Дубль. Система П.А.Р.К.

– Ничё, это для собак. Не помрёшь.

«Для собак» – эти слова врезались в его память с той же жестокостью, с какой игла врезалась в шею. Значит, в его лечебнице применяют ветеринарные препараты? Или это просто такая шутка – чёрный юмор санитаров, которые каждый день видят человеческие страдания и давно перестали их замечать?

Падение в бездну длилось вечность и мгновение одновременно. Андрей летел сквозь темноту, которая не была просто отсутствием света – она была плотной, осязаемой, как смола. Он чувствовал её вкус – горький, металлический, – и запах – озон и горелая проводка. Иногда в этой тьме вспыхивали обрывки образов: лицо Стаси, её смех; кухня, где они ели пельмени из одной тарелки; её рука в его руке. А потом образы исчезали, и оставалась только пустота.

Сознание выскользнуло окончательно, и Андрей провалился туда, где нет времени, нет боли, нет ничего.

Там, в глубине, его ждал парк.

Не московский парк с асфальтированными дорожками и киосками с мороженым. Другой парк – из его детства, из того времени, которое он уже почти забыл. Осенний, усыпанный золотом кленовых листьев, с прудом, где плавали утки, и старой беседкой, где они с отцом когда-то кормили голубей.

Он сидел на скамейке – той самой, с облупившейся зелёной краской и вырезанным на спинке «А. + С. = ♡», что было смешно, потому что они со Стасей никогда не резали скамейки. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, сидела Стася. Её живот был круглым и тёплым – она была на восьмом месяце, и Андрей чувствовал, как внутри шевелится маленькая жизнь, их общая жизнь, о которой они так долго мечтали.

– Ты придумал имя? – спросила Стася, не открывая глаз. Её голос был мягким, сонным, как мурлыканье кошки.

– Если мальчик – Андрей, – сказал он. – Чтобы традицию соблюсти.

– А если девочка?

– Ты же знаешь. Если девочка – Стася. Маленькая Стася.

Она улыбнулась, и он почувствовал, как её губы касаются его щеки. Ветер нёс запах яблок – где-то неподалёку была старая яблоневая аллея, которую давно никто не убирал, и яблоки падали на землю, превращаясь в коричневую, пахучую кашу.

– Мы будем счастливы? – спросила она.

– Мы уже счастливы, – ответил он.

Это была украденная реальность. Самая чистая, самая беззащитная часть его души. Он знал, что это не по-настоящему – где-то там, за гранью этого золотого осеннего парка, есть другой мир, мир с серыми стенами палаты, запахом хлорки и уколами, от которых немеет язык. Но здесь, в этом парке, он был дома.

Его вырвали грубо, без предупреждения.

Сначала пришёл звук – чужой, металлический, не имеющий ничего общего с шорохом листьев или кряканьем уток. Звук был похож на треск статического электричества, смешанный с низким, басовитым гулом трансформатора. Потом появились голоса – не однотонные, не механические, а вполне человеческие, но какие-то… плоские, лишённые интонаций, словно их обладатели учились говорить по учебнику и ещё не поняли, что слова можно окрашивать чувствами.

– Код подтвержден, – сказал один голос, мужской, спокойный, почти скучающий. – Процедура «Изъятие» разрешена.

– Извлекаем ядро памяти L-724, – ответил второй, тоже мужской, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. – Эмоциональный отпечаток «Семейная идиллия».

– Приоритет – сохранность фрагментов. Начинаем демонтаж.

Парк затрясся. Листья, которые только что лежали на земле золотым ковром, взметнулись в воздух, закружились в неестественном, хаотичном танце. Утки на пруду исчезли – просто пропали, оставив после себя рябь на воде, которая тоже начала застывать, превращаться в стекло. Стася – его Стася, беременная, сонная, тёплая – стала прозрачной. Андрей попытался схватить её за руку, но пальцы прошли сквозь её ладонь, как сквозь дым.

– Не надо! – закричал он. – Не забирайте это!

– Изъятие необратимо, – бесстрастно ответил голос с хрипотцой. – Вы не имеете права на эмоциональные резервации. Ваша память – собственность системы.

– Какая система?! Я – человек! Это моя жизнь!

– Вы – контейнер, – поправил первый голос. – Временный носитель. Не путайте себя с содержимым.

Парк рухнул. Не постепенно, не с треском – просто перестал существовать. Золото осени сменилось белым, стерильным светом, от которого слезились глаза. Андрей лежал на чём-то твёрдом и холодном, и над ним, в полумраке, склонились три фигуры. Их лица были скрыты капюшонами, но он чувствовал их взгляды – холодные, изучающие, как у патологоанатомов, которые режут труп и делают заметки в блокноте.

– Ядро извлечено, – сказал один.

– Повреждений нет, – подтвердил другой.

– Контейнер возвращается в режим базовой стимуляции, – закончил третий, и его голос показался Андрею странно знакомым.

Он хотел спросить – кто они, где он, что происходит, – но язык не слушался. Глаза закрылись сами собой, и сознание снова провалилось во тьму.

Глава 6: Его лица

Андрей приоткрыл глаза. В полумраке изолятора – маленькой комнаты с обитыми мягким пластиком стенами, без окон, с одной дверью, которая открывалась только снаружи, – вокруг койки стояли три силуэта. Не санитары. Не врачи. Другие.

При тусклом свете дежурной лампы – красноватой, как свет в фотолаборатории – он разглядел их лица. И сердце его остановилось. А потом забилось с такой силой, что застучало в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Все трое были его копиями.

Один – молодой, лет двадцати пяти, с холодным, бесстрастным выражением лица, какое бывает у хирургов, которые уже видели сто операций на открытом сердце и перестали удивляться. Его глаза – карие, как у Андрея – смотрели куда-то сквозь него, словно он был рентгеновским снимком.

Второй – постарше, лет тридцати, с лёгкой, кривой усмешкой, искривлявшей угол рта. В этой усмешке читалось всё: презрение, жалость, превосходство и какая-то странная, болезненная нежность. Будто он смотрел на себя в детстве и думал: «Бедный мальчик, ты ещё не знаешь, что тебя ждёт».

Третий – просто пустой. Как чистая маска. Его лицо было лицом Андрея, но без единой эмоции, без морщин, без той особенной складки между бровями, которая появлялась, когда он волновался. Это лицо могло принадлежать манекену, роботу, кукле. И это было страшнее всего.