Ягиня из Бухгалтерии

Ягиня из Бухгалтерии

Глава 1. Мир исчез.

Пробуждение в мире, где звука нет

Каждый хоть раз мечтал проснуться единственным человеком на планете. Исчезнуть из этого мира, чтобы жить в своё удовольствие. Ходить по магазинам, брать всё, что душе угодно, не ловя на себе косых взглядов. Засыпать в роскошном люксе под аккомпанемент заката. Встречать рассвет в запрещенных красивых местах. И чтобы за это ничего не было – ни платы, ни расплаты.

А в один прекрасный июльский день мне нужно было просто продлить медицинскую книжку. Встать в пять, ехать на другой конец города. Под любимый плейлист я неспешно шла до остановки. Солнце уже припекало, утренняя дрема ещё не отпустила. Ожидая автобус и листая новую книгу на телефоне, я даже не обратила внимания на необычную тишину. Прислонилась головой к прохладному стеклу остановки – и провалилась в сон.

Меня разбудил звук упавшего телефона. Подняла его, взглянула на экран – и сердце ёкнуло. Было 15:30. Автобуса не было. На улице – тоже никого. Совсем. Тишина стояла густая, абсолютная, будто весь мир… проспал.

Посидев на остановке и обдумав ситуацию, я решила, что, наверное, дорогу перекрыли для ремонта. Нужно было подняться выше. Пройдя две остановки, я поняла – людей нет.

Я шла по дождь проспекту. У тротуара лежали опрокинутые велосипеды, у ларьков были распахнуты дверцы. Я свернула к рынку. Под навесами стояли прилавки, полные овощей и товаров. Мерно гудели холодильники, но не было ни продавцов, ни покупателей. Во всей этой странной, замершей нормальности было что-то невыносимое.

На детской площадке сиротливо валялась игрушечная машинка, а рядом стояла пустая коляска, раскачиваемая порывами ветра.

Я почти вышла на центральную площадь, надеясь увидеть там хоть кого-то. Но площадь была пуста. Совершенно. Тишина навалилась тяжёлой, физической массой. Волосы на затылке медленно поднялись, а в ушах застучала кровь. Рациональные объяснения рассыпались в прах. Остался только леденящий вопрос, застрявший в горле: что могло случиться, чтобы в одно мгновение исчезли все люди, кроме меня?

Подойдя к первому же магазину, она взяла велосипед, прислонённый к стене. Не раздумывая, вскочила в седло – нужно было быстрее добраться до большого торгового комплекса. Может, там люди? Может, оттуда шла эвакуация, а я проспала?

Тяжёлые стеклянные двери «Гринвича» не были закрыты. Они застыли в неестественном, приоткрытом положении, будто люди выбегали второпях. Она прошла все этажи, от яруса парковки до крыши с пустыми кафе. Её шаги гулко отдавались под высокими сводами, а в ответ звучала только навязчивая мелодия из динамиков и шипение не выключенных кофемашин.

Никого. Ни единой души.

Всё её напряжение, весь сжатый в комок страх нашёл выход. Она опустилась на холодную лавочку в центре атриума, уставившись в огромную пустоту вокруг, и заплакала. А потом засмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, переходя в истерический, надрывный хохот, от которого в пустом зале поднималось жуткое эхо. Она смеялась до слёз, до боли в животе, до полной потери голоса – смеялась над абсурдом этого мира и своим беспомощным одиночеством в нём.

Поперхнувшись этим надрывным смехом, она встала. Нужно было взять себя в руки. В продуктовом отделе она взяла первую попавшуюся бутылку воды, отпила несколько глотков, чувствуя, как холодная влага успокаивает разрываемое горло и немного проясняет сознание.

Она прошлась по комплексу ещё раз, но теперь её взгляд был цепким и практичным. В отделе туристического снаряжения она нашла самый большой рюкзак и начала методично складывать в него самое важное: консервы, сублимированные продукты в вакуумных упаковках, пакетики с быстрыми супами. Мысли заработали с холодной, почти механической ясностью: «Сначала еда. Потом безопасность. Потом план».

Со своей ношей она спустилась на парковку. Теперь ей был нужен транспорт. Удобный, быстрый и простой в управлении. Она обошла несколько машин, ключи торчали в замках зажигания некоторых из них. Потом взгляд упал на ряд мотоциклов – они казались воплощением скорости и свободы в этом застывшем мире. Но она не умела управлять ни ими, ни даже скутером. Реальность вновь нанесла удар: её старый мир с его умениями и ограничениями всё ещё существовал, привязывая её к себе.

Она вернулась в торговый комплекс. В магазинах одежды её выбор был прагматичен: удобные мужские берцы на толстой подошве, тёплая куртка-авиатор. Найти куртку своего размера в мужском отделе оказалось почти невозможным – пришлось довольствоваться чужой, слишком просторной, пахнущей незнакомым одеколоном. Она поймала себя на мысли, что впервые за день не чувствовала чужого взгляда, примеряя вещи прямо в зале.

Выйдя на улицу, она подошла к своему велосипеду. Установила рюкзак на багажник, затянула ремни. Положила ладонь на холодный руль и с странной нежностью подумала: «Да. С тобой я надолго. Ты – единственное, что у меня сейчас есть». В этой мысли не было радости, только тяжёлое, но твёрдое принятие.

Домой она вернулась ещё до заката, наглухо заперла дверь и, не раздеваясь, рухнула в сон. Перед самым отключением сознания мелькнула единственная ясная мысль: «Сколько ещё продержатся электричество, вода и прочие блага цивилизации, работающие теперь лишь для меня одной?»

Утро пришло вместе с непривычной, оглушительной тишиной. Но свет в лампе горел. Электричество было. Она машинально зарядила телефон и, почти не надеясь, проверила сеть. К её изумлению, интернет работал. Мир умер, а его цифровая нервная система всё ещё пульсировала, транслируя новости недельной давности, обновляя ленты социальных сетей, где время застыло на последних постах.

Это открытие дало ложное ощущение цели. Найдя в сети карты бомбоубежищ и схемы метро, она решила их проверить. Все. До одного. Это стало её миссией на ближайшие недели.

Прошло два месяца. За это время она привыкла к одиночеству так, как привыкают к хронической боли, – не замечая его, пока не сделаешь резкое движение. Город вокруг не изменился, и в этом крылась главная странность. Уже через неделю она поняла: продукты в магазинах не портятся. Молоко в пакетах оставалось свежим, хлеб на полках не черствел, фрукты не гнили. Товары восполнялись, словно по волшебству, а мусор исчезал. Всё было, кроме одного – живых существ. Ни людей, ни собак, ни птиц, ни даже мух или пауков. Она была единственным живым существом в этом идеальном, застывшем, немом музее под названием «Земля».

Нашу героиню звали Алия Назарова. Девушка самой обыкновенной, даже сероватой внешности: рост 165 сантиметров, худощавое, кто-то сказал бы – хрупкое телосложение. Русые волосы, глаза неопределённого серо-голубого оттенка, аккуратный нос и пухлые губы, которые она редко расплывала в улыбке. Вся её жизнь до этого момента была выдержана в пастельных, приглушённых тонах. Детство окрасила двойная утрата: мать умерла скоропостижно от остановки сердца прямо на рабочем месте, а собственный отец вскоре написал отказ и отвёл девочку в детский дом.

Она научилась быть незаметной, тихой, необременительной. В школе училась чуть выше среднего, потом получила практичную специальность бухгалтера. Отношения казались ей сложным и ненужным квестом. По вечерам она предпочитала уединение с книгой шумным тусовкам. Её мир был небольшим, предсказуемым и безопасным в своей скучности.

Ирония судьбы была теперь абсолютной. Та, чьей главной мечтой было исчезнуть и жить в своё удовольствие в одиночестве, получила это сполна. Но наслаждения не было. Была лишь оглушительная тишина и абсолютная свобода, от которой сводило живот. Вся её прежняя, серая жизнь теперь казалась невероятно яркой и тёплой в воспоминаниях – в ней были пусть чужие, но голоса, пусть формальные, но взгляды, пусть случайные, но прикосновения толпы в транспорте. Теперь же она была не просто одна. Она стала единственной точкой сознания в безжизненной вселенной, и этот факт давил тяжелее любого гравитационного поля.

Шёл её четвёртый месяц в одиночестве. Рутина проверки пустых мест сменилась новым, леденящим наблюдением. Город начал меняться.

Глава 2 .Город нового и город прошлого.

Сначала она не верила своим глазам. Но, методично объезжая районы, она стала фиксировать перемены на карте из библиотеки. Новые жилые комплексы стирались, как карандашный набросок ластиком, а на их месте проступали контуры домов дореволюционной постройки. Один квартал в центре уже полностью преобразился: исчезли стекло и бетон, вернулись ажурная лепнина, чугунные решётки и вывески с дореформенной орфографией. Екатеринбург постепенно сбрасывал с себя XX и XXI века, словно ненужные слои.

Вечером, возвращаясь в свою квартиру, она с ужасом осознала, что и её улица изменилась до неузнаваемости. Знакомых панелек не было. А когда она подъехала к своему дому, сердце упало: исчезла современная отделка, пластиковые окна, домофон. Перед ней стоял старый особняк с высокими окнами и массивной дверью в парадной.

Словно во сне, она поднялась по знакомой, но теперь иной лестнице. Дверь её квартиры не была заперта. Она вошла внутрь.

«Европейский ремонт» исчез. Вместо него были высокие потолки с лепными розетками, стены, обитые тканью, массивные шкафы из тёмного дерева, тусклое зеркало в резной раме. В воздухе висели запахи старой пыли, воска и чего-то неуловимо чужого. Её прошлая жизнь, её крошечное убежище в этом мире – было стёрто. Теперь у неё не было даже своего угла. Она оказалась пленницей в стремительно стареющем городе.

Она заперла дверь на массивный железный засов, который теперь был здесь вместо современного замка. Механизм щёлкнул с тяжёлым, окончательным звуком. Пройдя в комнату, Алия рухнула на диван с жёсткой спинкой и разрыдалась. Она плакала от бессилия, от страха перед этим наступающим прошлым, от утраты последнего оплота своей реальности. Слёзы лились до тех пор, пока не наступило полное изнеможение, и она провалилась в беспокойный, тяжёлый сон.

Её разбудил шум.

Не тишина, а настоящий, настойчивый шум за окном. Стук. Скребущий звук когтей по дереву. Алия открыла глаза. В окно её второго этажа, в первые лучи рассвета, ломился чёрный кот. Не просто кот – огромный, с угольно-чёрной лоснящейся шерстью, острыми кисточками на высоких ушах и невероятно пушистым хвостом, как у белки. Он с деловым видом стучал лапой по старой деревянной раме.

Это был кот породы мейн-кун, существо из её прежней, забытой жизни, невозможное здесь и сейчас.

Лия замерла, не веря своим глазам. Она смотрела в рассветное окно, а в нём – на чёрного кота с глазами цвета жидкого золота и утреннего неба. Их взгляды встретились.

– Чего уставилась? – раздался низкий, слегка хрипловатый голос, полный явного недовольства. – Открывай, говорю. Промок я тут, сквозняки эти ваши…

Дрожа, она опустила ноги с дивана и, словно во сне, подошла к окну, отодвинув тяжёлый засов.

Кот впрыгнул внутрь, как чёрная тень, и швырнул себя на диван. Уселся он не как животное, а как человек, до предела уставший за долгий день – развалившись, вытянув лапы.

– Ну что, домечталась, дурында? – проговорил он вполголоса, и в его тоне не было и тени шутки. – Кто загадывает желания в летнюю ночь, на двадцать первое июня? Эх, знала бы твоя матушка… Ох, бедная Ада. Следили, следили за тобой, и вот – не уследили.

– А… вы… ты… Что? Кто?.. – только и смогла вылепетать Алия, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Кот, к её изумлению, грациозно склонил голову в неглубоком поклоне, как истинный гусар, и провёл лапой по усам.

– Я – Ивс. А ты, дурында, загадала в ту ночь. Ага. Загадала от всей души – и вот тебе, расхлебывай. Мне теперь. Пришлось время откатывать, чтобы ты совсем не пропала. Мир-то тебя выставил за ворота. За твою… враждебность к нему.

Ивс, не обращая внимания на её смятение, продолжал ворчать, будто разглагольствуя перед нерадивым подчинённым:

– Вот если бы не господа летние месяцы, со своей силой да долготой дней… Ты, глупая, могла бы и вовсе испариться, как роса на солнце. Так что скажи спасибо роду своему – твоя прапрапрабабушка нас, бывало, в баньке парила, спать укладывала да блинами с пирогами кормила. Долги, понимаешь ли, вещь обоюдная.

– Я… – Алия заикалась, как провинившаяся первоклассница перед грозным директором. Её мозг отказывался складывать эти обрывки в целостную картину. – А кто она, моя прабабушка? И вы… кто? И что вообще происходит?..

Вопросы, накопившиеся за месяцы одиночества, вырвались наружу и разбились о каменную стену непонимания. От этой беспомощности, от давления неведомого прошлого и абсолютного бессилия в настоящем внутри что-то надломилось. Алия сползла на пол, села на корточки и обхватила руками свои колени в поношенных серых джинсах. Глухие, бесшумные рыдания сотрясали её худое тело. Она плакала не просто от страха, а от краха всего, что она считала реальностью.

Ивс на мгновение смолк, его золотые глаза сузились. Он, кажется, впервые рассмотрел не просто «дурынду», а глубокую, живую боль на её лице.

– Ты чего разрыдалась-то? – спросил он, и в его ворчании появилась едва уловимая трещинка. – Отец-то тебе ничего не рассказывал, что ли? Матушки твоей не стало, я знаю… но отец…

– Нет у меня отца! – вырвалось у Алии сквозь слёзы, горько и резко. – Он… он сдал меня. В детский дом. Как вещь.

Она снова сжалась в комок, и её рыдания стали тише, но оттого только безнадёжнее. Это была давняя, выжженная в душе пустота, до которой теперь дотронулись.

Ивс замер. Его пышные усы дёрнулись.

– М-да… – протянул он наконец, и в его голосе прозвучала тяжесть, неподъёмная для кошачьих интонаций. – Дела… Говорили же ей, Аде, не обольщаться людьми. Не слушала. – Он прикрыл глаза, будто вызвав из памяти давний образ. – Эх, помню, вот как сейчас… Как она радовалась, когда её на практику в Теневой Мир направили. В четвёртый сектор. Лучшая на всём курсе была, блестящая… А потом встретила него.

Ивс спрыгнул с дивана с неожиданной для его размеров лёгкостью. Он подошёл к сжавшейся фигурке, потёрся макушкой о её опущенную голову, а затем обнял её за плечи одной мощной, пушистой лапой, слегка похлопывая.

– Ну, ну, девочка… – запричитал он, и его ворчливый голос смягчился, стал бархатистым и тёплым. – Ну, ну… Тоже мне, кикимора болотная нашлась. Ты же Яги. Тебе воду-то лить не пристало.

Он аккуратно, подушечкой лапы, вытер слёзы с её опухших щёк. Его чёрная шерсть была невероятно мягкой и впитывала влагу, как шёлк.

Алия подняла на него глаза – глаза обиженного на весь мир ребёнка, в которых смешались боль, непонимание и крошечная искорка надежды на это странное утешение.

– Какая Яги?.. – всхлипнула она, не в силах понять намёк. – Кто такая Яги?

Ивс отстранился, и в его золотых глазах вспыхнул смешливый, таинственный прищур, полный знания, которое он не спешил раскрывать полностью.

– Той самой Яги, – многозначительно сказал он, и эти слова повисли в воздухе старой квартиры, словно заклинание.

Глава 3 .Чай и печенье.

Ивс подошёл к плите и, ловко повернув лапой ручку, чиркнул когтем о коллектор, зажёг газ. Взяв двумя лапами за спинку, он подкатил стул к раковине, встал на него и потянулся к верхнему шкафчику.

– Где-то у меня тут был чайник…

Алия, всё ещё сидевшая на полу, вытерла лицо рукавом свитера. Движения её были медленными, механическими, будто каждый мускул сопротивлялся. Она поднялась.

– Я достану.

Открыв шкаф, она увидела аккуратную стопку из пяти чашек с блюдцами, несколько тарелок и эмалированный чайник с жизнерадостным, почти издевательским в этой ситуации рисунком – красные мухоморы в траве. Мир поддерживал уют апокалипсиса до абсурда. Она молча подала чайник коту.

Ивс, кивнув, налил воду и по-хозяйски расставил на столе две крупные кружки с потускневшей от времени надписью «Сочи-2014». Из банки с надписью «Чай» на магните он достал два пакетика «Greenfield» и уронил их в кружки. Весь этот ритуал был до боли обыденным, и от этого реальность расходилась ещё больше, как треснувшее стекло.

Алия смотрела на это с тихим, ледяным недоумением. Её бухгалтерский ум, привыкший всё систематизировать, бился о парадокс: магический кот, конец света и… олимпийская символика на фарфоре.

– Щас чаю попьём, – проворчал Ивс, усаживаясь на стул и подгибая под себя хвост, – и ты малость успокоишься. На пустой желудок и с пустой головой никакие прозрения не лезут.

Он потянулся к холодильнику (дверца открылась с лёгким щелчком) и поставил на стол стеклянную креманку с вишнёвым вареньем, а затем – жестяную коробку печенья «К чаю» с узнаваемым узором из голубых цветов.

У Алии перехватило дыхание. Такие коробки мама привозила с каких-то совещаний, командировок. Они стояли на верхней полке, и Аде надо было вставать на табуретку, чтобы достать их к приходу гостей. Запах ванили и крахмала, звук отдираемой жестяной крышки… Память ударила, острая и беззащитная.

– Откуда это? – её голос прозвучал сипло.

Ивс, наливая кипяток в кружки, взглянул на коробку, затем на неё. В его разноцветных глазах мелькнуло что-то сложное – не то сожаление, не то понимание.

– Мир откатывается, девочка. Не только камни и брёвна вспоминают старые формы. Вещи… они тоже помнят. Особенно те, что были частью чьей-то жизни. Частью твоей жизни. – Он аккуратно подвинул коробку к ней. – Он, можно сказать, выплёскивает на берег обломки твоего прошлого. Как намёк.

– Намёк? – Алия машинально открыла крышку. Тот самый запах.

– На то, что исправлять нужно не в книгах и свитках, – Ивс сделал медленный, осмысленный глоток чая, – а здесь. – Он ткнул пушистой лапой в сторону её груди, где должно было быть сердце. – Твоя «враждебность к миру» – это стена. И пока ты её не разберёшь по кирпичику, никакая магия не сработает. Ты можешь вернуть всех, но если внутри останешься той же Алей, которая хочет исчезнуть… баланс не сойдётся. Повторится. Только хуже.

Он говорил не как маг или чиновник, а как уставший подрядчик, объясняющий клиенту фундаментальный изъян в проекте. И в этой будничности была страшная правда.

Алия взяла печенье. Оно хрустнуло так же, как тогда. Она отломила кусочек, но есть не стала. Просто смотрела на него.

– Что мне делать, Ивс? – спросила она тихо, уже без истерики, с новой, пугающей пустотой внутри. – Я не знаю, как… ломать стену. Я её не строилa. Она сама выросла.

Кот отпил чаю, прищурился.

– Для начала – выпей чай. Он остывает. А потом… потом начнём с малого. С бухгалтерии. Ты же в ней сильна. Мы составим баланс. Актив – это то, что мир тебе дал. Пусть и через пень-колоду. Пассив – твои претензии к нему. А потом посмотрим, что можно списать, а что – нет. И что нужно вернуть. – В его голосе снова зазвучал знакомый, почти бюрократический тон. Но теперь Алия понимала: это его способ дать ей опору. Систему. То, в чём она могла ориентироваться, пока почва уходила из-под ног.

Она кивнула. Медленно поднесла кружку к губам. Чай был горячим, сладким и на удивление обычным. Как глоток якоря в море безумия. Первый практический урок, видимо, начинался прямо здесь, за кухонным столом, под присмотром чёрного кота и призраков из жестяной коробки.

Беседа длилась пару часов. За окном, за стёклами, которые теперь казались экраном в иной мир, шло время, ускоренное и призрачное. Солнце совершало немыслимую дугу по небу, отбрасывая длинные, потом короткие, потом снова длинные тени. Шумели стайки птиц, которых уже не было. Шуршал ветер в кронах деревьев, то современных, то вдруг становившихся более корявыми, дикими. По улице мелькали фигуры людей в одежде разных эпох, катились экипажи, проносились силуэты старых автомобилей – мираж воспоминаний мира, его обратный отсчёт.

Алия говорила. Голос её сначала был робким, потом, по мере того как Ивс молча слушал, лишь изредка попивая чай, – набирал силу, становился ровным, почти отчётным. Она рассказывала о шестилетней девочке на скамейке у чужого казённого здания, о письме в руке, о спине отца, удаляющейся навсегда. О длинных коридорах детского дома, где главным правилом было не высовываться. О том, как это правило стало её вторым «я». Она говорила о пустой квартире, о работе с цифрами, которые не предают. Об одиночестве, которое не было мучительным – оно было просто фоном, серым, как её свитера. Ни любимого, ни подруг. Никого.

Ивс слушал, положив хвост на лапы. Его разноцветные глаза, обычно полные сарказма или усталой деловитости, сейчас смотрели с немой печалью и древней, знающей скорбью. Он не перебивал, не утешал пустыми словами. Он просто был там, принимая эту исповедь как необходимый документ, факт для дела.

Алия, сидя на диване, пила уже остывший чай и ела печенье. Оно было до боли родным. И она заметила странность: как только она брала одно из жестяной коробки, на его месте тут же, без шума, появлялось новое. Мир не просто поддерживал инфраструктуру – он потакал её тоске, материализуя крошки прошлого.

Когда рассказ иссяк, воцарилась тишина, наполненная лишь звуками заоконного карнавала ушедших эпох.

Ивс отхлебнул последний глоток, аккуратно поставил кружку.

– Посиди тут, деточка. Сейчас вернусь.

Он по-хозяйски отодвинул свою посуду, спрыгнул со стула и неспешной, величественной походкой направился вглубь квартиры, в коридор. Алия слышала, как скрипнула дверца старого платяного шкафа, послышалось ворчание и шуршание. Через мгновение Ивс появился в дверном проёме, таща за собой что-то огромное и явно неподъёмное для кота.

Это была Книга.

Он тянул её по коридору, упираясь лапами в пол, с видимым усилием. Кожаный переплёт, потертый до бархатистости, скрипел по линолеуму.

– Подыми-ка, деточка, – выдохнул Ивс, подтащив фолиант к дивану.

Алия наклонилась. Книга была не просто тяжелой – она обладала весом, который казался не только физическим. Она пахла стариной, пылью, сухими травами и чем-то ещё, сладковатым и зловещим, вроде старой церковной ладаницы. Золотое тиснение на обложке почти стерлось, но буквы угадывались: затейливая вязь, старославянская. «Сказз». Не «сказки», а именно «сказз» – с твердым знаком на конце, словно это не жанр, а название, фирма или приговор.

Алия с усилием подняла том и положила его на стол. Пыль золотым облачком взметнулась в луче заходящего (или восходящего?) солнца.

Ивс, отряхнув лапу, смотрел на неё внимательно.

– Посиди. И почитай. Тут всё, что надо знать для начала. Основания. Аксиомы. И главное – предупреждения. – Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он прислушивался к чему-то за пределами квартиры. – А я пойду до… ну, потом скажу. И одежду принесу. Ту, что подойдёт.

– Одежду? – переспросила Алия, всё ещё не сводя глаз с таинственного тома.

– Да уж, – Ивс фыркнул, и в его голосе вернулась привычная едкая нотка. – В серых джинсах и свитере в прошлое не пустят. Да и защищать они тебя не будут. Тут нужен… соответствующий дресс-код. Правила теневого протокола.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в коридоре. Слышно было, как щёлкнул замок на входной двери, а потом – абсолютная тишина. Даже за окном картинка будто замерла на мгновение.

Алия осталась одна наедине с Книгой. Она медленно, почти с благоговением, провела пальцами по коже переплёта. Он отозвался лёгким, едва слышным теплом, будто живой. Она взялась за массивную металлическую застёжку в виде сплетённых змей (или корней?) и нажала. Застёжка отщёлкнулась с тихим, удовлетворённым звуком.

Страницы были не бумажными, а тончайшим, прочным пергаментом. И первое, что она увидела, когда открыла книгу, был не текст, а рисунок. Изящный, выполненный тушью и подкрашенный акварелью, он изображал высокую, худую женщину в длинном, узорчатом сарафане. Женщина стояла на пороге избушки на курьих ножках, одной рукой опираясь на костяной посох, а другой – придерживая на плече сидящего там чёрного кота с умными, разноцветными глазами. Под рисунком убористым, но четким почерком было выведено: «Агафья Степановна, по прозванию Ягиня. Страж межмирьья. Лето от Сотворения 7421-е».

Глава 4. Прабабушка.