Александра Арно.

Когда была война…



скачать книгу бесплатно


Вот и в эту ночь Андрей, выпросив у дежурной медсестры чистый листок бумаги, уселся за письменный стол в коридоре и придвинул поближе тусклую лампу. Ему хотелось рассказать Ульяне о Филимоне, и он в красках описал ей котёнка, рассказал, как защищал его от толстой медсестры – «будто Москва за спиной моей, а не Филимонка!» – и как полюбили его все остальные ребята. «Кормим всей палатой, – с улыбкой писал он. – Лёнька, мой однополчанин, даже пытался выпросить его у меня, так ему Филька понравился. Но я не уступил. Филя поедет со мной домой, к тебе».


Он поставил дату, дописал внизу: «люблю», свернул листок в треугольник и сунул в карман халата.


На следующий день приехала полевая почта. Андрей с новыми знакомыми позавтракали рисовой кашей с молоком в столовой и отправились на прогулку. Погода стояла просто чудесная – тёплая, безветренная. Кто-то играл в футбол в госпитальном парке. В коридоре у выхода к фойе бренчал на клавесине совсем ещё юный паренёк. Голова его была перемотана бинтом со следами высохшей запёкшейся крови, на молодом лице пробивалась жидкая бородёнка, а через всю щёку к виску тянулся длинный уродливый шрам. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос, перебирая пальцами клавиши.


Андрей прислушался.


– Потом они кидались камнями, – различил он. – Положили маску мне на лицо, сказали: «мальчик, только никому не говори». И забрали осла, куда-то увели и пустили на тушёнку.


– Что он говорит? – изумился Андрей. – Как будто в бреду.


Иван махнул рукой.


– Он всё от наркоза никак отойти не может, вторые сутки уж пошли. И контуженный ещё. Целыми днями тут бренчит на инструменте этом. – Он вытащил из кармана пачку папирос со спичками. – Может, с ума сошёл. Говорят, он из штрафбата, а там каких только страстей небось не насмотришься. У нас в деревне один так тоже сбрендил. Увидел, как его мамка мужика, что к ней приставал, вилами заколола, и всё, ту-ту. Тоже чушь всякую потом болтал.


В густой зелени листвы чирикали беззаботные птички. Андрей опустился на мраморную резную скамью и с наслаждением вдохнул чистый вечерний воздух. У ворот тарахтели заведёнными моторами две полуторки, курил с недовольной миной какой-то сержантик. А чуть поодаль, под сенью раскидистой молодой липы, весело наяривал на аккордеоне безногий мужичок. Костыли были аккуратно прислонены к стволу дерева.


Когда приехал почтальон, люди тут же столпились вокруг него. Почтальон перебирал тонкими пальцами фронтовые треугольнички, выкрикивая поочерёдно имена.


– Капитан Карташов, двадцать восьмая танковая дивизия! Есть такой?


Вперёд вылез какой-то сухощавый поджарый мужчина, и почтальон вручил его треугольник.


– Вот, держи письмецо, Карташов. Мичулин, восемьсот тридцать второй истребительный! Мичулин! – Он вытянул шею, оглядывая людей. – Ладно. Рунков, шестнадцатая мотострелковая!


– Помер он вчерась ночью, – пробасил высокий парень. – Похоронку уж отправили поди.


Почтальон смущённо кашлянул.

Андрей смотрел на его большую кожаную сумку, набитую письмами, и молился, чтобы и его фамилию произнесли. И только он подумал об этом, как почтальон выкрикнул:


– Лагин, тысяча сто седьмой стрелковый!


Сердце радостно подпрыгнуло, и Андрей протиснулся сквозь толпу. По лицу потянулась счастливая улыбка. Он выхватил письмо из рук почтальона и глянул на обратный адрес. От Ульяны!


Прижимая к себе заветный треугольник, Андрей вернулся на скамейку и дрожащими от волнения пальцами раскрыл его. «Наконец-то, наконец-то!» – ликующе пела душа.


«Здравствуй, Андрей, – сухо писала Ульяна. – Прости за долгое молчание, никак не доходили руки тебе написать. Все твои письма я получала. Длинно писать не буду, морочить тебе голову тоже. Я вышла замуж. Месяц назад. Пойми, что я просто устала тебя ждать. Мой муж – лётчик, сейчас по ранению находится в тылу. Мы любим друг друга и очень счастливы. Желаю тебе тоже найти своё счастье. И прости меня, если что».


И всё. Больше ни слова. Андрей скомкал листок в ладони, уставившись в одну точку, потом разгладил и снова перечитал сухие короткие строчки. Вышла замуж… за лётчика… Пока он подставлял себя по пули, пока рисковал каждый день своей жизнью, лелея в мечтах её образ, она крутила роман с каким-то лётчиком, а потом выскочила замуж. И даже не посчитала нужным сообщить ему об этом сразу.


Душу захлестнула горькая обида. Андрей бросил смятое письмо на землю и принялся яростно топтать его, будто это оно виновато в Ульяниной измене. Вот тебе, получай! Вот тебе!


– Что, девица бросила? – спросил кто-то.


Андрей вскинул голову. Щёки жгло огнём, в глазах плескалась яростная обида. Перед ним стоял тот самый безногий мужичок и, тяжело опираясь на костыль, держал двумя пальцами у губ обкусанную папироску.


– Нет, – сквозь зубы процедил Андрей и отвернулся. Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы кто-то знал о его личных неудачах.


– Да ладно, – добродушно усмехнулся мужичок. – Я ж не вчера родился, да и воюю не первый день. Так, как ты, себя ведут те, кому девица изменила.


Андрей вспыхнул и с вызовом посмотрел на него.


– А вам-то что?


– Ничего, – пожал он плечами, проковылял к скамейке и опустился рядом. – Сказать тебе одну вещь хочу. Девушка существо непостоянное, изменчивое. Был бы ты рядом, была б с тобой. Нет тебя – другого нашла. Такая у них натура, и обижаться тут не на что. – Он помолчал. – Меня самого жена бросила в сорок третьем. И я тоже переживал крепко, как ты. А потом понял, что не из-за чего переживать. Ворочаемся домой скоро, а там и других себе найдём.


– Других… – протянул Андрей и возмущённо воскликнул: – Других! Да не найду я больше такой! Одна она такая!


Мужичок снова усмехнулся и затянулся папиросой.


– Это в тебе кровь молодая бурлит. По молодости всегда кажется, что вот она – одна и навсегда. А потом на её место вторая приходит, третья, а ты даже не замечаешь, как забываешь ту самую, первую, которую клялся до смерти любить. – Он дружески похлопал Андрея по плечу и выставил вперёд ногу. – Видишь, одна нога у меня есть, а второй уже нет. Только эту потерю нельзя восполнить, нельзя новую ногу отрастить. А девиц ты ещё сотню отыщешь, сердечные раны, они, знаешь… имеют свойство затягиваться.


Андрей задумчиво глядел перед собой. Может, и прав этот мужик, да только саднит на душе невыносимо. Он поблагодарил собеседника кивком и заковылял к себе в палату. Ему не хотелось ни о чём думать, ни о чём вспоминать.


Филимон ждал его, свернувшись клубочком на подушке. Андрей погладил его, потянул за тоненькую лапку. Котёнок недовольно мяукнул, впился зубами в палец и, обхватив его, принялся пинать задними ногами. Нет у него теперь невесты, зато есть замечательный найдёныш Филимонка. Он вытащил из кармана написанное вчера письмо и порвал напополам, потом сложил обрывки и порвал ещё раз.


Дверь со скрипом отворилась, и в палату заглянула Люба.


– Лагин! – воскликнула она. – Ты тут! А я тебе подарочек принесла!


Она вошла, осторожно прикрыла за собой створку.


– Какой подарок? – полюбопытствовал Андрей.


Филимон подскочил, спрыгнул на пол и засеменил к Любиным ногам, потёрся о тонкие лодыжки. Люба лучезарно улыбнулась и, склонившись, погладила его по голове.


– Вот такой подарок. – Она вытащила из кармана медицинского халата ложку и присела на койку рядом с ним. – Смотри. Вчера трофеи притащили. Ну мне две ложки немецкие и дали. Я тебе решила одну подарить.


Андрей благодарно улыбнулся, принял подарок и спрятал в ящик тумбочки. Почему-то только сейчас он вдруг заметил, какая Люба милая: на круглом веснушчатом лице сверкали, как два драгоценных камня, широко распахнутые серые глаза, на пухлых щеках играли две очаровательные ямочки, а над ровной бровью красовалась маленькая, почти незаметная родинка. И тут Андрею в голову пришла поистине безумная идея.


Люба сконфуженно кашлянула, отвела глаза и поправила косынку на голове – ту самую, которой била его за Филимона.


– Ну чего ты так уставился-то, Лагин?


– Я? Ничего. Люб, я тут вот что подумал…


Он запнулся. На колени прыгнул Филимон и ткнулся носом ему в живот. Люба хихикнула, погладила его по блестящей шёрстке.


– Ну так что ты подумал?


Андрей глубоко вдохнул воздух, задержал в груди на несколько мгновений и сказал вместе с выдохом:


– Выходи за меня замуж!


В палате повисла пронзительная неловкая тишина. Люба пялилась на него во все глаза и молчала, а Андрей разволновался так, что сдавило горло. А что, если она откажет? Засмеётся?


– А ты чего это… – наконец заговорила она. – Контузило тебя что ли? Или жар?


Её прохладные пальцы легли ему на лоб. Андрей увернулся.


– Не контузило и не жар. Я серьёзно говорю. Пойдёшь замуж?


– Пойду, – ответила она.


Волнение опрокинулось на него новой волной, в ушах зашумело. Андрей нахмурился, потом улыбнулся, и уставился в красивые Любины глаза.


– Пойдёшь?


– Пойду, – твёрдо повторила она.


– Тогда… – Андрей поднял Филимона и поднёс к её лицу. – Придётся вместе с ним жить. И так согласна?


– И так согласна, – засмеялась Люба.


Через неделю командир расположившегося неподалёку пехотного полка, сам волнуясь, как первоклашка на линейке, расписал их и с торжественным поздравлением вручил свидетельство о браке.


– Я это… – кашлянул он и неловко поправил фуражку. – Первый раз расписываю молодожён! Волнительное дело, однако!


Андрей пробежал глазами по строчкам. Почему-то не верилось, что он теперь женат. Причём женат на медсестре из их полковой медсанчасти.


Но он ни капли не жалел о принятом решении. Чем дольше он смотрел на Любу, тем сильнее его душу захватывало невольное восхищение, и он поражался, как же мог не замечать эту девушку раньше. Нет, она не была красавицей, но обладала чем-то таким, что привлекало, тянуло, манило. Манило удивительной загадочностью, которая скрывалась в очаровательной, непосредственной простоте.


Люба была прелестной. Чудесной. Такой, каких тысячи, но всё же единственной. Восхитительной простушкой.


В тот же день они щёлкнули фото на память. Андрей попросил фотографа сделать два экземпляра, один из которых в тайне от молодой супруги отправил Ульяне. На обороте он специально указал не настоящую дату, а полугодичной давности, и коротко приписал: «Прости. Не решался тебе сказать. Но ты сама решила проблему».


Ему нисколько не было стыдно за свой поступок, ведь он действительно влюбился в Любу за ту короткую неделю, которую они считались женихом и невестой.


Ещё Андрей отправил письмо в Свердловск, матери. «Дорогая моя мамочка! – аккуратно вывел он трофейными чернилами на тетрадном листочке. – Я возвращаюсь домой с женой и котёнком!»


***

Поезд стучал колёсами, протяжно свистел и нёсся сквозь чёрную непроглядную тьму. Снопы паровозных искр стелились по покрытой мраком земле, путались в траве и гасли, царапали металлические бока эшелона. Мимо проносились бурно поросшие высокой травой косогоры, леса, поля, деревеньки, мелькали иногда вдали размазанные огни городов.


Андрей поднялся с расстеленной на соломе плащ-палатки и зашарил вокруг себя в темноте, ища фляжку с водой. Пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое. Кружка, – догадался Андрей.


– Ты чего не спишь? – спросил сзади сонный девичий голос.


– Попить встал, – шепнул Андрей. – Ты спи, спи.


Он наконец нашёл фляжку, впотьмах отвинтил пробку и глотнул прохладную свежую воду.


Уже четвёртые сутки они ехали на Восток. Домой. Им с Любой, как молодожёнам, позволили ехать в отдельном вагоне. Берлин пал, оставшиеся в живых немецкие генералы безоговорочно капитулировали, признав за русскими победу. В тот день, когда объявили об этом, Берлин ликовал. Не немцы – Красная Армия. Немцы наоборот в страхе попрятались по домам. Солдаты с громкими радостными воплями вовсю палили из автоматов и плясали прямо посреди заваленных обломками, разрушенных улиц. И Андрей с Любой радовались вместе со всеми – правда, в госпитале, а не в немецкой столице.


Но оставить свои подписи на Рейхстаге они всё же успели – после того, как Андрея, наконец, отпустили из госпиталя. Они с Любой до самой полуночи бродили по Берлину, взявшись за руки и счастливо улыбаясь друг другу. Филимон спокойно сидел за пазухой. Сперва его напугали выстрелы, он несколько раз пытался убежать, до крови царапая руки, а потом крепко уснул.


«Я люблю Любушку», – написал Андрей куском угля на мощной колонне у главного входа в святая святых уже несуществующего Третьего Рейха. Люба заливалась весёлым серебристым смехом за его спиной, потом отобрала уголёк и нацарапала чуть ниже: «А я люблю Андрея». Андрей подхватил её за талию.


– Душа моя! – воскликнул он. – Родная!


«Мы скоро вернёмся домой», – написали они, вместе держа уголёк.


И вот они едут домой. Германия давно осталась позади, и теперь перед ними раскинулась необъятная родина.


Андрей вернулся к жене, обнял её и крепко прижал к себе. Люба тихонько вздохнула, провела пальцами по его гладко выбритой щеке, звонко чмокнула в губы. Он ощущал её дыхание на своём лице, и сердце сладко-сладко сжималось. А ведь это Ульяну стоит благодарить за внезапно свалившееся ему на голову счастье! Если бы не она и её лётчик, он бы так и не заметил прекрасную девушку по имени Любовь рядом с собой.


– Дурак ты, Лагин, – тихо засмеялась Люба. – Улыбаешься чего-то сам себе. Я когда тебя впервые увидела, так сразу и подумала: дурак какой-то.


– Почему сразу дурак? – картинно надулся Андрей и, перевернувшись на спину, скрестил руки на груди. – Я не буду с тобой разговаривать, ты обзываешься!


– Вот потому и дурак. – Люба приподнялась на локте. – Но почему-то понравился ты мне тоже сразу.


– Это потому ты меня косынкой била? – засмеялся Андрей.


Откуда-то из темноты замяукал Филимон, и через секунду Андрей ощутил на своём животе его тонкие лапки. Он нагло прошёлся по нему, залез между ними с Любой и улёгся спать.


Фальшивка


1.


Александровка, Крым.

1941 год.


Дядя Стёпа курил. Курил противную, не успевшую как следует просохнуть махорку, и это жутко раздражало Катю – едким дымом провоняли все сени. Чего она уже только не пробовала делать: и выветривала избу всю ночь, и вывешивала на стены пахучие пряные травы, и разбрасывала цветы душицы по полу. Всё без толку. Тошнотворный запах намертво въелся в старые бревенчатые стены.


Несколько раз Катя пробовала уговорить дядю Стёпу не курить. Ну, или хотя бы курить на улице, во дворе. А ещё лучше – за забором, чтоб дым уж наверняка не долетал. Попервой дядя Стёпа соглашался, добросовестно выходил из избы и даже аккуратно тушил окурки в выделенной Катей пустой консервной банке, а потом всё возвращалось на круги своя. Не действовали ни уговоры, ни увещевания, ни угрозы спалить все его запасы махорки – стоило только дяде Стёпе опрокинуть в себя рюмаху-другую, как он забывал о своём обещании и снова поджигал скрученную из обрывка газетного листа самокрутку.


– Фу, дядь Стёп! – громко возмущалась Катя. – Ну хватит уже! Всё ж провоняло!


– А ты, Катюня, не нюхай, – простодушно отвечал дядя Стёпа, затягиваясь горьким дымом. – Выйди вон, воздухом подыши.


Бабушке, которая последнее время почти не вставала с койки, дым, по всей видимости, не досаждал. Хотя, она почти всегда спала – сказывался и возраст, и одолевающие со всех сторон болезни. Болело у бабушки всё, от пяток до макушки, но жаловалась она редко, только просила каждый день заваривать ей какие-то целебные травки. Их она сама и насобирала в поле, когда ещё имелись силы ходить.


Каждое утро начиналось одинаково: Катя наскоро умывалась в медном, почерневшем от времени тазике, заплетала густые золотистые волосы в толстую косу, заливала кипятком смесь травок, а потом принималась готовить кашу на завтрак. Пока настаивался бабушкин отвар, она успевала покормить кур, привязать коз на поле, подоить и выгнать пастись корову. А потом уже принималась кормить бабушку. Ела та мало, как цыплёнок, – клюнет и всё. Порой Кате приходилось уговаривать её съесть ещё хотя бы одну ложку.


Ну а потом начиналась обычная круговерть бесконечных дел. То забор подправить надо, то крышу подлатать, то черенок для вил вместо старого обстругать, то стойла вычистить, то натаскать воды да выстирать бельё. Катя с трудом управлялась с хозяйством в одиночку, и к вечеру сил, как правило, не оставалось даже на то, чтобы донести голову до подушки – так и засыпала сидя на лавке в сенях. Поэтому когда внезапно нагрянул дядя Стёпа, брат почившего отца, она несказанно обрадовалась. И всё было бы хорошо, если б не его поганая махорка.


Оказалось, что супруга дядю Стёпу недавно бросила и, по его словам, подалась с любовником куда-то на Урал. Жить одному ему было невмоготу, вот он и решил переехать к племяннице. Мужиком дядя был ответственным, работящим – такие в любом хозяйстве нужны, и Катя с облегчением переложила на его плечи большую часть изматывающей работы, с которой он справлялся на раз-два. Не прошло и двух месяцев, как прохудившаяся крыша в избе перестала течь, калитка в загоне больше не болталась на одной петле, а в нём самом появились новые деревянные поилки для скота. Теперь на Кате был только дом. Он справил уже не первый юбилей – кажется, его строил ещё Катин дедушка, но стоял всё так же крепко.


Она накинула на плечи пёстрый платок и вышла во двор. Солнце уже давно закатилось за горизонт, над головой высыпали бесчисленные звёзды, воздух казался плотным и тягучим, как кисель. Тёплый ветерок трепал нежные розовые цветочки вьюнка, что нахально оплёл штакетины забора. Катя чуть постояла у калитки, присела на скамейку и откинулась на спинку, глядя в бездонную черноту ночи перед собой.


– Что, Катеринка, скучаешь? – раздался вдруг над ухом голос.


– Ой! – испугалась Катя и, вскочив, обернулась. Сердце зашлось в бешеном ритме.


– Да не пужайся, дурёха, – добродушно засмеялся Женька Старцев, её сосед. – Я тебе плохого не сделаю.


– Что ж ты подкрадываешься-то, как тать?! Так и заикой на всю жизнь останусь!


– Не останешься. – Женя уселся на скамейку и закинул ногу на ногу. – Хорошо сегодня, да?


– Ага. Как и вчера. Как и позавчера. Лето ж.


Щёки горели, и Катя молча радовалась, что её скрывает темнота. Не хватало ещё, чтоб Женька догадался, что она к нему чувствует – стыда потом не оберёшься. К ней он относился по-дружески, как к однокласснице и соседке, а ухаживать предпочитал за Софьей Караваевой, кучерявой смешливой девчонкой года на три их младше. Катя ненавидела её всей душой, но поделать ничего не могла, только рыдала в подушку ночами да печально вздыхала, когда видела их вместе. В деревне поговаривали, что у них и свадьба скоро намечается, и сердце Кати рвалось на части от боли, когда она слышала эти слова. Свадьба… а она что же? За кого идти, если никто, кроме Жени, душе не мил? Не уживёшься ведь потом с нелюбимым. Так что лучше в девках и оставаться.


Женя протянул ей простенький букет полевых ромашек и васильков. Катя вспыхнула.


– Ты чего это?


Он печально вздохнул.


– Да ничего, Кать. Бери. Не пропадать же цветам.


Катя взяла букет и сунула в него нос. Пахли цветочки сладко, с едва заметной, чуть терпкой ноткой. Она прижала их к груди и искоса поглядела на Женю, но в темноте не смогла различить эмоций на его лице.


– Я же вижу, что случилось что у тебя.


Он снова вздохнул, помялся, хмыкнул и вдруг признался:


– Отказала мне Софушка-то.


– Что? – не поверила своим ушам Катя. – Как отказала?


– Ну вот так, взяла и отказала. Приходи, говорит, свататься на следующий год, а сейчас рано нам женихаться.


– Ого! – протянула Катя, не сумев сдержать радостной улыбки. – Вот же какая!


– Ну ничего, – продолжил Женя. – На следующий год опять пойду. Авось там уже не откажет, слово дала.


На крылечко вышел дядя Стёпа. В пальцах дрожал уголёк вездесущей самокрутки. Он неспеша спустился по ступеням, подошёл к ним и встал рядом, облокотившись о забор.


– Здравствуй, дядь Стёп. – Женя поднялся и протянул ему руку. – Как дела-то? Хорошо всё?


– Привет, – улыбнулся в ответ дядя Стёпа. – Да помаленьку, твоими молитвами. Чего пришёл-то? – Он весело подмигнул и кивком указал на цветы. – Никак, свататься? Букетик вон приволок.


– Да не, – отмахнулся Женя. – Как будто не знаете вы. С Софьей у меня отношения серьёзные.


Катя совсем сникла. Она пыталась делать вид, что ей совершенно всё равно, растерянно теребя нежные цветочные лепестки, но получалось это плохо. Впрочем, никто на неё не смотрел.


Дядя Стёпа снова затянулся и задрал голову к небу.


– Ух какое! Бездонное! Вот прямо так… и полетел бы.


Рассеянный свет луны струился по усыпанному звёздами небесному шёлку подобно сиянию тысяч свечей. Катя рывком встала со скамейки и грубо сунула букетик Жене.


– На. Забери. Не нужно мне.


И с этими словами решительно зашагала к крыльцу. Ею владела горькая обида разочарования. Ну не хочет, и ладно. Дурак, не понимает, как она его любит – да ни одна другая девка так любить не будет! Пусть женится на этой своей милой Софушке, Катя как-нибудь переживёт. А потом, когда он всё равно придёт к ней, выгонит с порога. И бранных слов наговорит. Обязательно. Ну а в том, что он точно придёт, она отчего-то ничуть не сомневалась.


На следующий вечер Катя вдруг неожиданно для самой себя собралась гулять. Бабушка есть, как обычно, отказалась, и теперь крепко спала, укрытая одеялом до подбородка. Дядя Стёпа чинил расшатавшуюся табуретку. Катя завила свои длинные локоны и собрала их в красивую причёску, надела на шею яшмовые бусы, что остались от мамы, и лучшее из всех имеющихся у неё платьев – в крупную серую клетку, с глухим кружевным воротничком на пуговицах. На плечи накинула белый ажурный платок, а потом ещё добрых полчаса крутилась у зеркала, придирчиво оглядывая себя со всех сторон.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное