность давала сбой, и мне удавалось узнать что-то еще о том, как он живет, о той стороне его жизни, в которой мне никогда не будет места.

И как бы пылко губы Эдварда не целовали мою руку каждый вечер перед сном, сколько бы едва сдерживаемой страсти я не читала в его потемневших серых глазах, он никогда не станет целиком моим.

Всегда будут они – его английская семья, его английская невеста, та, которой судьбой уготовано стать настоящей миссис Фейн, стать матерью его детей. И всегда между нами будет стоять смерть его младшего брата.

Я страстно желала, чтобы мне это было безразлично, но нет. Горечь жгла огнем. И, не выдержав томления и боли, я убежала из того дома. В одном сари, даже не собрав вещи.

Когда Пея увидела меня, входящую в калитку сада, покрытую с ног до головы дорожной пылью и босой, она упала на землю и издала крик, на который сбежался весь дом.

Кладу тяжелую голову на прохладную подушку и долго смотрю на полупрозрачный полог.

- Ничего, - твердила упрямо я, - я вернусь к прежней жизни. Я стану сильней и вырву Эдварда Фейна навсегда из сердца.

Следующее утро принесло новые вести – под Сайгоном начались массовые бунты. Разъяренные, потерявшие остатки надежды бывшие работники заводов, мануфактур и фабрик открыто нападали на офицеров и полицию, грабили дома, убивали людей. Не щадили никого, даже маленьких детей. Отец громыхал и ярился, обзывая бунтующих чертями и мерзкими крысами. Финансовый мир тоже продолжал рассыпаться и рушиться, во многих местах прокатилась волна самоубийств.

Сразу после завтрака я прошла в кабинет и поздоровалась с месье Жаккаром, личным адвокатом и доверенным лицом отца.

- Добрый день, мадам, - поздоровался он, поднимаясь и галантно беря мою руку в белой кружевной перчатке.

- Как поживаете, месье Жаккар? Как дела во Вьентьяне?

- Скажем так волнительно. Но власти делают все возможное и невозможное, чтобы снизить градус напряжения. Даже было велено, украсить город к празднику.

Карие глаза пожилого француза смотрели внимательно и спокойно, на стол на положил тонкую папку, и мое сердце екнуло. Вот оно!

- Да, мадам, - говорит Жаккар, словно прочтя мои мысли, - я принес бумаги по бракоразводному процессу. К счастью, законы французского протектората позволяют совершить такие дела с меньшими издержками, чем нежели это могло произойти, если бы решили разводиться в Соединенном Королевстве или Франции.

- Что ж, это замечательно, - говорю сухо, стараясь унять учащенное сердцебиение.

Адвокат развязал ленты и вынул документы.

- Правильно ли я понимаю, что вы отказываетесь от любых имущественных притязаний в отношении месье Фейна? – спрашивает Жаккар, нацепляя очки и протягивая мне бумаги.

- Совершенно верно, - киваю, - вряд ли я могу претендовать на какое-либо имущество, учитывая срок нашего брака.

Перевожу взгляд на бумаги и пытаюсь вчитаться в текст, но буквы предательски расплываются перед глазами.

- Где мне надо поставить подпись?

- На каждой странице, и в конце, - отвечает Жаккар.

Недолго думая, хватаю ручку со стола и размашисто расписываюсь. Все. Хватит.

- Вот, - протягиваю дрожащими пальцами обратно документ.

Жаккар аккуратно берет его и медленно читает.

- Что ж, - хмыкает он, - сегодня эти бумаги будут доставлены месье Эдварду Фейну для подписи.

- Чудесно, - выдыхаю и слишком быстро поднимаюсь со стула, отчего это выглядело так, словно я хочу побыстрее выпроводить месье Жаккара.

- Хорошего дня, мадам, - говорит он, убирая обратно листы в папку. – и все-таки зря вы даже не попытались вернуть свое наследство, оставленное матерью.

- Я уже смирилась с этой потерей, месье, - пожимаю плечами. – Мои деньги сгорели прежде, чем я смогла их забрать.

Адвокат уже надел широкую шляпу, но тут остановился и бросил на меня озадаченный взгляд.

- Сгорели, мадам? С чего вы взяли?

- Мне пришел такой ответ из банка – о невозможности выплаты восемьсот тысяч пиастров по требованию заявителя.

Месье Жаккар хмыкнул, и мне стало не по себе.

- Конечно, мадам, банк не может выплатить того, что уже было выдано.

В голове зашумело, я с трудом осознала смысл сказанного.

- Уже выдано?! – восклицаю пораженно. Но кому?!

- Неужели вы не знаете, мадам? – голова Жаккара склоняется, а мне кажется, что, если он промедлит еще хоть секунду, я закричу.

- Вся сумма была получена вашим супругом на следующий же день вашей официальной росписи, мадам. Месье Эдвардом Фейном.

Кажется, мне нужно сделать вдох, но я не могу. Страшная тяжесть легла на грудь, удушая, оглушая.

Чтобы не упасть, хватаюсь за спинку стула. Черные круги расплываются перед глазами.

- Что вы сказали? – шепчу потрясенно. – Мое наследство получил Эдвард?

- Да, мадам.

Я не помню, как вышла из дома. Голова кружилась, в горле пересохло.

- Подонок! Мерзкий ублюдок, - то и дело срывалось с моих губ. – Он украл мои деньги, проклятый англичанин.

Темная фигура Рахула, нашего водителя, вырастает передо мной.

- Чаонинг? Какие распоряжения?

Сжимаю до хруста виски, пытаясь собрать мысли.

- Рахул! Улица Малая Сорбонна дом пятнадцать! – реву, а саму колотит от непередаваемой ненависти.

И уже через десять минут я ехала в город.

Эта часть Вьентьяна располагалась в непосредственной близости от дворца короля, тихий цветущий островок респектабельности и спокойствия, где за ажурными оградами, оплетенными душистыми розами, прятались белоснежные особняки европейской знати, решившей, если не пустить корни, то хотя обзавестись недвижимостью в Индокитае.

- Миссис Фейн! – воскликнула сухая высокая горничная по имени Лидия, отворившая дверь.

- Где он? – едва сдерживаю рвавшуюся наружу ярость.

- Мадам, мистер Фейн, он занят… - замялась женщина.

Но я уже оттолкнула ее в сторону, вихрем ворвавшись внутрь.

- Эдвард! – задираю голову и кричу в высокий лестничный проем, убегающий высоко вверх.

- Ох, мадам, мистер Фейн сейчас не может вас принять, - подскакивает тут же Лидия, тараща испуганные глаза. – Он очень занят.

- Занят? – усмехаюсь, и что-то в моем лице заставляет бедняжку Лидию невольно отступить. – Я уничтожу этого грязного англичанина!

Вбегаю по ступеням, покрытыми бархатным ковром. В этом доме я бывала лишь пару раз и не знала расположения комнат.

- Эдвард!

И я принялась с шумом распахивать все комнаты подряд, на грохот сбежалась перепуганная прислуга, начиная со старика дворецкого, заканчивая лао с кухни.

Подобно разъяренной фурии я металась от двери к двери.

- Миссис Фейн! – заламывала умоляюще руки Лидия.

- Мадам, успокоитесь, - вторил ей дворецкий.

Но это было невозможно. Все, что я желала сейчас – это убить Эдварда.

Добежала до самой дальней двери у окна и с треском распахнула. Эдвард сидел в широком кресле, обнаженный по пояс, а какой-то старик в круглых очках, по-видимому врач, бинтовал его плечо. Открывшаяся моему взору картина поразила настолько, что я замерла.

Почему у него повязка?

Он ранен?

Голова Эдварда была откинута, глаза закрыты.

- А, дорогая, как я рад, что ты решила посетить своего муженька, - бросил небрежно Эдвард, приоткрывая веки.

Звук его голоса, растрепанные каштановые волосы, беспорядочно спадавшие на лоб, сильное гладкое тело подействовали на меня гипнотически. По телу пробежала хорошо знакомая дрожь, и весь мой пыл и горячность в миг улетучились, словно дым над утихшим вулканом, осталось лишь мое несчастное глупое сердце, больно сжавшееся.

Не дай больше себя одурачить, Киара. Мужественно шагаю в комнату, за спиной столпилась растерянная прислуга.

- Мистер Фейн, мы сказали мадам, что вы не можете ее принять, - запричитала виновато Лидия, опасливо косясь в мою сторону, видимо, считая, что я взбесилась.

- Что за глупости, Лидия? Разве я не говорил, что моя жена такая же хозяйка в этом доме, как и я? – Эдвард уже поднялся, и темнокожий слуга сию же секунду подскочил к нему, помогая надеть белоснежную рубашку.

Лидия захлопала глазами, разинув рот.

- Так говорил или нет? – переспросил Эдвард.

- Да, сэр, но…

- Так какого черта, вы препятствуете мадам Фейн входить в ее же дом? – этот вопрос прозвучал таким вежливо-ледяным тоном, что даже мне стало на мгновение жаль бедняжку горничную, на которой уже не было лица.

Эдвард неторопливо застегивал пуговицы, но в этих движениях чувствовалась неудержимая энергия и сила.

- Я более не нуждаюсь в ваших услугах, Лидия, - бросает небрежно, в тот момент, когда слуга повязывает ему шелковый галстук насыщенного винного оттенка и подкалывает золотой булавкой с черным бриллиантом.

- Сэр, я…- побелела Лидия.

Остальные слуги бросали на нее сочувственные взгляды.

- Вы уволены, Джим, рассчитай мисс Кракеус.

- Слушаюсь, мистер Фейн, - вытянулся в струнку дворецкий.

Лидия выбежала, и через мгновение донеслись ее громкие рыдания с первого этажа.

Эдвард обвел острым взглядом прислугу.

- У кого-то еще остались вопросы по поводу того, как надо встречать мою жену?

- Нет, сэр…

- В таком случае, вы свободны.

Потупив взоры, прислуга осторожно вышла.

- Ты тоже можешь идти, Паркер, - обратился Эдвард к стоящему рядом мужчине в очках. – Думаю, на сегодня мы закончили.

- Больше не геройствуй, Эд, - бросил тот по-дружески похлопав по здоровому плечу, - когда в следующий раз решишь прыгать в шахту, хотя бы привяжи себя тросом. Береги себя.

Эдвард весело хмыкнул.

- Если я начнут беречь себя, то кто будет платить тебе по шестьсот пиастров за визит? Где еще найдешь таких же щедрых дураков?

И он засмеялся, так легко и беззаботно, словно они говорили о чем-то будничном, вроде о заваривании чая.

Паркер уже сложил все врачебные предметы в небольшой саквояжик, и, поклонившись мне и Эдварду, неторопливо вышел.

Я стояла все там же возле двери.

Оглушенная, растерянная, с колотящемся сердцем, холодными пальцами и пылающими щеками.

Высокое окно было широко распахнуто, и то и дело из небольшого сада, окружавшего дом, доносилось птичье щебетанье и цокот цикад. На столе тикали часы. В этой комнате было так тихо и спокойно, что мне, взбудораженной жарой и жгучими эмоциями, казалось невозможным подобное умиротворение. Невозможным мне казался и стоящий совсем рядом Эдвард.

Когда в последний раз я видела его? Прошло чуть больше двух недель, но только сейчас острое чувство непередаваемой тоски, зажатое, спрятанное усилием воли и доводами рассудка, прорвалось и захватило мое существо целиком. Я желала кинуться Эдварду в объятия, глубоко вдохнуть аромат табака и одеколона, ощутить на себе его губы, заглянуть в эти серые глаза, пронзавшие меня в эту минуту внимательным взглядом.

Заглушаю в себе столь непозволительные желания и упрямо вскидываю подбородок.

Но от Эдварда не укрылось ничего. Он с настороженным вниманием наблюдал за той борьбой, что шла внутри меня, и когда разум все же возобладал над моими желаниями, что-то наподобие легкой улыбки отразилось в глубине его глаз, словно его восхищала та сила духа, то непоколебимое упрямство, что било горячим ключом в моих жилах.

- Что ж, миссис Фейн, чем обязан чести видеть вас сегодня? - произнес он, небрежно облокотясь на стол и складывая руки на груди, отчего рубашка на крепких плечах натянулась.

С трудом отрываю взгляд от игры его мышц, и подхожу ближе. Пусть не думает, что перед ним какая-то деревенская дурочка, которую можно легко смутить иронией и колкими насмешками.

- Я хочу, чтобы ты немедленно вернул мне то, что по праву мое.

Глава 30. Неожиданное решение

Эдвард молчал, и потому я продолжила.

- Мне сообщили, что ты забрал все восемьсот тысяч пиастров. Мое наследство, оставленное покойной матерью. Верни их мне немедленно. Только подлец мог поступить подобным образом.

Мне хотелось вложить в свои слова все то презрение, всю ту ненависть, что я испытывала к этому англичанину, то, что сжигало меня изнутри, мешало спать и дышать. Но моя едкость, казалось, совсем не ранила Эдварда.

- Ох, женщины, как вы все похожи! - воскликнул он, издевательски улыбаясь и картинно вздыхая. – Я уж обрадовался, что ты примчалась сегодня лишь потому, что тебя привела тоска по моей неотразимой персоне, а ты пришла за деньгами. Как банально. До глупости банально!

Эдварда засмеялся и покачал головой.

- Во истину наша жизнь порой напоминает пьесу Шекспира, а порой дешевый водевиль.

Ничего более издевательского и представить нельзя было. Я вдруг увидела себя такой, какой сейчас была: растрепанной, с лихорадочным взглядом глаз, ворвавшейся в комнату к неодетому мужчине и требующей денег. Дешевкой.

Но этот удар не свалил меня, а, наоборот, придал силы для борьбы, для отпора.

- Тем лучше, что ты так считаешь! – усмехаюсь едко. – Наш брак с самого начала был глупым ненужным спектаклем, разыгранным тобой из-за мужского самолюбия, а мной – из-за желания обрести независимость. Думаю, настало самое время покончить с этим здесь и сейчас! Верни мои деньги, и я навсегда исчезну из твоей жизни.

- О каких деньгах идет речь? – продолжал издеваться Эдвард, изображая искреннее удивление.

Внутри все так и вскипело, ярость опалила нервы.

- Мое наследство! Которое ты самым подлым образом присвоил себе!

- А, наследство! – воскликнул он, словно только что понял, о чем идет речь. – Конечно же я их забрал. Было бы необыкновенной глупостью оставить деньги в банке, когда финансовый рынок стоял в шаге от глобального фиаско. Тогда бы ты потеряла все.

- То есть ты заботился обо мне? - недоверчиво хмыкаю.

- Конечно.

- Мне твоя забота не нужна. А вот мое наследство – да. Верни его. Сейчас же.

- Да я и рад бы, да тут утром мне пришли бумаги от некоего господина Жаккара, - продолжал разыгрывать спектакль Эдвард, - в которых говорилось, что ты подаешь на развод. А затем мой адвокат начеркал подробное письмо о том, в каком чудесном мире мы живем. Оказывается, те самые восемьсот тысяч пиастров после развода останутся мне, только если, конечно, так случится, что сама бывшая женушка в судебном порядке не захочет вернуть их обратно.

Глаза Эдварда задорно блестели, мне же в эту секунду хотелось выцарапать их. Мерзавец!

- Ты же говорил, что не берешь денег с дам! – воскликнула я, уже не в силах бороться с негодованием.