История России. 1670–1740 гг.

Когда Пётр лишился попечения нежного отца своего, место его заступил настолько же нежный брат, и воспитание его продолжалось с прежней заботливостью. Потом определён был к нему учителем дьяк Никита Моисеевич Зотов. Он учил его читать и писать по-русски, а также истории – всеобщей и в особенности отечественной. Зотов хотя не получил сам отличного образования, слишком редкого в то время в отечестве нашем, и не знал иностранных языков, но был человек очень умный, который понимал, как сделать учение приятным, и, кроме того, был усерден и неутомим. Исторические уроки его не могли называться этим строгим именем. Нет, это были не уроки, а занимательные разговоры, во время которых он рассказывал маленькому ученику своему о славных государях русских, особенно о Святославе, Владимире, Александре Невском, Димитрии Донском, Иоаннах – Великом и Грозном и, наконец, о Михаиле и Алексее. Чтобы сделать рассказы свои ещё разнообразнее, Зотов велел представить в рисунках все важнейшие происшествия, случившиеся во время этих знаменитых царствований, и расположил их по всем комнатам царевича.

О, если бы вы могли представить себе, маленькие друзья мои, как эти картины и рассказы нравились Петру! Какой огонь блистал в глазах его, когда он слышал о храбрости Святослава или Владимира! Как весело улыбался при победе Донского! Как восхищался великими делами Грозного! Как огорчался его преступлениями! Одним словом, Зотов в полной мере достиг цели своей: пятилетний царевич, несмотря на младенческий ум свой, понял, что государя только история может научить царствовать, и полюбил эту науку более всех других. Иногда, слушая описание какого-нибудь города или крепости, он просил, чтобы ему показали планы их, и, к удивлению всех окружавших, рассматривал их с внимательностью и любопытством взрослого человека. Нередко случалось, что быстрый ум ученика проникал далее познаний учителя, и добрый Зотов, несмотря на всё своё усердие, не в состоянии был отвечать на беспрестанные вопросы его и принуждён был прибегать в таких случаях к учёным иностранцам, находившимся на царской службе, а иногда и к самому царю, который с особенным удовольствием любил разговаривать с умным малюткой и удивлялся его необыкновенным способностям.

Таков был ум Петра в самом нежнейшем детстве. Теперь я расскажу маленьким читателям моим случай, который покажет им сердце и нрав его в этом возрасте.

Царица Наталия Кирилловна, несмотря на всё сыновнее почтение к ней Феодора Алексеевича, имела много огорчений во время вдовства своего. Ближние бояре, окружавшие царя, по большей части родственники матери его – Милославские, ненавидели вторую супругу Алексея Михайловича и вместе с нею всех Нарышкиных. Пользуясь частыми болезненными припадками Феодора и кротостью Наталии, не любившей жалобами своими тревожить больного государя, они и приверженцы их клеветали на неё, старались отдалить её от царя и даже осмеливались иногда явно показывать ей своё неуважение. Однажды самый дерзкий из них, боярин Языков, похвастал, что заставит вдовствующую царицу выехать из дворца и жить в другом доме, отдалённом от царского. И в самом деле он явился на другой день к Наталии Кирилловне и сделал ей своё дерзкое предложение под предлогом, что многочисленный двор её[4] не может помещаться в одном доме с государевым.

Сначала царица, зная, что это выдумка Языкова, не встревожилась этим безрассудным предложением и с твёрдостью отказалась от него, но потом, когда обманщик сказал, что пришёл от имени царя, Наталия вздрогнула и, испугавшись опасностей, какие грозили сыну при немилости царствовавшего брата его, не могла удержать слёз. Между тем этот сын, предмет нежнейших попечений её, был тут же, в комнате. С удивлением слушал малютка дерзкого, осмелившегося так грубо говорить с государыней. Уже он готов был закричать от гнева, как вдруг заблистали слёзы в прекрасных глазах его матери. О, как сильно забилось младенческое сердце Петра! Царица, обожаемая мать его, плакала от дерзких слов подданного! В эту минуту он увидел, что для наказания Языкова мало собственного гнева, и, не сказав никому ни слова, пошёл к царю.

Феодор Алексеевич, по обыкновению, обрадовался, увидев своего любимца, но испугался его встревоженного вида и заботливо спросил, что с ним. Тогда Пётр поцеловал несколько раз руку брата и сказал: «Государь! Я пришёл к тебе с жалобой на Языкова. Он хочет меня с матерью моей выгнать из дома отца моего и отдалить от тебя, как в старину Годунов отдалил и потом погубил царевича Димитрия. Если тот дом, куда высылают нас, нравится тебе, то я буду в нём жить вместе с тобою, но из дома отца моего без тебя, государь, никуда не выеду». Сказав это, маленький царевич оборотился ко всем окружавшим в это время государя и прибавил со слезами на глазах: «Разве я не сын великого царя Алексея Михайловича, что мне нет места в доме отца моего?»

Феодор был тронут почти так же, как и маленький брат его. Он поспешил успокоить и утешить его своими ласками и тотчас же пошёл к царице уверить её, что он никогда не думал отдавать Языкову таких несправедливых приказаний. Он предоставил ей наказать обманщика, как ей угодно, но кроткая Наталия отказалась от этого и великодушно простила виновного боярина. Ей приятно было оказать эту милость: в душе её разливалась такая радость, когда она нежными ласками благодарила маленького защитника своего, что ей хотелось бы всему свету доставить хотя бы половину того счастья, какое могло чувствовать её материнское сердце.

Так Пётр и в детстве был утешением и славой родительницы своей и всего семейства царского. Вы слышали уже, что Феодор Алексеевич так любил его, что, умирая, назначил своим наследником. Хотя это не было утверждено письменным актом, но все окружавшие царя помнили слова его. К тому же различие между здоровьем и душевными способностями обоих царевичей было так велико, что каждый должен был сознаться, что царь поступил справедливо и великодушно.

Здесь представится вам новое великодушие, милые друзья мои! Подивитесь, как благородны были все сыновья Алексея Михайловича. Вы сейчас слышали, что один из них из любви к отечеству отдал престол не старшему, родному брату и наследнику, а меньшому, рождённому от второй супруги родителя своего. Но что же сделал этот старший, обиженный царевич? Вместо того чтобы оскорбиться такой несправедливостью и, как мы часто видим, начать спор о наследстве, он добровольно согласился с желанием скончавшегося царя и, уступая корону меньшому брату, с кротостью сознался, что не чувствует себя способным царствовать так хорошо, как он. О, милые дети, помните этот трогательный пример смирения и братской любви, какой показал нам добрый Иоанн Алексеевич! Не думайте, что он принуждён был сделать это, потому что после кончины Феодора тотчас все присягнули Петру. Нет! Это избрание было сделано совсем не так поспешно. Прежде патриарх Иоаким со всем духовенством и чинами государственными явился к обоим царевичам и спросил, которому из них угодно будет принять корону русскую. Иоанн Алексеевич в ту же минуту объявил, что он отказывается от неё, чувствуя слабые силы свои, и тогда все присягнули десятилетнему Петру. Иоанну же было в это время шестнадцать лет. Не удивительна ли такая скромность и уступчивость в этом пылком и самонадеянном возрасте? О, Иоанн заслуживает уважения нашего, как ни маловажно было участие его в делах государственных во всё время его непродолжительной жизни.

Но оставим этого кроткого сына царей: он был на земле не для здешнего мира, и хотя впоследствии мы ещё будем встречать имя его в истории нашей, но оно будет сиять в ней тихо, едва заметно подле лучезарного блеска, окружающего имя младшего брата его. Обратимся к этому необыкновенному смертному, обратимся к нашему Петру. Он уже на престоле! Самые отдалённые страны России уже назвали его царём своим, а добродетельную мать его – правительницей. Всё по наружности было спокойно, всё, казалось, с доверенностью вверило судьбу свою тому, кто до рождения ещё назван был героем. Но это спокойствие походило на тишину – предвестницу страшной грозы.

Царевна София Алексеевна и стрельцы. 1682–1688 годы

Кто бы подумал, милые читатели, что Пётр, так любимый Россией и так много обещавший ей, Пётр, сын и брат государей – благодетелей её, наконец, Пётр, уже и сам принявший присягу в верности всего народа, мог иметь врагов даже в детстве, в этом невинном возрасте, ещё не умеющем делать зла и оскорблять кого-либо? Но такова бывает участь людей, одарённых отличными способностями. Дорого платят они за своё превосходство! Это испытал Пётр, и чувствительнее, нежели кто-нибудь другой: врагом его была сестра – царевна София Алексеевна.

Начиная говорить об этой примечательной царевне, надобно покороче познакомить с нею маленьких читателей. Она родилась 7 сентября 1657 года. Ни одна из дочерей царя Алексея Михайловича не была так щедро одарена природой, как София. Пленительная наружность, острый ум, склонность к просвещению, терпение в учении отличали царевну от сестёр её даже в то время, когда все они были ещё в детском возрасте.

При дворе Алексея Михайловича, так много заботившегося о просвещении своих подданных, был даже театр. Он состоял из труппы комедиантов, нарочно выписанных для того из чужих краёв. Директором этого театра был просвещеннейший из придворных того времени – боярин Артамон Сергеевич Матвеев, а представления давались в Преображенском, а иногда и в Кремлёвском потешном дворце[5]. Не подумайте, однако, что пьесы того времени походили сколько-нибудь на нынешние. Нет, добрые предки наши, не имея совершенного понятия о театральном искусстве, представляли на театре своём только происшествия из Священной истории. Часто на сцене можно было видеть и Саула, и Давида, и Соломона, и других лиц из Ветхого Завета.

Глядя на эти представления, маленькая София Алексеевна восхищалась часто более иной пожилой боярыни и оценивала игру актёров лучше, нежели какой-нибудь важный боярин. Иногда не по летам умная царевна в восторге от драматического искусства выбирала нескольких детей придворных чиновников и вместе с ними сама играла маленькие пьесы или две-три сцены из больших. С восхищением смотрели на неё и родители, и сёстры, и приставленные к ней мамушки, и все придворные и рано приучили её к похвалам и лестному одобрению. Слыша беспрестанные восклицания: «Как прекрасна царевна София! Как умна царевна София! Она лучше всех других княжон! О, она, верно, будет со временем знаменитою царицей!» – малютка начала считать себя выше всего семейства царского, начала думать, что в самом деле её ожидает чрезвычайная судьба в будущем. Эти гордые мысли увеличивались в ней вместе с летами. К несчастью, она вовсе не думала, что делает дурно, так высоко мечтая о себе, напротив того – считала эту гордость необходимой при своих необыкновенных дарованиях. Её дарования точно были необыкновенны, особенно в тот век: вообразите, друзья мои, эта молоденькая царевна, едва вышедшая из детства, занималась словесностью, историей и другими науками и в царствование брата своего Феодора Алексеевича не только сама была в числе действующих лиц придворного театра, но даже сочиняла для него драмы и трагедии. Однако всё-таки ей не стоило гордиться своими великими способностями: они даются нам от Бога, и счастливцы, получающие их, должны из благодарности за прекрасный дар стараться всеми силами употреблять его для того, чтобы принести как можно больше пользы ближним, а не для того, чтобы величаться им перед другими. О, эта гордость опасна! Послушайте, до чего довела она царевну Софию.

Судьба дочерей прежних государей русских редко бывала так радостна и блистательна, как обещало им это их счастливое младенчество. С уничтожением удельных княжеств, управляемых часто знаменитыми князьями, уже не было достойных для них женихов между соотечественниками. Выходить же за принцев иностранных, исповедовавших другую веру, княжны, воспитанные в суеверных понятиях своего века, считали несчастьем. Итак, обыкновенная участь их была – оканчивать жизнь в монастыре. Но как далека была эта печальная мысль от прекрасной и гордой Софии Алексеевны! Ей ли похоронить в келье монастырской свой чудесный ум и глубокие познания? Ей ли променять блестящий наряд царевны на смиренную одежду монахини? «О, нет, нет, – говорила она, – я чувствую с самого детства высокое назначение моё! Я должна быть царицею, и царицею – в родном отечестве моём!»

Так, вероятно, думала София, глядя на приближавшегося к смерти брата своего – царя Феодора Алексеевича, на больного и слабого Иоанна, на добрых и скромных сестёр своих, всегда покорных её властолюбивой воле. Что же касается маленького Петра, сына второй супруги отца её, то она совсем не считала его препятствием своим намерениям, хотя и слыхала, что Феодор иногда называл его своим наследником: она знала, что письменного акта на это не было, и потому не считала этого наследника опасным. Но как же удивилась, как огорчилась и встревожилась она, когда тотчас после смерти Феодора десятилетний Пётр объявлен был царём России и всё духовенство, все бояре и народ с одинаковым усердием присягнули ему в верности! Вовсе не ожидая этого, она не успела остановить присягу, но с той минуты возненавидела Петра и решила во что бы то ни стало не допустить его до нераздельного обладания Россией. Она нашла усердных помощников в родственнике своём по матери – боярине Милославском и в преданных ей стрельцах.

Стрельцы – это войско, учреждённое Иоанном Грозным и употребляемое им не только для дел военных, но часто и для исполнения его жестоких повелений, – всегда отличались дерзостью и самовольством. Упрямо защищая учреждения старины, предоставлявшие им больше возможностей поступать по своей воле, они ненавидели все улучшения, сделанные в войске царём Алексеем Михайловичем, и осмелились даже так явно противиться новому образованию полков, что добрый государь для спокойствия подданных своих принуждён был начать это образование с воинов вновь набранных, которые и составляли семитысячный правильный корпус. Стрельцы же остались при прежнем устройстве своём и согласились только на то, чтобы офицеров их, называвшихся прежде головами, полуголовами, пятисотенными, назвали, как в регулярных полках, полковниками, подполковниками, ротмистрами и т. д.

Теперь вы, верно, не удивитесь, что в таком непокорном войске нетрудно было найти охотников идти против государя. Для этого довольно было только объявить, что если будет царствовать не Пётр, а брат его Иоанн, то весь новый порядок, введённый царём Алексеем Михайловичем в войске, будет уничтожен. Царевна же и Милославский обещали отменить даже и те перемены, какие сделаны были Никоном в церковных книгах. Это последнее обещание восхитило стрельцов: все они давно с досадой смотрели на исправление книг, и большая часть из них оставалась тайно староверами. С радостью взялись они исполнить все приказания царевны. Чтобы увеличить ещё более их усердие, им сказали, что Нарышкины решили погубить весь род царский, что лекарь фон Гаден по приказанию царицы Наталии отравил ядом царя Феодора, а братья её умертвили и царевича Иоанна, а когда ярость стрельцов доведена была этими несправедливыми слухами до высочайшей степени, Милославский и главные из сообщников его – Сунбулов, Циклер, Петров и Озеров – раздали по полкам списки мнимых изменников, назначенных быть жертвами честолюбивых замыслов Софии.

С этой минуты всё было решено и день страшного бунта назначен – 15 мая, спустя три недели после присяги, данной Петру. Боже мой! Как ужасен был этот день! Рано утром стрельцы при звоне набатных колоколов и звуке барабанов вломились в Кремль, подошли к комнатам царским и потребовали, чтобы им выдали боярина Матвеева и Нарышкиных, убийц Иоанна. Напрасно больной и слабый царевич сам выходил к ним и уверял, что никто не думал лишать его жизни: безумцы уже успели убить добродетельного боярина Матвеева, доктора фон Гадена и начальника Стрелецкого приказа князя Долгорукова. Вид царевича, считавшегося убитым, остановил на несколько минут злодеев, но потом, как будто пожалев об этих потерянных минутах, они вскричали: «Хотя и жив царевич теперь, но вперёд может быть умерщвлён от Нарышкиных!» – и бросились доканчивать свои убийства, продолжавшиеся несколько дней. Главными жертвами после трёх первых были два брата царицы – Афанасий и Иван Нарышкины, князья Ромодановские и Черкасский, бояре Языков и Салтыков, всего 67 человек.

18 мая, когда уже не оставалось в живых ни одного из тех несчастных, чьи имена записаны были в розданных списках, убийцы с радостными криками: «Да здравствует царь Иоанн и царевна София!» – прибежали во дворец. Благородный, великодушный Иоанн и здесь показал себя достойным сыном Алексея: он с твёрдостью объявил и самовластной сестре своей, и дерзким бунтовщикам, что, помня последнюю волю старшего брата, он не будет царствовать без назначенного им наследника – Петра. Стрельцы должны были согласиться на это непременное требование царевича, София также. Царевна дала это согласие охотно: оно вовсе не казалось ей опасным, потому что хитрый ум обнадёживал её при малейшем участии в правлении завладеть всем царством. А в таком случае что ей до того, кого народ будет считать царём своим, – она уверена была, что самодержавною царицей будет она сама!

Так и случилось. Больной Иоанн не мог заниматься никакими делами, маленький Пётр при всех необыкновенных способностях своих всё-таки был ещё ребёнок, наблюдательный ум и пылкую живость которого можно было занять часами ученья и играми. Царица Наталия Кирилловна уже не была правительницей государства, а только огорчённой женщиной, которая беспрестанно то оплакивала несчастья отца и братьев своих, то страшилась за драгоценную жизнь сына. Она не могла уже действовать против врагов его: вся твёрдость её исчезла в страданиях. Итак, кого же могла бояться гордая София? Совершенно никого, и доказательством служит то, что через три недели после бунта она короновала обоих царей-братьев, а себе предоставила только имя правительницы и с этим именем всю власть государей. Любимцы её тотчас заняли важнейшие должности: главному из них, князю Василию Васильевичу Голицыну, поручено было управление государственными делами, двум князьям Хованским, отцу и сыну, – начальство над стрельцами.

Привязанность Хованских к раскольничеству и воля, которую они давали и без того своевольным стрельцам, были причиной новых бунтов этого дерзкого войска. Сначала они помогали одному расстриженному священнику-староверу Никите, который, шатаясь по улицам, учил простой народ проклинать новую веру и держаться старой. Потом, когда Никита получил достойное наказание за дела свои, да и на князей Хованских сделан был такой донос, что сама царевна-правительница сочла их изменниками и приказала казнить, стрельцы вместе с младшим сыном старика Хованского отомстили за любимцев своих со свойственной им дерзостью: они разграбили оружейную, расставили везде свою стражу и делали в Москве что хотели, потому что правительница со всем двором удалилась ещё в начале бунта в Троицкий монастырь.

При первом известии об опасности для царей монастырь окружён был защитниками их – полками окрестных областей и людьми всякого звания. Они просили позволения идти в Москву и истребить всех стрельцов. Как только стрельцы узнали об этом, храбрость их исчезла, и они думали уже не о том, чтобы мстить за Хованских, а о том, как бы умилостивить двор. И что же они сделали? Около трёх тысяч из них причастились Святых Тайн, простились с жёнами и детьми и отправились в монастырь. В знак повиновения несли они плахи и топоры для казни своей. Царевна София, как всегдашняя покровительница их, употребила всё своё влияние на царей, без согласия которых она не могла обойтись в этом случае, чтобы выпросить у них прощение любимцам своим, и успела в том: из трёх тысяч казнили только самых виновных – тридцать человек.

Любопытно описывали современники торжественный въезд царского семейства в Москву после этого бунта. Младший царь был тогда уже тринадцати лет. По росту его, необыкновенно высокому, он казался несколькими годами старше. Никогда различие царственных братьев не было так заметно, как в этом случае. В то время как слабый и бледный Иоанн равнодушно смотрел на бесчисленные толпы народные и на ряды безоружных стрельцов, смиренно стоявших по обеим сторонам дороги и громко благодаривших государей за своё помилование, – привлекательное, цветущее здоровьем лицо Петра живо выражало волнение души, взоры его то грозно сверкали пылким негодованием, то тихо сияли кротостью, то горели любовью к народу.

Впрочем, участие его в правлении всё ещё не было заметно, София всё ещё управляла одна, и надобно сказать правду, что во многих случаях распоряжения её заслуживали похвалу и одобрение. Так, сумела она провести искусные переговоры и сохранить мир с крымцами, с молдавским господарем и калмыцким ханом, сумела избежать войны со Швецией и, наконец, сумела заключить важный союз с Польшей и Австрией. Этот союз был против Турции. Давно старались заключить его король польский Иоанн Собеский и австрийский император Леопольд. Сила и дерзкое самовластие турок устрашали этих двух государей. Им казалось, что только общая война и помощь соседних царств может остановить быстрые успехи магометан. Русские представляли самую близкую и самую надёжную помощь в таком случае, и вот в 1684 году император и король отправили послов своих в Москву. Правительница со всей азиатской пышностью встретила и угощала знаменитое посольство, но согласилась на предложение его только в 1686 году, когда уже и папа римский, и король шведский, и курфюрст саксонский, и господарь молдавский соединили свои просьбы с просьбами поляков и австрийцев и когда Иоанн Собеский отказался навсегда от своих требований на Смоленск и Киев и на все области, присоединённые к России по Андрусовскому перемирию.

Восхищаясь выгодами заключённого союза, София щедро наградила бояр, которые участвовали в переговорах. Главным лицом, по обыкновению, был тут князь Василий Голицын. Разумеется, что он получил и главные награды – золотую чашу в 9 фунтов, кафтан в 500 рублей и в окрестностях Нижнего Новгорода волость Богородицкую в 3 тысячи дворов. Вы можете судить теперь, как высоко ценила царевна заслуги любимца своего.

Нельзя было бы осуждать её, если бы она ценила эти заслуги тогда, когда они точно приносили пользу отечеству, как случилось в этот раз, но она осыпала Голицына своими милостями даже и тогда, когда он вовсе не заслуживал этого. Так было вскоре после заключения знаменитого союза. Союзники решили теснить турок с трёх сторон: польскими силами – при Белграде, австрийскими – в Венгрии и Трансильвании, а русским поручено было завладеть Крымским полуостровом, хан которого был верным союзником турок. Два раза войско наше ходило в Крым и – по желанию правительницы – всегда под начальством князя Голицына. Всякий раз возвращалось оно оттуда не только безо всякой пользы, но даже с большими потерями, и всякий раз получало богатые подарки. Кроме деревень и денег, щедро розданных тогда начальникам полков, царевна пожаловала им и всем офицерам золотые, а простым солдатам – серебряные медали. Медаль Голицына была сделана из 300 червонцев, осыпана бриллиантами и висела на золотой цепи.

Раздать так много милостей людям, не заслуживающим их, нельзя было без цели. София имела эту цель: ей нужно было привязать к себе всё войско и быть уверенной в его преданности. Вы увидите, как ужасны были эти замыслы и как чудесно Бог обратил их к славе Петра и к стыду недостойной сестры его.

Пётр, единодержавный обладатель России. 1689 год

Вы помните, что ещё в детстве у Петра были маленькие товарищи, с которыми он любил играть в солдаты. Они со всей точностью настоящих солдат помнили весь порядок команды и, с почтением слушая своего маленького командира, быстро и ловко исполняли его приказания. Впоследствии число их увеличилось, и поскольку они обыкновенно жили в потешном Преображенском дворце, то их называли потешными. А может быть, это имя произошло и от того, что они составляли увеселение, или – как тогда говорили – потеху, Петра.

Но это увеселение вскоре сделалось гораздо важнее, и вот по какой причине. В числе иностранцев, служивших в России при царях Алексее Михайловиче и Феодоре Алексеевиче, был один женевский дворянин – Лефорт. С красивой наружностью в нём соединялись и прекрасные качества души. Особенно отличался он своей храбростью, прямодушием и привязанностью к стране, ласково принявшей его в число сынов своих. Он любил Россию, как своё отечество, и очень хорошо знал русский язык. Всё это обратило на него особенное внимание десятилетнего государя. Дружба, существовавшая впоследствии между ним и Лефортом, началась с голландского языка. Пётр просил образованного женевца научить его по-голландски. Уроки начались, и с того времени не было для Петра более приятного препровождения времени, как разговаривать с новым любимцем своим. Лефорту было чем занять любопытного ребёнка, было что рассказать. Он так много странствовал по разным государствам, так много видел на свете и хорошего, и дурного, что в разговорах с ним Пётр мог беспрестанно узнавать что-нибудь новое и полезное.