Читать книгу Богатыри на Руси: от истории к былине. Илья Муромец, Хотен Блудович и Апраксья-Адельгейда (Александра Леонидовна Баркова) онлайн бесплатно на Bookz
Богатыри на Руси: от истории к былине. Илья Муромец, Хотен Блудович и Апраксья-Адельгейда
Богатыри на Руси: от истории к былине. Илья Муромец, Хотен Блудович и Апраксья-Адельгейда
Оценить:

5

Полная версия:

Богатыри на Руси: от истории к былине. Илья Муромец, Хотен Блудович и Апраксья-Адельгейда

Александра Баркова

Богатыри на Руси: от истории к былине. Илья Муромец, Хотен Блудович и Апраксья-Адельгейда

Рецензенты:

д-р филол. наук, проф. А. М. Казиева;

д-р филос. наук, канд. ист. наук, проф. А. А. Хлевов


Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.


Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


© Баркова А. Л., 2027

© Оформление. ООО «МИФ», 2027

* * *

Былины не для детей


На протяжении многих десятилетий нас уверяли, что былины – это что-то вроде сказок, что годится для младших школьников, а то и совсем деток. В каком-то смысле это правильно. Например, одной из первых книг в моей жизни было изложение И. Карнауховой «Русские богатыри», которое я прочла лет в пять и горячо полюбила. И когда я поступила в университет, то ринулась в библиотеку читать настоящие записи от сказителей, а там… ой. Ой-е-ей. Ну вот как вам, например, финал былины об Иване Годиновиче, где он наказывает жену-изменницу:

Отрубил-то ей ножки резвые,Рубил-то ей ножки, выговаривал:«Зачем эти ноженьки резвыеОплетали Татарина поганого!»И отрубил ей ручки белые,Рубил-то ей ручки, выговаривал:«Зачем эти рученьки белыеОбнимали Татарина поганого!»И отрубил ей уста сахарные,Рубил-то ей уста, выговаривал:«Зачем эти уста сахарныеЦеловали Татарина поганого!» (Рыб. 10)[1]

Дадите вы такое своим детям? Лет с тринадцати, наверное, можно… или постарше.

Так что настраивайтесь на взрослый разговор и приготовьтесь к крушению стереотипов. Бить их будем долго, жестоко и вдребезги; зато скучать не придется.

Начнем с азов: ни один сказитель не называл свои песни былинами. Да, их главное отличие от сказок в том, что это не просто стихотворный текст (как вы уже убедились), а песнь. Некогда ее исполняли под гусли, но в XIX веке, когда было сделано большинство записей, гусли стали редкостью. Такие песни сказители именовали ста́ринами, то есть преданием о старине. Словом «былина» их впервые назвал издатель Иван Сахаров[2] в сборнике «Песни русского народа» 1839 года, взяв из «Слова о полку Игореве» («Начаться же этой песни по былинам сего времени, а не по замышлению Бояна…»). Слово прижилось и используется всеми, включая ученых, до сих пор. Почему? – потому что в народе старинами называли и другие произведения, сложенные былинным стихом, прежде всего – исторические песни об Иване Грозном, Ермаке и др.

Слово «былина» прижилось еще и потому, что отражало отношение сказителей (да и многих ученых) к тому, что их сюжеты не вымысел, а быль. Так, один из самых лучших певцов, Трофим Рябинин, твердо верил в реальность богатырей, а на вопрос собирателя, как один человек может побить целое татарское войско, отвечал, что в старину люди были сильнее и крепче. И если это кажется наивностью крестьянина, то чем считать, к примеру, книгу Б. А. Рыбакова «Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи», где на полном серьезе приводится фото[3] гроба, в котором (по мнению ученого) умер Святогор?

Означает ли это, что герои и события былин вымышлены? На этот вопрос нельзя ответить однозначным «да» или «нет». Проще всего сравнить их с историческим фильмом: несомненно, в титрах мы встретим имена реальных лиц, но не факт, что в самом кино от этих персон останется что-то, кроме имени; события тоже будут как-то отражены, но могут оказаться как близки, так и далеки от подлинной истории; то же касается и быта – он может быть как историчен, так и решительно осовременен. В эпосе (любом, отнюдь не только русском) происходило ровно то же самое; в каком-то смысле эпос можно назвать «кино в формате 1D». Это не шутка: эпос действительно на протяжении веков нес те же культурные и социальные функции, которые в ХХ веке взяли на себя кинематограф и сериалы[4]. Мы еще вернемся к этой теме.

У эпоса есть два принципиальных отличия от исторических романов и фильмов. Первое: эпос объединяет тезок. Это значит, что образ былинного князя Владимира сформировался не только как отражение деятельности Владимира I Святого – в нем просматривается и Владимир Мономах, и другие князья Владимиры, с которыми мы встретимся на страницах этой книги. Аналогично былинный Добрыня обязан своим происхождением не только дяде Владимира Святого, но и новгородскому посаднику XII века, а Илья Муромец – это настолько сложный пазл из прототипов, что им придется посвятить отдельную главу.

Вторая особенность эпоса – это квазиистория, то есть история «правильная» (с точки зрения сказителей и их слушателей). Самые яркие примеры – в былинах татар разбивают в первом же бою (то есть в былинах татаро-монгольского ига нет[5]), а падение Константинополя дало былину о том, как Илья Муромец освободил Царьград от Идолища Поганого. Тема квазиистории будет многократно Подниматься далее; важно подчеркнуть, что она характерна для мирового эпоса, а отнюдь не только для русского.

Тем не менее квазиисторичность эпоса не помешает нам говорить об историчности былин (просто читатель должен быть готов к тому, что за сюжетом стоит не одно событие, а два или три, причем реальное поражение может быть заменено на эпическую победу). Поэтому возникает вопрос: как нам воспринимать фантастику в былинах? – огнедышащего змея, крылатого коня, да и богатыря, в одиночку повергающего вражье войско… Являются ли эти образы древними, пришедшими из незапамятной языческой глубины? Владимир Яковлевич Пропп в своей многократно переиздаваемой книге «Русский героический эпос» отвечает на этот вопрос утвердительно. Такие мифологические образы действительно присущи эпосу на ранних этапах его развития, когда он постепенно выделяется из ряда других типов сказаний. Однако если мы последуем Проппу и будем считать все эти образы древними, то нам придется предположить, что былины сложились задолго не то что до Крещения Руси, но и до создания русского государства. А это, в свою очередь, вызывает следующий вопрос: если у нас «сохранились» языческие былины, то отчего бы не «сохраниться» и другим языческим сказаниям? – что, в свою очередь, открывает простор для мифотворчества, которым переполнен современный интернет. Так что вопрос о времени сложения былин выходит далеко за пределы академических дискуссий ученых.

Проблема в том, что Пропп смешивает древность и архаику. Древность – это положение произведения на хронологической шкале (очевидно, что былина XII века древнее былины XVII века). Термин же «архаика» применительно к фольклору (и шире – вообще к культуре) относится к содержанию и означает такие представления и образы, которые присущи обществу на ранних ступенях развития. Так, фольклор якутов или аборигенов Австралии очень архаичен, но (важно!) он не является древним, поскольку был записан в XIX или XX веке; а вот ирландский эпос, записанный в X веке, более архаичен, чем «Илиада» Гомера, хотя поэмы Гомера почти на две тысячи лет древнее. Тем не менее архаические образы в своей исполинской фантастичности могут стать привлекательными и тогда, когда общество более чем далеко ушло от племенного строя. Такое явление возрождения архаики в зрелой культуре называется вторичной архаизацией или вторичной мифологизацией. Примеры далеко искать не нужно: это все наше бесчисленное фэнтези. Преподавая в вузе, я объясняла студентам образ архаического героя на примере… Конана-варвара (созданного Говардом в 1930-е годы) – это было для них проще и понятнее, чем якутский герой с именем на полстроки.

Как мы увидим на страницах этой книги, тезис Проппа о том, что архаичные былины являются древними, ошибочен. Скорее верно обратное: чем более мифологична былина, тем более поздней она может оказаться. Чтобы судить о ее возрасте, необходимо собрать всю совокупность данных по истории, истории литературы, истории быта… что и ждет нас впереди. В оправдание Владимира Яковлевича хочется сказать лишь два слова: советская идеология. Наука тех лет предполагала, что общество постепенно освобождается от мифологии и возврат невозможен. Жизнь доказала ошибочность таких представлений: симптоматично, что одним из признаков крушения советского строя стало издание книг фэнтези, включая уже упомянутого «Конана-варвара».

Так мы подошли к проблеме былин и советской культуры. Для русской эпической традиции советская власть была и благом, и бедой. Благом она была прежде всего именно для самих сказителей: поскольку былины сохранились в крестьянской среде, они были провозглашены крестьянским творчеством (в дальнейшем мы увидим, что это утверждение верно лишь отчасти), а говорить об их дружинном происхождении оказалось запрещено… Однако все это возвысило наиболее талантливых сказителей, таких как Иван Рябинин-Андреев, Марфа Крюкова и других. Их привозили в Москву, они выступали перед полными залами, затем возвращались в деревню… где были решительно никому не нужны. Дело в том, что начало ХХ века – период умирания эпической традиции в Европе там, где она еще оставалась. В качестве примера можно привести душераздирающий случай, как ирландский сказитель был вынужден рассказывать эпические предания… своей лошади: людям это стало неинтересно[6]. Благодаря государственной поддержке русская эпическая традиция прожила на четверть века дольше[7] – кстати, этот факт косвенно подтверждает теорию дружинного, княжеского происхождения эпоса: чтобы сказитель творил, ему нужны слушатели и вознаграждение, а тем и другим его могут наделить только власти предержащие.

Тем не менее, возвеличивая и популяризируя былины как народное творчество, советская власть неминуемо редактировала их. Богатыри попадали в прокрустово ложе советского идеала, где все несоответствующее отбрасывалось, замалчивалось или вообще переворачивалось с ног на голову. Ярчайшим примером тому стал фильм «Илья Муромец» 1956 года с великолепными актерами, замечательным визуальным рядом, совершенно невероятным Змеем Горынычем (монстр достойно смотрится на уровне современных спецэффектов, а ведь он был снят вживую – им управляло несколько человек). И хотя кочующая по интернету информация о стотысячной массовке оказалась американским мифом[8], масштаб картины впечатляет – это был первый советский широкоэкранный фильм. В нем прекрасно совершенно все… кроме его отношения к реальным русским былинам. Жуткая история о том, как Илья убивает своего сына, рожденного от побежденной и изнасилованной воительницы, превращается в благолепный сюжет: придуманная сценаристом Василиса хранит верность Илье, несмотря на домогательства вражьего царя, а их сын Сокольник, хотя и попадает в плен, отчего временно становится врагом, в финале внезапно появляется в русском доспехе и клянется в верности Руси.

В советской школьной программе былины закономерно оказались инструментом воспитания в детях патриотизма. Спору нет, это действительно очень важно, а в былинах достаточно сюжетов, на которых можно (и нужно!) растить детей, но школьная подача была настолько стерилизованной и идеологизированной, что не вызывала ничего, кроме отторжения. В итоге сложилась парадоксальная ситуация: про богатырей слышали все, но подлинные былинные сюжеты никому не известны.

Проблема в том, что эпос предназначен отнюдь не для детей. Пока он жив, его поют мужчины и для мужчин (переход эпоса к сказительницам – признак умирания традиции). Это жестокий маскулинный мир, причем жестокость в нем далеко не всегда направлена на врагов. Эпические герои могут быть патриотичны – и эгоистичны; милосердны – и безжалостны, причем не только к врагам, но и к своим; они могут быть умеренными в еде и питье – и обжорливыми пьяницами; нравственными – и распутными. Примечательно, что эти черты иногда сочетаются в рамках одного и того же образа.

…Когда-то Платон хотел запретить поэмы Гомера в своем воображаемом государстве – именно из-за их несоответствия идеалу воспитания человека. Наши же былины не запретили – их засахарили. Это не сделало нас нравственными, зато привело к гораздо более страшной проблеме: отторгая отцензурированное, мы отворачиваемся от русской традиции как таковой, а поскольку культура не терпит пустоты, то на место отечественных образов и сюжетов приходят иностранные. В итоге даже когда мы хотим говорить о национальных персонажах, у нас, увы, не получается ничего, кроме убогого клона американской культуры. Таковы бесчисленные мультфильмы про «трех богатырей», авторы которых не читали былин, но посмотрели фильмы двух советских режиссеров-сказочников – А. Роу и А. Птушко, взяли из них ряд деталей и щедро разбавили американскими штампами. Во время работы над этой книгой на экраны вышел фильм «Илья Муромец и Соловей-разбойник», который является слегка русифицированной версией блокбастера «Железный человек». Говоря словами Белинского, «все, что можно заметить (в подобных произведениях. – А. Б.), – это разве прекрасное намерение, дурно выполненное»[9].

Однако и среди любителей народной культуры знание былин оставляет желать лучшего. Есть риск встретить сказителя в девичьем поясе на голове, который скажет: «Я спою былину» – и запоет… текст XII века «Повесть о разорении Русской земли». И все попытки объяснить ему, чем письменный памятник отличается от фольклора, упрутся в незыблемое: «Я сказитель, я называю это былиной, значит, это былина».

Так что сейчас, когда вопрос национального русского самосознания стал всерьез будоражить общество, пришло время возрождения интереса к подлинным, неотлакированным былинам – прекрасным в своем размахе и ужасающим своей жестокостью, таким, на которых можно и нужно воспитывать детей, и таким, которые детям давать в руки никак нельзя, мифологичным и реалистичным, жутким и чарующим.


Глава 1. Волх Всеславьевич

Эта былина считается одной из древнейших, она известна в 11 записях[10]. Если сказитель знал ее (а пели эту былину крайне редко), то при издании она идет первой. Многие сборники начинаются именно с нее. Так поступает и Пропп в книге «Русский героический эпос». Мы сделаем так же, но причины у нас будут совершенно другие.

Былина начинается с зачатия героя от змея:

По саду, саду по зеленому ходила, гулялаМолода княжна Марфа Всеславьевна;Она с каменю скочила на лютого на змея.Обвивается лютый змей около чебота зелен сафьян,Около чулочика шелкова, хоботом бьет по белу стегну[11].А втапоры княгиня понос понесла,А понос понесла и дитя родила. (КД 6)

Когда рождается Волх, дрожит мать сыра земля, колеблется море, прячутся звери, рыбы и птицы.

Сразу же после рождения (а в сибирской версии еще даже из чрева матери) он просит:

Пеленай меня, матушка,В крепки латы булатные. (КД 6)

Но латы ему не понадобятся: он обучается «премудрости» оборотничества.

А и первой мудрости учился —Обвертываться ясным соколом;Ко другой-то мудрости учился он, Волх, —Обвертываться серым волком;Ко третьей-то мудрости учился Волх —Обвертываться гнедым туром – золотые рога. (КД 6)

Потом Волх собирает дружину и отправляет ее ловить пушного зверя, но дружина не может никого поймать.

Повернулся Вольга сударь Буслаевич[12] левым[13] зверем,Поскочил по сырой земли, по темну лесу,Заворачивал куниц, лисиц,И диких зверей, черных соболей. (Рыб. 38)

Затем точно так же происходит охота на птицу – Волх оборачивается исполинской Ногай-птицей – и ловля рыбы: Волх превращается в рыбу-щучину.

Заворачивал рыбу семжинку и белужинку,Щученьку и плотиченьку,Дорогую рыбку осетринку. (Рыб. 38)

После этого Волх собирается в поход на вражеское царство. Оно называется Турецким или Индейским (то есть Индийским), и эти названия явно поздние. Чтобы разведать планы царя Сантала (сильно искаженное слово «султан»), Волх оборачивается малой птицей-птащицей и летит подслушать его разговор с царицей: тот намерен идти в поход на святую Русь и взять девять городов; жена рассказывает Санталу свой вещий сон, сулящий поражение.

Узнав планы врага, Волх принимается вредить ему:

Он обвернулся горно́сталем[14],Бегал по по́двалам, по по́гребам,У тугих луков тетивки накусывал,У каленых стрел железцы повынимал,У того ружья ведь у огненногоКременья и шомполы повыдергал. (КД 6)И у оружей замочки повывертнел,В боченочках порох перезалил. (Рыб. 38)

Это сочетание древних луков с «огненными ружьями» показывает, как в былине могут уживаться следы культуры самых разных эпох. Важно, что между этими двумя записями – более ста лет и двух тысяч километров (сборник Кирши Данилова записан в 1742 году в уральском Невьянске, сборник Рыбникова – в 1860-е годы в Карелии), однако они выглядят как часть одного целого. Это значит, что такое «осовременивание» не является авторским домыслом кого-то из сказителей, более того – раз оно есть в уральском тексте, следовательно, утвердилось в былине задолго до прихода русских поселенцев на Урал. Что ж, огнестрельное оружие широко распространилось на Руси в XVI веке (отсюда, собственно, и термин «стрелец»), так что эта деталь былины, хоть и выбивается из древнерусского колорита, является тоже достаточно древней.

Возвращаемся к сюжету. Испортив оружие врага, Волх оборачивается волком и загрызает коней в конюшнях, после чего идет к дружине и превращает ее в муравьев, чтобы они проникли сквозь неприступные стены Индейского царства. Затем начинается страшная резня:

«Гой еси[15] вы, дружина хоробрая!Ходите по царству Индейскому,Рубите старого, малого,Не оставьте в царстве на семена,Оставьте только вы по выбору,Не много, не мало – семь тысячейДушечки красны девицы». (КД 6)

Женщины становятся рабынями:

Старушечки были по полушечке,А молодушечки по две полушечки,А красныя девушки по денежке. (Рыб. 38)

Волх убивает царя, женится на царице и щедро одаривает дружину оружием, конями и казной.

Как видим, сюжет очень сильно отличается от нам известных – и по степени мифологизации, и по тому, что в ней изображен чисто грабительской поход.

В. Я. Пропп считает былину древнейшей[16] – из-за того, что она переполнена мифологией. Но это не аргумент: как уже было сказано ранее, Пропп не учитывает вторичной мифологизации. Да, Волх – охотник, да, князь-оборотень с дружиной охотников – все это очень архаично, но про такую архаику мы читаем у того же Проппа в «Исторических корнях волшебной сказки», где он рассматривает русские сказки на фоне наиболее архаичных культур человечества[17]. То есть архаика доземледельческой культуры отлично сохранилась в русской сказке и могла в самое позднее время повлиять на былину. Аргумент в пользу влияния сказки – троекратная охота Волха (как мы знаем, утроение – чисто сказочный мотив)[18], причем в уральской версии ее нет. Как мы еще убедимся на страницах этой книги, уральские и сибирские записи былин часто сохраняют более древние формы сюжета и текста.

Чтобы доказать абсолютную, хронологическую древность былины о Волхе / Вольге, нам нужны совершенно другие аргументы. Самое интересное, что часть из них Пропп приводит, но не придает им значения.

Волх – единственный (!) в русском фольклоре князь с дружиной. Владимир Солнышко – образ более поздний, это фактически государь Московского царства (о чем многократно писали ученые)[19], да и дружины у него почти нет: в абсолютном большинстве сюжетов его богатыри действуют поодиночке. Волх же заботится о дружине; то, как щедро он ее одаривает, вызывает в памяти эпизод из «Повести временных лет», где дружина Игоря, мужа княгини Ольги, жалуется на отсутствие дорогого оружия и нарядов и требует от князя, чтобы он повел их собирать дань, то есть, по сути, примерно в такой же грабительский поход, разве что без тотальной резни. Волх все делает сам, чем поразительно напоминает другого князя – Владимира Мономаха (в своем знаменитом «Поучении» Мономах пишет: «Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя… и о соколах и о ястребах заботился»[20]). Пропп приводит цитату «дружина спит, так Волх не спит», которая идеально гармонирует с «Поучением»[21].

То есть при всей мифологизации Волх – это идеальный князь X–XII веков. И его охотничью магию гораздо интереснее рассматривать не в контексте доземледельческой эпохи, а на фоне того же «Поучения», в котором самое, пожалуй, известное место – рассказ Мономаха о его охотах. («Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал; вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул».) Доблесть на охоте – очень важная составляющая имиджа князя.

Также Пропп совершенно прав, напрямую сопоставляя текст былины и «Слова о полку Игореве». Волх, едва родившись, просит матушку не пеленать его, а одеть в доспех, в «Слове» читаем про бойцов, спеленутых под трубами, взлелеянных под мечами и вскормленных с острия копья. То есть перед нами общее место домонгольской словесности.

Еще Пропп упоминает имя матери Волха – Марфа, но не придает ему значения. А зря! Как доказано (подробнее в разделе о Добрыне), имя «Марфа» и подобные в былинах восходят к «Малфрид» – полному имени той, кого мы знаем как Малушу, мать Владимира Святославича. В былину о Волхе оно перешло явно из былины о Добрыне. Матери Волха вообще в этом смысле не повезло: сказители именуют ее тоже «Всеславьевной», как и ее сына.

И наконец, о Всеславе. Русская культура знает не так уж много князей-оборотней… говоря точнее, их ровно два. Один из них – былинный Волх Всеславьевич, другой – Всеслав Полоцкий в «Слове о полку Игореве», который «обернувшись волком, пересекал великому Хорсу путь», то есть рыскал в темноте, до восхода солнца[22]. Понятно, что в «Слове» – метафора, но совпадение имен героев настораживает. Не был ли изначально герой былины «волхом Всеславом»? Имя «Волх» однокоренное к слову «волшебство», означает чародея, каким является былинный герой и каким метафорически изображает автор «Слова» князя, сеющего усобицы по русской земле. Это сходство было подмечено учеными еще в XIX веке: «…былина о Волхе Всеславьевиче совпадает в некоторых чертах с древними сказаниями о князе Всеславе Полоцком, отразившимися в “Слове о полку Игореве”»[23]. Еще одну черту сходства дает нам «Повесть временных лет»: «…мать же родила его от волхвования. Когда мать родила его, на голове его оказалось язвено, и сказали волхвы матери его: “Это язвено навяжи на него, пусть носит его до смерти”, и носил его на себе Всеслав и до дня последнего своего, оттого и немилостив он был на кровопролитие»[24]. Загадочное слово «язвено» трактуется исследователями[25] как околоплодная оболочка, которая в народной традиции понимается как «другое тело», то есть способность к оборотничеству и иным магическим действиям. Эти идеи были развиты в реконструкцию полноценного мифа о князе-оборотне. Помимо «Повести временных лет», «Слова о полку Игореве» и былины о Волхе, в данную реконструкцию также вошли сербские сказания[26]. Не все ученые согласны с ней[27], но идея, несомненно, очень притягательна.

В любом случае, если и искать у былинного Волха исторический прототип, то быть им, вне сомнений, может только Всеслав. Это важно подчеркнуть потому, что самые первые исследователи и издатели былин отождествляли его с другим князем – вещим Олегом (а былину так и называли – «Олег Святославич», трактуя так вариант имени Волха – Вольга). Эту позицию решительно раскритиковал Пропп[28]: походы Олега на Царьград и Волха на Индию объединяет только захватнический характер, и еще меньше сходства в легендарной смерти Олега от змеи и рождении Волха от змея.

После описания жизни Всеслава мы по-новому смотрим на Волха. Как справедливо отмечает Пропп, царство, которое он захватывает, называют Индией, Золотой Ордой или Турецким, что говорит об утрате первоначального названия. А между прочим, в «Слове о полку Игореве» Всеслав «волком» добегал до Тьмутаракани (нынешней Тамани)! Тюркская Тьмутаракань – это действительно «царство Турецкое», так что соблазнительно было бы видеть в былине отражение реального похода полоцкого князя Всеслава Брячиславича… вот только на Тамань он не ходил (во всяком случае, летописных соответствий этому нет), поэтому придется остановиться на позиции Проппа, что изначальное название утрачено.

bannerbanner