Альтернатива

– Я все расскажу! – взвыл Пилипчук.

– Поздно. Не копти землю. Не занимай наше время. Закрывай глаза, Сеня. Денацифицировать тебя будем.

– Груз двести, вали на месте, – это были последние слова Абрека, которые услышал в своей жизни Пилипчук, когда грянул выстрел, охвативший вакуумным звуком весь маленький погреб и обжегший пороховым жаром потную рожу нацбатовца.

«Ля…» – только и успел подумать мозг Пилипчука.

Слышал бы этот жалкий писк украинский народ.

* * *

Тело Пилипчука, словно куль с озимыми, лежало неподвижно на холодном полу погреба.

– Эх, командир, час времени на еще одного шайтана потратили, а результат тот же.

– Нам, Абрек, важно понять, кто тут всем рулит.

– Ратный, давай в следующий раз сразу ухо подрежу. Все скажет. Даже что забыл.

Снизу раздался слабый стон.

– Очнулся, сатанист!

Абрек улыбнулся. Тому была веская причина. Командир не любил жестких допросов, особенно когда на допрос было время. Считал, что не дело это армейского офицера. Но он последние два месяца искал британского куратора местных нацбатовцев и тех, кто накрыл группу Матвеича.

Уже четвертый раз Абрек видел, как командир использует трюк с пистолетом. В магазине было три заранее охолощенных патрона. Такие используют спецы, когда нарабатывают моторику при холостой тренировке. Для этого из патрона вынимается пуля, высыпается порох, отстреливается капсуль, а затем пуля вновь вставляется в гильзу. Три выстрела – три осечки. «Осечный» патрон правдоподобно вылетает при перезарядке, а пробитый капсуль в такой ситуации никто не углядит. Когда же затвор уходил назад, сигнализируя, что магазин пуст, допрашиваемый обычно уже был готов расколоться. Ратный менял пустой магазин на заряженный, и тут раздавался настоящий выстрел. Поверх головы, но рядом с ухом. Обычно это не только производило эффект легкой контузии, но и развязывало язык военнопленным. Но бывали исключения. Совсем конченые торчки-наркоманы и нацисты с высоким порогом боли. Поэтому горец Абрек был сторонником быстрых и жестких решений.

– А ну, вставай! – Абрек потянул валявшегося Пилипчука за рукав и тут же бросил: – Э-э, да он обделался от страха. Воняет, как баран.

– Не убивай, – промямлил ссохшимся горлом Пилипчук. – Все расскажу.

Кирилл снова взял паспорт пленного:

– У тебя прадеда не Тарас звали?

– Та-Тарас. А откуда?..

– Зачем фамилию Тимошенко сменил на Пилипчука?

– Та ультрасы после Майдана затравили. Погоняло дали Москальский Маршал… Он же тоже – Семен…

– Вот, Сеня. В общей нашей советской истории родившийся под Одессой украинец Тимошенко стал маршалом Победы, а в Незалежной оказался врагом украинского народа.

– Понял я, братка, понял, – согласился Пилипчук, боявшийся чем-то разрушить хрупкую надежду на спасение.

– Да не братка я тебе. Братьями были твой прадед Тарас и мой прадед Назар. Вместе они до Берлина дошли. Вот таких, как ты, нацистов давили. Предал ты и своего прадеда, и дружбу его с русским братом. Так, отвечать быстро и односложно. От кого твое руководство получает приказы?

– От британского куратора.

– Имя, звание, приметы?

– Та не знаю я его, не видел. Но Степан его Робертом зовет. Знаком с ним по Одессе.

– Как контактируют?

– По закрытой связи.

– Какие еще задачи подразделения?

Пилипчук замялся, но, увидев недобрый взгляд жаждущего крови Абрека, выдавил из себя:

– Партизанская война.

– Есть результаты?

Нацбатовец, опасливо посматривая на Абрека и явно принимая Ратникова за доброго следователя, чья непостижимая ранее доброта объяснилась дружбой прадедов, скрывать ничего не стал:

– Ну так это… на мосту накрыли одну группу. Поймали на дезу о профессоре Подольском.

– Это была ваша группа?

– Так… тут наша зона. Только мы тут работаем.

– Кто руководил группой?

Пилипчук глухо, едва слышно промямлил:

– Сам Не…

Кирилл резко навис над Пилипчуком и схватил его за грудки:

– Кто?!

Пилипчук повторил чуть громче:

– Не…

Кирилл затряс Пилипчука, втянувшего голову в плечи, словно испуганная черепаха:

– Громче! Я не слышу!

– Та Нестор! Нестор!..

* * *

Истошный крик Пилипчука, перекрывавший голос Ратникова, внезапно пропал вместе со сном. Кирилл очнулся в кровати от собственного крика. Руками он держал и тряс за рукав вырывающегося медбрата. В палату добрым привидением влетел Леонид Михайлович:

– Ну-ну, родимый, что вы так нервничаете? Что-то приснилось?

– Нестор. Нестор Хволына. Степан. Я вспомнил!

– Нестор? Степан? Отлично. – Академик методично освобождал халат медбрата, оказавшегося заложником цепких рук Ратникова. – Кто эти люди?

– Позовите генерала Вепрева!

– Обязательно.

– Это очень важно.

– Передам.

– Сегодня же.

– Даже не сомневайтесь.

– Я вам доверяю.

– А есть варианты? Если не врачу, то кому еще доверять? Вы ведь нам жизнь доверяете.

– Некоторые доверяют женам, друзьям, политикам.

– Отсюда завышенные ожидания, разочарования и антидепрессанты. А мои пациенты доверяют нам, врачам. И поэтому что?

– Что?

– Поэтому они здоровы.

Кирилл, сжав зубы, откинулся на кровать. Бродский взял пульт и протянул Кириллу:

– Сегодня старая хорошая картина по Первому каналу! Рекомендую посмотреть. И выпейте настой шиповника.

Ратников залпом выпил напиток и включил телевизор. Шел черно-белый фильм Сергея Бондарчука «Судьба человека». Самый эмоциональный и трогательный эпизод в кабине машины.

ЗИС-трехтонка едет по пыльной сельской дороге. После последнего мучительного раздумья Андрей Соколов – одинокий, несчастный, покалеченный жизнью, исказненный войной герой-фронтовик, у которого погибли и жена, и дочери, и сын, – наконец решается на «признание»:

– Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?

Диагональный кадр выхватывает лицо Ванюшки, исполненное сокровенной невысказанной надежды. И слышим мы завороженный шепот детских губ:

– Кто?

– Я твой отец!

Счастливый Ванюшка бросается на шею обретенного отца и кричит таким пронзительным голоском, что от него слезы наворачиваются даже у самого черствого зрителя:

– Папка! Родненький, я знал, я знал, что ты меня найдешь, все равно найдешь! – И плачет, плачет. – Я так долго ждал, когда ты меня найдешь! Родненький.

На этом слове ломкий голос мальчика дрогнул. От детской ли слезы, от дорожного ли ухаба. Не важно. Зритель ревет.

– Пап-ка!..

Машина съезжает в кювет и останавливается. Отец обрел сына. Сын узнал своего отца…

Глава 14

Корни

В лесу деревьев корни сплетены,

Им снятся те же медленные сны,

Они поют в одном согласном хоре,

Зеленый сон, земли живое море.

Илья Эренбург

Россия, Москва, парк Горького,

сентябрь 1999 года

Зрелой осенью Москва в парках очаровательно пестра. Все созданное и облагороженное Страной Советов, а ныне запущенное и безвидное накрывается многоцветным лиственным пледом. Неприглядность бедности отступает. Осень в своем праве. Россыпь шуршащих листьев секретит выбоины многослойного асфальта – источник любопытства пытливых школьников, увлеченных культурными наслоениями прошлых эпох. Убогость щербатых от времени бордюров, покинутых детских площадок и обветшавших аттракционов – все скрывает листва.

Природа дает силу жить. Вроде бы парк в городе, а как будто две разные реальности соседствуют, два инаковых уклада жизни. Городская среда бетоном, стеклом и асфальтом вытесняет все природное, замещая естественное рукотворным. Город вытягивает из человека силы. Делает уязвимым, беззащитным, слабым и от всего зависимым. От света, газа, метрополитена, пробок, снега и смога. А еще от денег и их отсутствия, от грабительских тарифов на коммунальные услуги, от моды на ненужное и недостижимое, от отсутствия безопасности для родных. Сильным человека делает вертикаль. Устремление и движение вверх, тяга к высоте, небу, Богу.

Но в городе неба не видно, да никто почти на него в городе и не смотрит. Некогда в небо глазеть – человеку работать нужно. Бежать, успеть, догнать, свести концы с концами. В городе небо замечают только беззаботные дети да никуда уже не спешащие старики. Одни из-за детского любопытства, другие – в размышлениях о жизни вечной.

Зато в парке небо везде. Справа – над Москвой-рекой и третьим домом Министерства обороны на Фрунзенской набережной, слева – над зыбкими верхушками полувековых деревьев, впереди – на уровне горизонта и, наконец, над тобой – разверзшаяся бескрайняя бездна. Резвится осенний ветер, разрывает в клочья и нещадно гонит перистые облака, безжалостно срывает с деревьев тонны сухой листвы, укрывая охрой еще влажную, но уже стынущую серую землю. Уложит сухой пока лист на землю, а потом подхватит и увлечет, потащит куда-то вдаль, по-ребячьи забавляясь с ним.

Двое шли по осеннему парку. Отец – спокойно и уверенно, сын-второклассник – вприпрыжку. Каждый думал о своем. И оба никуда не спешили. Двадцатисемилетнего молодого отца парк бодрил, наполнял легкие свободой, отвлекая от городской суеты, обыденности и тяжелых дум. В сентябре 1999 года тяжелых дум у москвичей было достаточно. Взрывы террористами жилых домов в Буйнакске, Москве, Волгодонске сделали людей подозрительными и беспокойными. В общество вернулись утраченная бдительность и самоорганизация. Опасение за жизнь, здоровье и безопасность родных на короткий срок вытеснило на периферию даже повседневную заботу о материальном выживании. Это касалось и молодой офицерской семьи.

Сын был безмятежен и беспечен, как и подобает безответственному детству. Ловкий и резвый мальчишка на ходу размахивал ранцем, перекладывая его из руки в руку, словно отрабатывал удары нунчаками. Отец улыбался и этому пацанскому баловству не препятствовал. Готовился к разъяснительной беседе по итогам своего разговора с классной руководительницей сына.

А ведь ничто не предвещало проблемы. Проблема была заложена детской пылкостью и взращенным в сыне правдоискательством. Школьники повздорили. Сына офицера во дворе школы цепанул глумливый отпрыск нувориша, окруженный стайкой прихлебателей:

– Смотри, братва, солдатня чешет! А ранец-то – back in the USSR! Совок, ля! Плодят нищебродов! Ты куда пошел? Иди сюда! Ну, нам не западло самим дойти. Чё такой щуплый, дома не кормят? Или жрать нечего? Папка чем занимается? Типа, ля, есть такая профессия – Родину защищать? Да кто на нас нападет-то? Ельцин с Клинтоном взасос дружат! А ядерные ракеты мы утилизировали на хер. Вашу нищебродскую армию разогнать нужно, а бездельников-офицеров устроить егерями к моему отцу в лесохозяйство. Там они хоть людьми себя почувствуют, зарабатывать нормально начнут и детей прилично одевать. Чё молчишь-то, задротыш?

Сын офицера дальновидно спорить не стал. Молча и жестко навалял третьекласснику, что был выше его на полголовы. Итог зубодробительных аргументов – выбитый зуб и оплывший глаз задиры. Попахивало не только скандалом, но и умышленным причинением легкого вреда здоровью. А то и среднего, это если обосновывать с привлечением адвокатов. Именно такую уголовную перспективу нарисовала хулигану-второкласснику примчавшаяся через час разъяренная мамаша пострадавшего ученика – дама на стиле, в бриллиантах и с охраной. В качестве первоочередной меры борьбы за дисциплину в школе она потребовала вызова родителей «террориста» – для уведомления об отчислении того из школы – и милиции – для ареста «малолетнего преступника». К этому все и шло. Однако еще через полчаса подтянулся отец потерпевшего – человек конкретный, живший по понятиям, а не по законам. Разобравшись в ситуации, он претензии супруги обнулил, а заплаканному сыну с ватой в зубах отвесил чувствительный родительский подзатыльник: «Если тебя, третьеклассника, ля, мелкота уже сейчас чморит, как ты мой бизнес защитишь? Иди учись, фраер. И не быкуй, если за свои слова ответить не можешь…»

Внезапно отец и сын остановились у двух рядом растущих деревьев: одно – кряжистый дуб с мощной корневой системой, другое – рослая береза, но уже начинающая чахнуть.

– Как думаешь, при урагане какое дерево устоит, а какое и без урагана скоро рухнет?

Кирилл оббежал деревья и уверенно сообщил:

– Дуб устоит! У него ствол больше.

– Так. А что еще?

– Кора и корни. У березы кору кто-то погрыз, она болеет. И корни в труху превратились.

– Верно. Стар дуб, да корень свеж. Свежа береза, а рухнет до мороза. А почему корень так важен для дерева?

– Потому что корень питает все дерево?

– Верно. Без корня и полынь не растет. Чем мощней корни, тем дерево живучей. Но если дерево держится корнями, то человек – семьей. Представь, что дерево – это наша семья, а корни – ратные традиции предков.

Чем крепче эти традиции, тем крепче и наша семья.

– Понятно. Наша традиция – Родину защищать!

– Сто баллов.

Детство неусидчиво и беспокойно. Вот и сын балуется: подбрасывает старый ранец и на лету его ловко ловит одной рукой. Подбрасывает и ловит… Да только ранец к таким перегрузкам оказался не готов, на лету и расстегнулся. Пришлось все его содержимое – книги, тетради, ручки, карандаши – с земли между листьями собирать.

Отец присел рядом, помогает, а сам продолжает разговор:

– А представь, что дерево – это наша страна. И каждый маленький корешок – это человек. Кто-то служит военным, кто-то – врачом или учителем, а все вместе мы служим на благо стране.

– Большому дереву?

– Ему самому.

– А почему тогда по телевизору говорят, что армия не нужна. Разве ты не нужен?

Отец подбирает палку и подходит к гнилому пню, поддевает сухую кору, она куском отваливается, обнажая изъеденный короедами ствол.

– Когда всякие паразиты корешки и кору начинают поедать, то и дерево начинает болеть. Вот как сейчас наше государство приболело, подточенное всякими паразитами. Конечно, этим паразитам армия безразлична. А то и помеха. А дереву даже очень нужна.

– Пап, а мы ведь корень еще и на уроках русского языка изучаем.

– Зришь в корень, сынок, поскольку в корне вся суть слова. Его смысл. Вот военнослужащий служит Родине. Священнослужитель – Богу. Госслужащий – государству. Видишь, сколько однокоренных слов – профессий одного корня. До революции сказали бы «три служилых сословия».

– Пап, а почему все профессии этого корня у нас не в почете?

– Вот, Кир, никак не пойму: то ли я на допросе, то ли на уроке, – улыбнулся отец. – В сложные времена – а сейчас такие – только на этих трех сословиях и может удержаться государственное дерево. Церковь говорит с человеком о вечном. Честный служащий не дает государство вконец разворовать. А военный не позволяет внешнему врагу расчленить самую большую страну мира. И все они ждут для этого государственного дерева заботливого садовника.

– Нового президента, что ли?

– Ну, может, и президента. Который зайцев отвадит корни грызть, паразитов да гнилой корень изведет, олигархов власти лишит, а служилому сословию вернет должное уважение.

– Пап, ты не думай. Я давно ведь решил военным стать.

Отец обнял сына за плечо.

– Я знаю, Кир, знаю. Но теперь и ты знаешь, что ответить, если с кем-то про армию спор зайдет.

– Ага.

Пару минут они шли молча, пока не дошли до выхода из парка, где отец подытожил разъяснительную беседу:

– А снобу этому ты поделом навалял. Горжусь. Каков корень, таков и плод.

Прошло несколько месяцев, и слово «миллениум» ворвалось в мировой лексикон технологическими страхами, эсхатологическими предсказаниями и ожиданиями лучшей жизни в третьем тысячелетии. Новый, двухтысячный год семья Ратниковых встречала с надеждой, но без отца, который теперь бывал в частых командировках. Мама крепилась и улыбалась, однако же все равно ворчала: «Раньше до него дела не было, а теперь в каждом дуле штык. Никак не нагуляется твой батя в своих горах». Будто отказывалась понимать, что время изменилось. За полгода отец приезжал дважды. И каждый раз на неделю. Осунувшийся, темнолицый, резкий человек, с первой сединой. Вроде бы отец, а вроде бы и чужой. Замкнутый. Отстраненный. Попытайся вспомнить его лицо, так без фотографии и не вспомнишь.

Однажды Кирилл спросил отца, когда же он вернется надолго, и тот напомнил сыну их разговор в парке: «Садовник пришел. А мы ему помогаем навести в саду порядок. Слишком много гнили развелось. Бандитов, террористов. Президент вернул армии право на достоинство. А в русской ратной традиции чувство собственного достоинства может быть только у победителя. Потерпи немного. Мы обязательно победим».

Отец вернулся в последних числах июля. В СМИ заговорили о завершении второй чеченской кампании. А в начале августа семья поехала на дачу. На три недели! Это были наисчастливейшие дни двухтысячного года. Все памятно до мельчайших деталей. Открытая дачная веранда. Счастливая молодая мама в светлом летнем сарафане и с полотенцем на плече ставит на стол блюдо с горячими испеченными пирожками. Сладкие – с начинкой из яблок, а «сытные», как говорила мама, с картошкой. На столе красной горкой источает сладкий аромат – до слюнок во рту – сочная клубника, стоит графин с деревенским молоком, а в центре старорежимным гигантом высится дедовский парадный шестилитровый тульский самовар с медалями и клеймами. Изделие знаменитой паровой самоварной фабрики наследников Василия Степановича Баташева. Мама берет графин и наливает молоко в стаканы Кириллу и мужу. Молоко парное, жирное. Струя тягучая, долгая. Отец сидит боком, привычно балагурит, но его лица Кирилл не видит. Кирилл берет стакан молока и тянется за пирожком. Сразу за сладким. А отец поворачивается и насмешливо спрашивает:

– Руки после рыбалки помыл?

А вот и не помыл – очень уж манили ароматы дачного стола.

Сын взглянул на обернувшегося отца и как будто заново увидел его черты. Подзабытый отцовский образ словно проявился чем-то узнаваемым и близким. Только чем – сформулировать детский разум Кирилла пока не мог. А горячего сладкого пирожка хотелось прямо сейчас.

– Пап, я один только возьму…

И с этими словами, в этот самый момент Кириллу Ратникову открылось понимание, какие именно знакомые и близкие черты отразились в лице отца. Это были черты молодого Матвеича.

– Папа?!

Глава 15

Возвращение себя

Покой нам только снится.

Александр Блок

Часто бывает, что счастливые сны оборачиваются кошмаром. Кирилл проснулся с бешеным пульсом на мониторе, испариной на лице и жгучим чувством вины и стыда в сердце:

– Батя! Так это ты – Матвеич… Седой… Это ты… погиб…

С последним сном в сознании Кирилла сложился почти весь пазл из фрагментов, вымытых из его памяти комой. Обжигающая и страшная правда нового открытия состояла в необходимости признаться себе, что он, сын, не спасший своего отца, смог позабыть его. Да, амнезия – это медицинский диагноз, результат контузии, но самим Кириллом ощущалось это не иначе как измена. Это еще нужно было осмыслить и принять.

Однако любое переживание легче переносится, когда мозг и тело поглощены динамичной работой. Годами выработанный профессиональный навык самосохранения от стрессов – мозговая аналитическая активность и физическая нагрузка. Иными словами, движение в разных его проявлениях.

Мозг Ратникова лихорадочно сопоставлял все факты и события последних дней пребывания в клинике, поведение и слова академика Бродского, повисшие неудовлетворенными знаками вопроса малозаметные несуразности, нестыковки и недосказанности. Почему-то так и не допущенные до него родственники, так и не дошедший до него Вепрев. «Их не пускают или они даже не знают обо мне? – критический ум набрасывал неудобные вопросы. – Как долго можно удерживать мою термоядерную маму, если бы она узнала, что сын вышел из комы?» Те самые неявные детали общей фальши, которым он так непрофессионально в силу своей болезненности не придавал значения, внезапно и зримо выявили его реальный статус. Он здесь – заложник.

Первым делом Кирилл посмотрел на палату новым придирчивым взглядом. Точнее, глазами разведчика. Что смущает? Неоткрывающиеся окна. Всегда закрытая дверь в палату, из которой он ни разу в течение недели не выходил. Даже тренажер принесли, чтобы он не покидал этого помещения. Он часто погружается (или его погружают?) в сон и, очевидно, является объектом медицинских и психологических исследований и манипуляций. Везде, кроме зеркала, матовые поверхности. Медицинская аппаратура выглядит как импортная, но что-то в ней неуловимо напоминает отечественную инженерную мысль и дизайн. Кирилл развернул монитор и посмотрел на шильдик: «Московский завод медицинских аппаратов». Взгляд опустился ниже и обнаружил на медицинской стойке другой шильдик: «ООО “Мед-аппарат”. Российская Федерация. Одесса».

«Нормально так поспал, – подумал Ратников. – Уже и Одессу взяли. Однако как-то быстро они перестроились с шильдиками…»

Внешнее наблюдение за ним совершенно точно велось, поэтому следовало вести себя спокойно, непринужденно, не вызывая подозрений.

Кирилл прошелся по палате и подошел к раковине. Взбодрив себя холодной водой, уставился в зеркало. На него смотрело знакомое лицо тридцатилетнего человека, посвежевшее и без прежних темных кругов под глазами, с привычно быстро растущей щетиной.

Со стороны все выглядело, как будто он рассматривает себя в зеркале. В действительности же Ратников рассматривал само зеркало. Прищурившись и наклонив голову так, чтобы увидеть зеркальную поверхность под острым углом, он обнаружил еле заметную прямоугольную часть в верхнем левом углу, отражавшую свет несколько иначе. Кирилл провел ладонью по зеркалу в этом месте, и тут же проявилась прежде невидимая сенсорная тач-панель «умного дома». В меню высветились странные клавиши:

Зеркало ALT ON/OFF

Окно ALT ON/OFF

Свет ALT ON/OFF

Кондиционер ALT ON/OFF, и другие.

«Ну, “умным домом” нас не удивишь», – подумал Ратников и продолжил эксперимент: нажал на OFF светящейся кнопки «Зеркало ALT». Кнопка померкла, а вместе с этим внезапно стало меняться и отражение самого Ратникова. Теперь в зеркале отражалось лицо человека, постаревшего лет на десять, с седыми висками и полуседой щетиной.

– Что за?.. – не сдержался Кирилл, которого накрыла внезапная мысль, все объяснявшая в череде подозрительных событий последних дней.

Нужен самоконтроль. Собраться и действовать дальше.

Ратников коснулся сенсорной клавиши «Окно ALT» и, повернувшись к окну, увидел, как постепенно растворяется в дымке образ знакомой ему декабрьской Москвы, уступая место иному виду. Исчезли дымящие трубы ТЭЦ, изменился образ городского ландшафта, появились новые небоскребы с движущейся вокруг них кольцами лазерной рекламой, хайвеи, подвесные дороги… Так что из этих двух изображений – реальность?

Кирилл повторно нажал на сенсорную клавишу, и верхняя створка окна отворилась, впустив в палату шум столицы. Какой-то иной, непривычный слуху шум. Да, теперь это была другая Москва.

Как известно, сила воздействия на личность шокирующей информации зависит не только от биохимии крови, впечатлительности натуры, богатства жизненного опыта, но и от способности психики (а у кого-то и навыка) быстро адаптироваться к пиковым перегрузкам, не уйти вразнос. У Ратникова был богатый опыт. Шока в его профессии хватило бы на жизнь населения маленького районного центра, поэтому и реакция была соответствующей опыту и навыкам.

– Как много нам открытий чудных… – начал ритмично начитывать Ратников, одновременно смиряя ритм сердца и отрывая металлическую планку от одесской стойки отечественного кардиомонитора, – готовит просвещенья дух…

Не прерывая чтения пушкинского пятистишия: «…и опыт, сын ошибок трудных», он уверенно дошел до двери палаты, ловко вскрыл металлической планкой панель для магнитного ключа и замкнул контакт в микросхеме.

– «…И гений, парадоксов друг».

На финальной строке «И случай, бог изобретатель!» дверь ушла в сторону, а Кирилл Ратников шагнул в новую неопределенность…

Ею оказался длинный светлый коридор, плавный минималистский дизайн которого больше походил на роскошную космическую станцию в высокобюджетном голливудском Sci-Fi. Световая и информационная навигация ультрасовременной клиники шла по полу и стенам. Палаты – с раздвигающимися дверями и вмонтированными сенсорными кардиомониторами у входа – из коридора больше походили на каюты астронавтов, а внутри – на премиальные номера богатого отеля в популярном московском стиле эмо-тек. Обитателями палат явно были военные ветераны, но их спортивные костюмы, стильное компрессионное белье и нейробионические протезы производили впечатление инопланетности происходящего.

Ратников уже пару минут беспрепятственно шагал по коридору, всматриваясь в новую для него реальность, когда периферийным зрением заметил асинхронное мерцание светодиодной полосы на потолке. Поначалу это только раздражало. Потом возникло ощущение дежавю. Казалось, он уже проходил по этому коридору. Или видел его во сне? Стены ожили, начали причудливо выгибаться и ритмично сокращаться, набирая бешеную частоту колебаний в такт с отчаянно работавшей сердечной мышцей. Коридор утратил резкость очертаний, картинка стала сбоить, возник глитч-эффект. Резко заболели затылок и сердце. Кирилл закрыл глаза…