Стеша и Боня: История одной печати

— А когда? — Стеша приподняла бровь, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— Когда выпью чай, — Артель усмехнулся, и в его усмешке впервые за всё это время не было горечи. Только усталость и странная лёгкость. — Тогда и решим. После чая любые вопросы кажутся проще.

Ларе хмыкнула и пододвинула ему чашку с дымящимся напитком. Птица на спинке её стула расправила крылья, сверкнула глазами в сторону Ласета и отвернулась с гордым, почти оскорблённым видом.

За окном фиолетовая луна всё ещё висела в небе, но уже бледнела, уступая место утру Изнанки — миру, который жил по своим, непонятным для Стеши законам.

А за столом начинался новый день. Со ссорами фамильяров, горячим чаем и историей о драконах, которую предстояло рассказать от начала до конца.

Трапеза прошла в дружеской, почти семейной обстановке.

Бонифаций умудрился занять сразу два стула и половину стола, развалившись с таким видом, будто это его личная резиденция, а все остальные — его подданные. Ласет, наконец, перестал шипеть на птицу и мирно свернулся кольцом на коленях Артеля, время от времени высовывая раздвоенный язык, чтобы проверить запах блинов — его любимое лакомство, которое ему редко перепадало в прошлой жизни. Птицы-фамильяры, устав от утренней перепалки, чинно сидели на спинках стульев и делали вид, что снисходительно наблюдают за происходящим, словно королевы на балу.

Стеша доедала последний блин с мёдом и чувствовала, как тепло разливается по телу — не только от пищи, но и от этого странного, чужого, такого манящего уюта. Она почти забыла, что её родной дом теперь далеко, что её прежняя жизнь осталась там, за гранью, и это — чей-то другой мир, который она только начала узнавать. Ей было и страшно, и одновременно спокойно.

— Ну что, наелась? — Бонифаций приоткрыл один глаз, глядя на неё с высоты своего кошачьего величия. — А то сейчас начнётся самая скучная часть дня. Часть, где нужно не есть, а думать.

— Уроки не скучные, — сухо заметил Баре, поднимаясь из-за стола. — Уроки — это основа основ. Это то, что отличает разумное существо от дикого зверя. Иначе вы останетесь такими же невеждами, как те рыцари, что охотились на драконов.

Ларе фыркнула, пряча улыбку в чашке. Она любила слушать, как брат читает нотации.

Баре и Ларе быстро привели стол в порядок. Тарелки с остатками еды исчезли с лёгким хлопком, чашки испарились в воздухе, оставив лишь аромат, а на их месте появились учебные материалы. Свитки из тонкой, почти прозрачной бумаги, книги в кожаных переплётах с золотым тиснением, которые пахли столетиями, и какие-то странные приборы из стекла и меди, вращающиеся и переливающиеся внутренним светом.

И главное — большая, массивная грифельная доска на высокой деревянной треноге, которая, казалось, была старше самого дома.

Баре взял мел — белый, как первый снег, — и встал перед доской с видом заправского профессора из старейшей академии. Он даже поправил невидимые очки, отчего Ларе прыснула в кулак, но тут же взяла себя в руки, понимая серьёзность момента.

— Итак, — Баре постучал мелом по доске, привлекая внимание. — Начнём с самого начала. С того, что было до нас. До домов, до лесов, до самой памяти.

Он уверенно нарисовал ровный, идеальный круг.

— Когда-то ваш мир, Стеша, и ваш мир, Артель, — он обвёл взглядом обоих, — были единым целым. Одним большим миром, в котором магия была так же естественна, как дыхание, а люди и драконы ходили по одной земле.

Рядом, чуть правее, появился второй круг — точная копия первого. Баре нарисовал его фиолетовым мелом, который, касаясь доски, засветился мягким, ровным, почти живым светом. Свет был глубоким, как ночное небо, и казалось, что в нём можно утонуть.

— Потом начались распри, — продолжил он, и голос его стал глубже, печальнее. — Охота. Люди, особенно ваши рыцари, — Баре скривился, и его идеальное лицо исказила такая гримаса отвращения, будто он попробовал лимон, смешанный с пеплом, — охотились на магических существ. На драконов. Они убивали тех, кто был сильнее, или тех, кто просто не успел сбежать. Они не разбирали, кто прав, кто виноват.

— Рыцари всегда славились этим, — вставила Ларе с лёгкой горечью. — Особенно те, кто носил красные плащи и верил, что убийство дракона делает их святыми. Они гордились этим. Это был их культ.

Баре молча кивнул, соглашаясь с сестрой. Затем он медленно провёл рукой по воздуху, и между кругами на доске появилась пунктирная линия.

— Тогда четыре самых старых дракона приняли решение. Самые мудрые. Самые сильные. Те, кто помнил рождение мира и видел его первые рассветы, — он постучал пальцем по пустоте между кругами. — Они разделили мир на две части, чтобы спасти его. Чтобы дать ему шанс.

Он постучал по белому кругу мелом.

— Лицевая сторона. Ваш мир, Стеша. Здесь остались люди без магии. Люди, которые забыли о драконах, о духах, о том, что мир когда-то был другим. Здесь время течёт линейно, как река, законы физики — железны и неумолимы, а чудеса считаются выдумками для детей. Этот мир стал твёрдым и предсказуемым.

Потом он коснулся фиолетового круга.

— Изнанка. Мир магических существ. Духи, фамильяры, ведьмы, древние роды. Те люди, что не забыли свою кровь и свою силу, — он обвёл взглядом Артеля. — Здесь время течёт иначе, оно петляет и может остановиться. Здесь чудеса — обыденность, а законы реальности — лишь предложения, которые можно переписать.

Он провёл пальцем по пунктирной линии между кругами.

— Граница. Тонкая, но прочная, как паутина. Пока драконы живы, миры существуют рядом, но раздельно. Гармонично. Когда-то были порталы, мосты между мирами, но их запечатали, чтобы никто не нарушал покой, — он сделал паузу, глядя на Стешу и Артеля по очереди. В его глазах застыл вопрос.

— Что случится, если один из драконов умрёт? — спросила Стеша, и голос её прозвучал гораздо тише, чем она хотела. Она почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Баре замер. Мел застыл в его пальцах, и в воздухе повисла тягучая, почти осязаемая тишина.

— Неизвестно, — ответил он честно, и в его голосе не было утешения. — Этого не случалось ни разу. Драконы — не просто существа. Они — основа миров. Их души вплетены в ткань реальности. Если один из них умрёт... — он пожал плечами, и этот жест был слишком человеческим для его вечного, почти эльфийского лица. — Миры могут столкнуться. Один может поглотить другой. Или оба исчезнуть, раствориться в пустоте, из которой когда-то пришли.

Повисла глубокая, звенящая тишина. Было слышно, как дышит дом, как за окном ветер шевелит ветви деревьев.

Только Бонифаций на своём стуле громко зевнул, показав все острые зубы, и сказал с ленивой, почти издевательской усмешкой:

— Ну что, теперь поняли, почему мы все так переживаем за чёрного дракона? Она не просто древняя легенда, Стеша. Она — ключ. Ключ, который может открыть дверь между мирами. Или, если повернуть не в ту сторону, запереть её навсегда.

— Или закрыть её навсегда, — тихо добавил Артель, и в его голосе прозвучала тень той же боли, что была у Баре.

В комнате снова стало тихо. Слышно было, как за окном ветер шевелит ветви вековых деревьев, и как птица-фамильяр на спинке стула Ларе тихо, чуть слышно, запела — негромкую, грустную, почти забытую мелодию, которая, казалось, была старше самого леса.

Стеша посмотрела на фиолетовый круг на доске. На пунктирную линию между мирами. На свои руки, которые совсем недавно держали обычную бутылку, готовясь запустить её в змея.

А теперь эти руки могли держать ключ от всего мира. От всех миров.

— И что нам делать? — спросила она, поднимая глаза на Баре. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки.

Тот улыбнулся — впервые так тепло, почти по-родственному, как улыбаются младшей сестре.

— Для начала — понять, кто вы есть. Для этого я расскажу вам о драконах. О каждом из них. О том, что они хранят, что они помнят и что они боятся потерять.

Ларе пододвинула к ней свиток с древним рисунком, изображающим четырёх драконов в центре мироздания. Рисунок был живым — драконы, казалось, дышали, их глаза следили за Стешей.

— А потом, — Ларе подмигнула, и в её глазах блеснула озорная искра, — мы начнём вас учить. Не только истории, но и тому, как выживать в мире, где каждый куст может оказаться заклинанием.

За окном занималось утро Изнанки. Фиолетовая луна почти растворилась в серебристом, дымчатом небе, оставляя лишь легкое свечение за горизонтом.

А урок только начинался.

Баре кашлянул в кулак, привлекая внимание, и величественно обвёл рукой пространство перед Стешей и Артелем.

— Итак, продолжаем.

На столе перед ними, словно по волшебству, материализовались новые свитки — плотные, слегка пожелтевшие по краям, с едва заметным травяным ароматом, и угольные стилусы, отточенные до идеальной, почти хирургической остроты. Стеша взяла один из них — он был тёплым на ощупь, словно его только что согрели в ладонях.

— Записываем, — строго сказал Баре. — Будет экзамен. По окончании курса.

— Экзамен? — переспросила Стеша, поднимая бровь. — Мы что, в академии?

— Экзамен, — подтвердила Ларе с хитрой улыбкой. — Мы же не просто так тут чаи распиваем и сказки слушаем. Знания должны быть проверены.

Бонифаций, развалившийся на стуле, лениво приоткрыл один глаз, но ничего не сказал. Только кончик его хвоста мелко дёрнулся — то ли от любопытства, то ли от предвкушения, как у кота, который видит, что мышь загнана в угол.

Баре снова взял мел и встал у доски, готовый диктовать.

— Первый дракон — Амиша, — он написал имя на доске зелёным мелом, и буквы засветились мягким, травяным, почти тёплым светом, который напоминал о весеннем лесе. — Дракон-ребёнок. Самый младший из четырёх, но это не значит, что он слабее. Просто он — самый любопытный.

Стеша занесла стилус над свитком, готовая записывать каждое слово.

— Его стихия — природа. Леса, поля, реки, каждый цветок и каждая травинка. Он дышит жизнью. Мудрый, но вечно задаёт вопросы — и не потому, что сомневается, а потому, что хочет понять всё до самой сути. Любит книги, сказки, древние манускрипты и философию. С ним можно говорить часами о том, есть ли у травы душа и почему ветер плачет по ночам, — Баре усмехнулся, и в его глазах промелькнула тёплая искра. — Он — сердце Изнанки. Без него леса перестали бы расти, а звери — рождаться.

— Много болтает, — добавила Ларе из-за спины брата, накручивая на палец прядь своих светлых волос. — Но когда замолкает — стоит слушать, потому что он говорит только тогда, когда есть, что сказать.

Артель, склонившись над свитком, быстро записывал. Стеша заметила, что его почерк — ровный, спокойный, с лёгким, почти незаметным наклоном вправо. Она тоже принялась писать, стараясь не отставать и сохраняя каждую деталь.

— Второй дракон — Граджа, — Баре сменил мел на красный, и буквы загорелись тёплым, мерцающим, почти живым огнём, от которого в комнате стало чуть жарче. — Дракон-бедокур. Дерзкий, самоуверенный, обожает шум, веселье и хаос. Он — дух праздника, но праздника, который может обернуться бедой.

— Настоящий задира и искатель приключений, — хмыкнула Ларе, убирая волосы за ухо. — Если где-то гремит, сверкает и пахнет гарью — будьте уверены, Граджа уже там, и у него в руках либо бокал вина, либо бомба, а иногда и то, и другое одновременно.

Баре кивнул, подтверждая слова сестры:

— Его стихия — огонь. Но не в том смысле, что он может сжечь город дотла, хотя и это ему по силам. Его огонь — это страсть, азарт, риск, умение сгорать дотла и восставать из пепла. Он обожает игры, турниры, азартные пиры и споры. Говорят, он однажды проиграл целое озеро в карты, а на следующий день отыграл три горы, — Баре усмехнулся, и в его глазах мелькнул огонёк. — Если вам нужна поддержка в битве или уроки смелости — идите к нему. Если вам нужен спокойный совет — идите к Амише.

— Или к Лилье, — тихо сказала Ларе, и её голос стал чуть серьёзнее, почти благоговейным.

Баре снова сменил мел — теперь на белый, с холодным, голубоватым отливом.

— Третий дракон — Лилье. Дракон-мать. Строгая и рассудительная, как настоящая королева, как леди из древних сказаний, — он написал имя, и буквы засияли чистым, холодным светом, который казался почти ледяным. — Её стихия — лёд. Но не лёд, который убивает, а лёд, который сохраняет. Порядок. Разум. Память о том, что было, и память о том, чего не должно повториться. Она — библиотека всех миров.

— А ещё она любит детей, — добавила Ларе с искренней теплотой, и на её лице появилась мягкая улыбка. — Светские рауты, историю, музыку и забытые технологии. Она — та, кто следит за тем, чтобы древние знания не уходили в песок, чтобы ни одно важное событие не было забыто.

— Если вам нужен совет по этикету или объяснение сложного заклинания, — Баре развёл руками, — она ваш дракон. Но готовьтесь к тому, что она будет требовать точности и уважения.

— Главное — не опаздывать на встречу, — хмыкнул Артель, впервые подавая голос. — Слышал, у неё характер не из мягких. Она может превратить опоздавшего в ледяную статую для своей коллекции.

Ларе улыбнулась ему с одобрением.

— Верно, молодой наследник. Лилье не прощает опозданий. Лучше запомните это. Она считает, что время — это единственная валюта, которую нельзя вернуть.

Баре взял последний мел — чёрный, как ночное небо без единой звезды, как глубочайшая бездна. Комнату словно окутала тень, и на мгновение свет свечей померк, уступая месту тяжелой, бархатной тьме.

— И четвёртый дракон — Симар, — произнёс он медленно, почти торжественно, как произносят имя божества. — Дракон-партнёр. Или друг. Она не любит одиночество, потому что знает его слишком хорошо.

Буквы на доске засветились таким глубоким, бархатным, почти живым чёрным светом, что казалось — они впитывают в себя всё вокруг, вплоть до света свечей.

— Её стихия — тьма. От доброго начала до самой смерти, от рождения до угасания, — Баре посмотрел на Стешу и Артеля по очереди. — Её сила не в разрушении, как многие ошибочно думают. Её сила в глубине. В тех местах, куда не проникает свет. В воспоминаниях, которые мы прячем от самих себя. В тайнах, которые не решаемся рассказать даже наедине с собой.

В комнате повисла густая, почти осязаемая тишина. Даже Бонифаций приподнял голову, перестав притворяться спящим, и внимательно слушал, его янтарные глаза отражали чёрный свет букв.

— Симар не переносит одиночества, — тихо сказала Ларе, и её голос дрогнул, став похожим на шёпот. — Она всегда искала кого-то, кто будет рядом. С кем можно делить тьму, чтобы она не была пустой и холодной.

— Она любит любить, — добавил Баре, и его голос дрогнул. — Это её главное желание. И её главная боль. Потому что те, кому она доверяла, не раз её предавали. Её доверие разбивали, как хрусталь.

Стеша почувствовала, как у неё защипало в глазах. Она не знала этого дракона. Никогда не видела его даже во сне. Но её сердце — странно, необъяснимо, почти болезненно — отозвалось на эти слова глубокой, пронзительной тоской.

— Поэтому она спит, — закончил Баре. — Спит уже больше тысячи лет, запертая в своём собственном сне, в своей собственной тьме. И ждёт. Того, кто придёт к ней не за силой. Не за властью. Не за тайнами. А просто — чтобы быть рядом. Просто так. Без условий и без сделок.

Тишина повисла в комнате, густая и тягучая, как самый старый мёд.

Первым её нарушил Бонифаций.

— Ну что, — кот зевнул, демонстрируя все свои острые, как бритвы, зубы, и потянулся с таким видом, будто его совершенно не тронула драматичность момента. — Записали? Запомнили? Теперь можно и к практике перейти?

Стеша опустила глаза на свиток. Рука сама собой вывела последние слова, и чернила засветились мягким светом, словно подтверждая их важность:

«Симар. Любит любить. Не переносит одиночество. Спит. Ждёт».

Она посмотрела на Артеля. Тот тоже смотрел на неё, и в его зелёных глазах, глубоких и уставших, отражался тот же вопрос, который мучил её:

«Мы сможем её разбудить? Сможем ли мы стать тем, кто нужен?»

Баре и Ларе переглянулись, и Ларе легонько коснулась плеча Стеши.

— Отдыхайте пока. Завтра — продолжим. Завтра будут ритуалы.

За окном фиолетовая луна окончательно скрылась за горизонтом, уступая место бледно-золотому рассвету Изнанки. Время вокруг домика искажалось причудливо и непредсказуемо, как река, которая течёт то вперёд, то назад.

Если для Стеши и Артеля прошёл целый день — полный уроков, записей, новых знаний и открытий, — то для всех остальных в доме пролетел всего час, как один короткий вздох. Бонифаций уверял, что это свойство Изнанки, и привыкать к нему нужно как к неизбежности, вроде дождя или смены сезонов.

— Главное, — философски заметил кот, когда Стеша попыталась возмутиться такой несправедливости, — не пытаться его понять. Просто принимать. Как принимаешь, что солнце встаёт на востоке, даже если карта перевёрнута.

Сейчас наступил вечер. За окнами сгущались сиреневые сумерки, воздух наполнился запахом влажной земли и ночных цветов, а в доме зажглись свечи, разгоняя тёплым, живым светом углы, где прятались тени.

Ларе появилась с большой, плетёной корзиной, которую едва удерживала в руках. Она поставила её на стол с торжественным видом, и из корзины донёсся умопомрачительный аромат, смесь дыма, трав и чего-то сладкого.

Первым на стол появился хлеб — тёмный, почти чёрный, с золотистой хрустящей корочкой, усыпанной мелкими сухими лепестками полевых цветов. Он пах дрожжами, полевыми травами и чем-то неуловимо сладким, что щекотало ноздри. Следом — сыр, плотный, кремовый, с голубоватыми прожилками, нарезанный тонкими, почти прозрачными ломтями, которые таяли на языке.

— А это, — Ларе с гордостью извлекла из корзины двух жареных птиц, — наше местное деликатес. Птицы с четырьмя ножками, которых в вашем мире не водится.

Птицы были странными — с четырьмя ножками, равномерно зажаренными до золотистой корочки, и источали такой аромат смеси трав и дыма, что у Стеши потекли слюнки. Первая птица отправилась на большое блюдо в центр стола, а вторую Ларе ловко разделила на две части и поставила перед Бонифацием и Ласетом.

— Нам с Баре хватит одной, — пояснила она, улыбаясь. — А вы двое, — она посмотрела на Бонифация и змея, — заслужили отдельное угощение. За хорошее поведение.

Бонифаций, сидевший на своём стуле с королевским видом, одобрительно качнул головой, и его усы дрогнули от удовольствия.

— Достойное решение, Ларе. Ты понимаешь, как ублажить великого духа.

Ласет, свернувшийся у камина, приподнял голову, и его изумрудные глаза сверкнули в свете свечей.

— Я согласен, — прошипел он с едва заметной ноткой удовольствия. — Это лучшая награда после долгого дня.

Стеша тем временем рассматривала странные фрукты, лежащие в отдельной миске. Они были похожи на апельсины — та же форма, та же шершавая корка, — но цвета яркого, почти пурпурного, вишнёвого. От них исходил тонкий, незнакомый аромат, смесь цитрусов, лесных ягод и чего-то неуловимо пряного.

— Это ларкис, — пояснила Ларе, заметив её любопытство. — Чистится как апельсин, но на вкус — как мёд с пряностями. Попробуешь один раз — запомнишь навсегда. Говорят, он способен пробуждать воспоминания, которые ты считал забытыми.

Рядом с фруктами стоял глиняный кувшин, от которого поднимался пар. Ларе разлила напиток по кружкам. Он был мутным, золотистым, и от него поднимался пар с запахом сладкого мёда, острых имбирных специй и чего-то древесного. Палочка корицы и звёздочка бадьяна, плавающие на поверхности, завершали картину.

— Этикет — это тоже магия, — Ларе села за стол, поправила льняную салфетку и взяла вилку в правую руку, а нож — в левую. — Небольшой урок перед ужином, Стеша. Повторяем за мной.

Стеша посмотрела на свои приборы. Вилка — справа, нож — слева. Она аккуратно перехватила их, стараясь копировать каждое движение Ларе. Артель тоже подстроился — с лёгкой, почти незаметной усмешкой на губах. Похоже, этот этикет был ему знаком с детства.

— Итак, — Ларе плавно, почти танцуя, отрезала небольшой кусочек от птицы. — В Изнанке есть свои правила. Не столько за столом, сколько в головах. Умение есть — это умение быть. Присутствовать здесь и сейчас. Уважать себя и тех, кто рядом.

Она отправила кусочек в рот и жестом пригласила всех присоединиться.

Трапеза началась.

Стеша попробовала птицу — и зажмурилась от удовольствия. Мясо было нежным, сочным, с тонким, изысканным травяным вкусом, который нельзя было описать словами — его можно было только почувствовать. Хлеб таял на языке, оставляя долгое послевкусие мёда и полевых трав. А когда она откусила ломтик ларкиса — мир вокруг на мгновение стал ярче, теплее, словно кто-то зажёг внутри неё маленькое, но тёплое солнце.

— Учитесь, учитесь, — донёсся до неё голос Бонифация.

Стеша подняла глаза.

Пантера. Большая, чёрная, грациозная, как сама ночь, сидела в кресле с высокой спинкой, опираясь на подлокотники мощными лапами. Перед ней на тумбе стояла глубокая миска с тем же пряным напитком, от которого поднимался пар. В лапах она держала птичью ножку — и откусывала от неё с такой аристократической небрежностью, будто это был деликатес из королевской кухни. Её глаза, янтарные, в полумраке почти светящиеся, смотрели на Стешу с древней, понимающей мудростью.

— Запомните, Степанида, — сказала пантера с полным ртом, но её голос звучал ясно и чётко, — в Изнанке даже ужин может стать уроком. Особенно если он подан с душой и с правильными травами.

Ласет, свернувшийся калачиком у камина, согласно прошипел, не поднимая головы:

— Да, да. Она права.

Перед ним стояла точно такая же миска с напитком и вторая птичья ножка, которую он аккуратно, по-змеиному деликатно, обвивал хвостом, отщипывая маленькие кусочки и проглатывая их с наслаждением.

Баре, молчавший всё это время, взял кусок хлеба и обмакнул его в соус, которым была полита птица. В его глазах застыла задумчивость.

— Неплохо для первого дня, — сказал он, глядя на Стешу и Артеля по очереди. — Вы хорошо справляетесь. Завтра — практика. И ритуалы. Настоящие.

Стеша перевела взгляд с пантеры, доедающей ножку с королевским изяществом, на Ласета, пьющего из миски, на Ларе и Баре, сидящих с идеально прямыми спинами.

И поймала себя на мысли, что ей хорошо.

Странно. Она не дома. Она в другом мире, среди магии, птиц с четырьмя ножками и говорящих котов. Но здесь — тепло. Здесь есть кто-то, кто заботится, кто учит, кто кормит, кто смотрит на неё не как на случайную прохожую или неудобную обузу.

Она улыбнулась, отрезала ещё кусочек ларкиса и повторила за Ларе: вилка в правой руке, нож — в левой. Артель, сидящий напротив, поймал её улыбку и чуть заметно улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время в его взгляде не было тени.

За окном сиреневая луна поднималась всё выше, заливая комнату мягким, загадочным светом. Звёзды зажигались одна за другой, как глаза древних духов. А дом пах хлебом, специями и чем-то очень родным, почти забытым.

— Учитесь, учитесь, — повторил Бонифаций уже почти беззвучно, допивая свой напиток и закрывая глаза.

И в его голосе слышалась не просто шутка. Был покой.

После интересных, но долгих уроков мягкие кровати затянули их в сон — глубокий, без сновидений, как будто сама Изнанка укрыла их одеялом из бархатной тишины и древней магии.

Утро встретило их шумом и гамом.

Стеша открыла глаза — и поняла, что что-то изменилось. Сначала она услышала треск дерева — тягучий, живой, словно дом рос и перестраивался прямо сейчас, подчиняясь чьей-то воле. Потом — голоса, звон посуды, топот множества ног.

Она села на кровати и огляделась.

Дом расширился. Там, где вчера была стена с вышитым пледом, изображающим древо жизни, теперь красовался новый проём, ведущий в просторную комнату. В ней стоял большой камин, сложенный из тёплого, дышащего камня, уже весело потрескивающий огнём. Полки ломились от пучков сушёных трав, банок с мазями и склянок с разноцветными, переливающимися жидкостями. А в центре — огромный чан из тёмного металла, из которого поднимался густой пар, пахнущий мятой, можжевельником и чем-то терпким, горьковатым.

— Подъём! — раздался звонкий, как колокольчик, голос Ларе.

Она стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, с таким видом, будто лично разбудила каждого из них пинком, и была готова к новому дню.