Альтернатива

– Думаю, он тобой тоже. Хотя впору волноваться. Опасно здесь.

– Слышала, у тебя позывной Ротный?

– Ратный. Потому что Ратников. И потому что для пяти поколений мужчин нашего рода ратный труд – дело семейное.

У класса истории Украины Ратному и Шагиной встретился боец с лицом московского интеллигента и позывным Доцент. В дверном проеме с обломками выломанной нацбатовцами двери видны были парты и стулья, сваленные в центре класса.

– Доцент у нас будущий ученый, – весело представил бойца Кирилл, – в свободное от командировок время пишет диссертацию по военной стратегии НАТО в Европе.

– Ратный, эту школу, оказывается, нацбатовцы держали, – сообщил Доцент, передавая командиру стопку брошюр «Азова» и фотоальбом. – Посмотри альбом. Местную школоту в летние лагеря вывозили, между занятиями по выживанию в лесу и спортивному ориентированию учили москалей убивать. Инструкторы – сплошь бывалые нацисты с «атошным» опытом. Уроженцы, кстати, Харьковской области и Луганщины.

– Они ведь – по крови своей – наши братья. Как примириться с тем, что теперь мы враги?

Обдумывая основательный ответ, Ратный зашел в класс, неспешно взял два уцелевших стула, поставил их у стены, подальше от окна, и пригласил Олесю присесть.

– У прадеда лучшим фронтовым другом был украинец Тарас Тимошенко. Его, контуженного и раненного, мой прадед вытащил с поля боя в сорок первом. Восемьдесят лет назад, в мае сорок второго, вместе здесь, под Харьковом, с боями выходили из Барвенковского котла. А в сорок третьем, также вместе, уже освобождали Харьков и форсировали Днепр. Наконец, израненные и седые, дошли до Берлина, где мой прадед в составе штурмовой группы в районе укрепленной Кёниг-плац героически погиб. Тараса Поликарповича однополчане по-братски называли Маршалом, в честь однофамильца, наркома обороны. Как вспоминал отец, Маршал часто у нас гостил, рассказывал о своем друге и нашем героическом предке. Прабабушка плакала. А Тарас Поликарпович сына назвал Иваном в честь моего деда. И даже крестил его. На Украине тогда православия народ держался крепко.

– Трогательная история.

– Не то слово. А вот история нашего времени. Работаем мы пару недель назад по объекту. Накрываем банду. Допрашиваю пленного нацбатовца из «Кракена»[30]. Убийца, садист, психопат. Весь в нацистских татуировках: вольфсангель, мертвая голова, четырнадцать/восемьдесят восемь[31]. Как говорится, фулл хаус. Понятно, что враг, и ясно, что идейный. И тут выясняется – ба! – правнук Тараса Поликарповича. Вот как тут ему про братство пояснить? Значит, не близки ему строки баллады Высоцкого. Значит, нужные книги он в детстве не читал.

Олеся вздохнула, с брезгливостью полистала брошюру с альбомом и решительно предложила:

– Нужно сжечь всю эту мерзость!

– Олеся, аутодафе не наш путь. Лучше отдадим Доценту. Пригодится в его диссертации.

– И на будущем военном трибунале над укронацистами! – с твердой верой в неотвратимый исход капитуляции неофашистского режима добавила Шагина.

Внезапно послышались прилеты минометных снарядов, грудным кашлем зашлась арта. Где-то шла активная стадия военной операции. Олеся невольно пригнулась, а у Ратного лишь сузились зрачки – верный признак готовности к бою.

– Ну ладно украинцы. Но ведь и многие наши сограждане против войны, уезжают из страны, – продолжила Олеся, когда арта замолкла.

– Так и я за мир!.. Но после победы над укрорейхом. А так многие наши ребята по возвращении хотят посмотреть в глаза гуманистам.

– Только посмотреть?

– С кого-то и спросить. С тех, кто публично хает армию, стыдится быть русским, называет нас оккупантами. Половина штурмов с задания возвращаются грузом двести. Бойцы рвут здесь жилы, харкают кровью, гибнут, становятся калеками, чтобы нацист не пришел в Курск, Белгород, Москву. Бьются за мирное будущее детей, и не только своих. Мы именно так здесь разумеем политику партии и правительства. Это наш выбор. Но парням не понять метросексуалов, инстадив и прочих жертв пластических хирургов, которые после фитнеса под мирным московским небом за утренним капучино с круассаном строчат гневливые посты в Инсту, репостя черные квадраты и белых голубков. Ну не близки солдату душнила-неотолстовец и прочие мутные непротивленцы злу насилием.

– Вот вернешься ты домой. А перед тобой типичный либеральный юноша со взором горящим и ноющей антивоенной совестью. Какие аргументы найдешь, чтобы переубедить его?

– Лично я как профессиональный военный «нетвойниста» не осуждаю. Он восемь лет не замечал страданий Донбасса, так почему должен проникнуться эмпатией сейчас? Чтобы ненавидеть укронацизм, нужно увидеть растерзанные тела донбасских девчат и женщин, изнасилованных нацбатовцами. Вырезанные нелюдями свастики на спинах и лицах живых еще мирных граждан, виноватых лишь тем, что хотят жить в России. Посмотреть в глазки покалеченного украинским артобстрелом пятилетнего мальчика без ножек. Постоять, глотая слезы, а то и прорыдаться на Аллее ангелов в Донецке. Украина – это как Массаракш у Стругацких. Мир наизнанку. Так ведь и в головах некоторых наших граждан полная разруха.

– Понимаю, ты не осуждаешь простых людей. А предавших Отечество деятелей культуры, этих откормленных релокантов?

– Это – добровольные скопцы. Сами оскопили себя, отсекли от культурного корня. Кто они без России, без русского читателя и зрителя, которого теперь публично презирают? Несчастные, озлобленные люди. Когда-то попалось потрясающее письмо одного митрополита графине Софье Толстой, обвинявшей Церковь в жестокости по отношению к преданному анафеме Льву Николаевичу. Митрополит так примерно отвечал: «Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры во Христа».

– Я творчеством Льва Николаевича с юности увлечена, но аналогия ясна.

– Сейчас у нас на фронте двоичная система координат – свой или чужой, белое или черное. Иных красок во время войны быть не может. Каждый должен определиться. Я сейчас не про фронт, я про тыл.

– Увы, но справедливо!

– Я сейчас, Олеся, может, странную мысль скажу, непопулярную. Только ты не обижайся. Среди «нетвойнистов» – уехавших и не уехавших – есть достойные люди. Не потерянные для исправления души.

– Не ожидала такого от русского воина. Это кто же?

– Те, для кого всякое насилие и война – это мировая дисгармония. Сверхчувствительные натуры – их единицы, но они есть среди поэтов, музыкантов, людей, занимающихся волонтерской и благотворительной деятельностью. Для них всякое насилие – это зло. Такие должны почувствовать правду этой Священной войны, тогда будут на нашей стороне. Среди этих сомневающихся есть очень талантливые люди.

– Например?

– Ева Домбровская.

– Домбровская? – задохнулась Шагина. – Да она же релокант. Сейчас покажу сюжетец. Посмотри!

Шагина достала смартфон и включила видео под своим гневным постом…

Глава 10

Раблезианцы и Константинополь

Мир во всех отношениях, безусловно, плох: эстетически он похож на карикатуру, интеллектуально – на сумасшедший дом, в нравственном отношении – на мошеннический притон, а в целом – на тюрьму.

Артур Шопенгауэр

На пользовательском видео был запечатлен известный московский бар в районе Патриков, где проходят томные и зажигательные встречи богемной тусы. В кадре – разномастная столичная публика: всегда возбужденные актеры московских и немосковских театров, манерные блогеры-миллионники с размытой гранью гендерных различий, отставные высокопоставленные политики, а ныне – представители то ли системной, то ли несистемной оппозиции, они и сами не разберут. Элитарии надменно, а кто и с презрением взирали на шумное собрание, но почему-то не покидали его.

Гламурный ведущий вечера с плавающей профессиональной идентичностью и неизгладимой печатью порока, плазмолифтинга и контурной пластики на лице настойчиво потребовал внимания публики. Из-за центрального столика неспешно поднялся герой вечера, и он же – главный ньюсмейкер дня. По версии Патриков. Грузный, одутловатый, неизменно хмельной поэт, писатель и хайпожор всея Руси Тима Рыков – вечный оппонент власти на ее вечном же содержании. Пошевелив сталинскими усами, Тима с вдохновением озвучил новое четверостишие гневной сатиры:

Пропагандоны ТелеграмаЛьют в души яд войны, а мнеВ аккаунт льются телеграммыМоих друзей. Там: «Х…й войне!»

Публика, сидевшая за столиками и стоявшая с алкоголем у барной стойки, с пионерским энтузиазмом встретила разящую силу плакатного слога. Из разных мест послышались не сдерживаемые костлявой рукой цензуры крики одобрения и щенячьего восторга представителей творческой богемы и нетворческих элит, давно образовавших некое подобие секты поклонников поэта: «Браво, Тимуль!», «Рыков – наше все!», «Тим, мы твой Dream Tim!», «Ай да Рыков, ай да son of a bitch!»

Одиноко и бесстрастно сидевшая за столиком поэтесса Ева Домбровская выглядела единственной неассоциированной частью этого праздника протеста. Образ поэтессы, утомленной суетой столичной жизни, с застывшим на лице выражением невыносимой скуки, прекрасно сочетался с интерьерным минимализмом сервировки столика – символом творческой аскезы: свеча, бокал красного итальянского вина и портативный ноутбук. В общей агонии радости Домбровская не участвовала и Рыкову не аплодировала.

– Спасибо, друзья, соратники и просто честные люди, что вы пришли на мой крайний московский квартирник, – начал свой вечерний монолог Рыков, размахивая правой рукой с бокалом светлого кёльша. – Утром у меня «философский самолет». В нем я такой, беспробудно инакомысленный, буду не одинок, но многих из вас мне будет патологически не хватать. И в качестве собеседников, и в качестве собутыльников.

Собравшиеся одобрительно загудели. Кто-то, после десятка шот-дринков, подтверждал готовность скрасить питейное одиночество поэта на чужбине; кто-то горевал о непреодолимости жизненных обстоятельств, мешающих открыто и свободно солидаризироваться с трибуном; кто-то понимающе сопереживал этим вторым, а кто-то – преимущественно из бывших и действующих чинов, склонных к собственным литературным опытам, – материл немытую Россию мундиров голубых, проклинал кандалы цепочек дверных и выражал тщетные надежды на обломках самовластья увидеть чьи-то имена. Поэт Петруша, некогда увенчанный и овеянный не меньше Рыкова, а ныне вышедший в тираж, ненормативно, образно и в рифму костерил давно покойного Евтушенко за его двусмысленное «Хотят ли русские войны?». Но личную травму преодолеть был не в состоянии, поскольку все внимание аудитории было сосредоточено на Рыкове.

– Я с детства не мучаюсь вопросом, отчего поэты не летают так, как птицы. Просто боюсь летать, и все, – оптимистично объявил свое жизненное кредо Рыков, широко махнув рукой и облив хмельного Петрушу пивом. – За годы поздней жизни вместе с багажом знаний появился невыносимый тяжести багаж фобий. То есть я боюсь не только летать, но еще много чего. Сквозняка, политического режима – хотя, по моей версии, это одно и то же, – идиотов-патриотов, либеральных идиотов, умеренности, анафилактического шока и односложных репортеров. В этом интеллигентные и склонные к рефлексии люди не сильно друг от друга отличаются. Но это не делает нас безнадежными трусами. Поэтому предлагаю все наши коллективные и бессознательные страхи залить хорошим вином! Или пивом. Мне, раблезианцу эпохи Поражения, это ближе!

Благодарно внимавшая раблезианская секта поклонников разразилась аплодисментами и очередной порцией восторга: «Вива ля ризестанс!», «Тима, я с тобой!», «Слава Украине!»[32], «Нет войне!»

– Да, – с видом российского Фрэнсиса Фукуямы вырулил наконец на футурологический трек Тима Рыков. – Око Саурона видит нас, но мы по капле выдавим из себя Мордор. Я покидаю страну Поражения, чтобы вернуться в страну Победы. Победы здравого смысла над людоедским режимом и обскурантизмом прогнившей гэбэшной системы. Нет войне!

Все сливается в едином пароксизме звонкого соития бокалов и рюмок. «Нет войне! Нет вой-нее! Нет войнееее!» – все уверенней несется по бару, приобретая характер ритуального камлания за мир.

К Еве неожиданно подсела светская львица и блогерка Оксана Саранчецкая, рядом с которой постоянно вился оператор с экшен-камерой.

– Евонька, здравствуй. Заметила, что ты сегодня не на одной волне со всеми.

– Ксюшенька, ты же знаешь, что я всегда была не коллективной жизни представитель.

– Подтверждаю. А как ты, уроженка знойной и всеми любимой Одессы, тонко чувствующая творческая личность, относишься к чудовищным событиям на родной Украине? Я, конечно, про военную операцию.

– Как будто читаю древнегреческие трагедии Эсхила, участника греко-персидских войн. За колоссальными цифрами идущих на кровавое ристалище воинов, за волевыми решениями и заявлениями политиков не видны личные и коллективные трагедии, которые разорвут в клочья и сделают несчастными десятки тысяч семей. С обеих сторон.

– Тебе стыдно быть русской? И ощущаешь ли ты себя русской?

– Почему мне должно быть стыдно? Тебе самой стыдно?

– Ева, мы все заложники чужих решений. Время самоопределяться: с кем ты, кто ты?

– Я не чувствую себя заложницей, и мне не нравится твой вопрос.

– Тогда другой. Россия или свобода? Одесса или Москва?

– О, я тоже так могу! Ксения или тактичность? Блогерство или Патрики? Честь или совесть?

– Но это другое!

– Верно, Ксюшенька. Это – другие ложные дилеммы. Если источник и корень моего творчества – это русская литературная традиция, а солнечная Одесса – источник радости и вдохновения, то зачем мне делать выбор? Если я человек, который создает поэтические миры, зачем мне вступать в прозаическую партию войны? Я просто уезжаю. Без обвинений, соплей и комментариев. Отбываю в свой Константинополь.

– И ты тоже? – не скрывая восторга от журналистской удачи, воскликнула Оксана, но тут же сменила тему: – А как тебе новый сборник Рыкова?

– Не вижу повода для литературной радости, – отрезала Домбровская и отвернулась, дав понять, что интервью окончено.

Оксана грациозно соскользнула со стула и прокомментировала сенсацию дня:

– Только что мы узнали, что из России уезжает еще одна талантливая поэтесса хтонического чумного безвременья. Ева Домбровская отправляется в свой Константинополь. Так романтично. Так трагично. Так неизбежно.

Ева отрешенно и тоскливо смотрела на пьющих и веселящихся завсегдатаев местных ресторанов. По взгляду ее читалось, что она находится где-то не здесь. Еще мгновение, и она встанет и уйдет…

Глава 11

Юра-Джордж

Вы знаете, что я не красный, Но и не белый, я – поэт…

Николай Гумилев

Видео закончилось, и Олеся тотчас включила второе, на котором Ева, уже за границей, давала интервью журналисту Русской службы BBC Джорджу Бундю.

– Еще раз спасибо, Ева, что согласилась дать интервью. Это по нынешним временам уже подвиг. И я бы хотел задать тебе первый провокационный вопрос, – начал Джордж Бундь.

– Других не ожидала, Юра… извини, Джордж. Никак не привыкну к твоему новому имени, – обратилась Ева к иноагенту и политэмигранту, сменившему победоносное славянское имя на англосаксонский аналог.

– Тебя жестко клеймят в России патриотические поэты и литературные критики. Особенно преуспели Федор Топотыхин и Борис Ябеденко.

– Извини, с такой фамилией поэта я не знаю. А в чем меня упрекают?

– Заранее прошу прощения, что оскорблю твой абсолютный поэтический слух грубой прозой, но это – цитата: «Еще одна юная бандеровка и эсбэушная подстилка, нагуляв литературный вес в России и получив здесь от либеральной элитки всевозможные премии и прочие блага столичной цивилизации, отчалила в лондо́ны, назвав их почему-то своим Константинополем. Удивительная географическая неразборчивость. Так называемая ироническая поэтесса Ева Домбровская – еще один выкидыш отечественной либероты – уехала, потому что, видимо, стыдно быть русской. Или не смогла вынести “тяжелый дух патриотизма”, охвативший нашу страну. Поделом ей, и слава богу. Одной фекалией в наших авгиевых конюшнях меньше…»

– Такая совершенная форма самопрезентации, что комментарии излишни. Спорить с тем, что я не говорила, и отрицать, что не утверждала, – это как осознанно умываться в одной лоханке с больным педикулезом. Безрассудный риск.

– Но ты же говорила в одном из интервью о Константинополе?

– Говорила. Потому что Константинополь – это метафора исхода. Вынужденного транзитного исхода человека Третьего Рима через Рим Второй, бывший Константинополь, в поисках временного убежища в Европе или Америке. Временного! Ибо этот исход сопровождался уверенностью в скором возвращении на Родину. Что в итоге оказалось наивной мечтой русской эмиграции первой волны. И что я сказала не так?

– Так все-таки ты – представитель русской эмиграции?

– Я привожу аналогию с первой волной русской эмиграции, когда Украина была частью России.

– А почему ты отказываешь упомянутым поэтам в праве считаться поэтами. Они пишут о войне.

– Что именно?

– Посты, стихи, критику.

– Юр, есть аксиомы литературного опыта. У огненной поэзии революции и героической поэзии войны есть великие и большие имена: Маяковский и Симонов, Блок и Исаковский, Хлебников и ранний Левитанский, а еще Сельвинский, Тарковский, Гудзенко, Кульчицкий. В лучших стихах этих поэтов отпечаталось переживание личного опыта, опаленного войной. Иногда травматичного, иногда мистического. Иногда завершившегося гибелью на фронте. А какой опыт отпечатался в опусах Топотыхина и Ябеденко? Я не слышала, чтобы они сидели в окопах. Их опыт опален пеплом сигарных комнат на Патриках? Диванный патриотизм, как салонная поэзия, комфортен и не требует жертвенности. Без иллюзий: я не присваиваю права суда над другими, но и другим в отношении себя подобного права не делегирую.

– Извини, конечно, но Высоцкий тоже в штыковую атаку не ходил, однако оставил большой военный цикл.

– Во-первых, Высоцкий был сыном героического фронтовика, и он из поколения детей войны. Во-вторых, ребенком он два года прожил с отцом на военной базе Эберсвальд в Германии. Детские впечатления самые глубокие, а он с детства пропитался военной историей. В-третьих, и этого достаточно, он был поэт.

– То есть сейчас в России нет военных поэтов?

– Конечно есть. Они, кстати, претензий ко мне не предъявляли. Но при чем здесь салонные патриоты?

– Может, все дело в том, что большинство считает тебя своей среди чужих и чужой среди своих? Ты и не с Россией, и не с Украиной. Из России ты уехала, но не в Украину. Вроде бы из чувства протеста, но публично спецоперацию не осудила. Вроде бы в эмиграции, но с другими политэмигрантами не общаешься.

– Я все понимаю, но смириться с братоубийственной войной не могу. Как и сделать выбор, от какого корня отсечь себя – от украинского или русского? Не желаю забывать ни того, что Одесса строилась Российской империей, ни того, что сейчас она в составе независимой Украины. Но я не политик. Моя эмиграция не политическая, а этическая. А на все претензии отвечу строками Гумилева:

Вы знаете, что я не красный,Но и не белый, я – поэт…

– Непоследовательно.

– Как есть.

– Согласись, у русских поэтов весьма беспокойное сообщество. Вечные скандалы по поводу заслуженности полученных литературных премий и споры, какая кремлевская башня за этим стоит. Постоянные, причем успешные, поиски затаившегося врага, в том числе среди самих Z-поэтов. Достается, как всегда, самым талантливым и среди уехавших, и среди протагонистов СВО.

– Потому что на хейте посредственности хайпа не получить. Гнобят лучших. Но вообще твой вопрос не по адресу. Я не состою ни в украинских, ни в российских творческих союзах и группировках. Все споры – мимо меня.

– Ну это же явно типично российская традиция – преследовать таланты?

– Юрочка, я понимаю твою душевную постиноагентскую травму, но при чем здесь российские традиции? Примеры буллинга и хейтерства известны с древнейших времен. Еврипид был растерзан гончими псами некоего придворного Лисимаха, нанятого двумя поэтами, ревновавшими к славе знаменитого автора древнегреческих трагедий. Их имена – Арридей из Македонии и Кратей из Фессалии – сохранились в истории единственным их постыдным и преступным деянием. Опусы этих литературных геростратов историей закономерно забыты. Все совпадения случайны, и я, заметь, не про себя.

– Печальная история. Творческая личность всегда оказывается беззащитна перед клеветой завистников.

– Обычно да. Но не всегда.

– Неужели поэт может защищаться?

– Творческая личность может отомстить, и заклеймить, и ославить в веках. Великие творцы почти никогда не ангелы.

– Пушкин устами Моцарта утверждает, что «гений и злодейство – две вещи несовместные».

– Но порой гений играет роль палача.

– И есть примеры?

– Бомарше обвиняли, что он ради богатства отравил своих двух жен, а Микеланджело – в том, что для гениальной скульптуры «Пьета», находящейся сейчас в соборе Святого Петра в Ватикане, двадцатичетырехлетний скульптор убил натурщика и ваял с него мертвого Христа.

– Может, это слухи?

– Возможно. А вот Никола Тесла совершенно точно был сторонником евгеники, контролируемой рождаемости и стерилизации больных. Но самый яркий пример злодейского и мстительного поведения, конечно, сам Пушкин, сукин сын русской литературы. Помнишь эпиграмму «полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полуневежа, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец»?

– А то.

– Поэт обрушился целой чередой эпиграмм на графа Воронцова, за женой которого публично волочился. Граф Воронцов, позже произведенный в княжеское достоинство, был вообще-то, в отличие от нашего Александра Сергеевича, героем двенадцатого года и храбрым офицером. Славно воевал при Бородино, был ранен и на свои средства лечил офицеров и около трехсот нижних чинов. Его любили и уважали солдаты. Этот «полуневежа» был образованнейшим человеком того времени, собирателем книжных библиотек и меценатом.

– И чему это противоречит? Образованнейшие меценаты вполне способны быть подлецами.

– Командуя русским оккупационным корпусом во Франции, Воронцов вынужден был продать собственное имение, чтобы оплатить все долги русских офицеров и солдат местным жителям. Юрочка, а ты продал бы свой дом, чтобы спасти от банкротства Русскую службу BBC?

– Это – другое.

– Традиционный аргумент при отсутствии более убедительных. А между тем благодаря Воронцову расцвела и архитектурно преобразилась моя любимая Одесса, да и вся Новороссия. Но наш гений так припечатал графа крепким литературным словом, что Воронцов со всеми его героическими подвигами и созидательными трудами остался в истории полумилордом-рогоносцем.

– Поучительная история для власти. А ты, поэтесса, в этой истории Пушкина и Воронцова на стороне власти?

– Я на стороне справедливости. Будем честны: поскольку поэт в России больше, чем поэт, ему и прощается больше. И многие поэты этим злоупотребляют. Грешила этим и я.

– Мне кажется, нас ждут открытия!

– О, поэт ради драматизма сюжета способен растоптать репутацию любого невинного человека. Даже посмертно. Например, ославить Сальери, сделав его в «Маленьких трагедиях» убийцей Моцарта.

– Постой, а что здесь не так? Я помню прекрасный фильм Милоша Формана.

– Как сейчас принято говорить, это – фейк. Британский драматург Питер Шеффер, вдохновленный интерпретацией Пушкина, написал пьесу «Амадей», шедшую в Лондоне и на Бродвее, где ее и заметил оскароносный Форман. Но Сальери, изображенный в фильме третьесортным музыкантом, в действительности был самым знаменитым и успешным композитором Вены того времени. Гораздо более популярным, чем Моцарт. Это при том, что Вольфганг Амадей, наряду с Бахом, Шопеном и Рахманиновым, мой любимый композитор.

Будучи придворным капельмейстером, в отличие от много лет мечтавшего об этом статусе Моцарта, Сальери не имел ни одного мотива завидовать молодому современнику. Скорее, напротив, немецкие и австрийские композиторы завидовали более успешным итальянским и часто интриговали против них, впрочем, безрезультатно. Чтобы понимать, в чьи уста Пушкин вложил мятежные слова: «Нет правды на земле, но правды нет и выше», следует знать, что Антонио Сальери был бескорыстным учителем Бетховена, Шуберта, Ференца Листа, Карла Черни и еще десятка композиторов. Он неоднократно помогал и самому Моцарту. Однако миф о преступлении Сальери оказался настолько живуч, что итальянцы устроили в тысяча девятьсот девяносто седьмом году суд, официально оправдавший композитора. Спустя сто семьдесят два года после его смерти!

– Да уж, сила поэзии! Теперь я понимаю, почему тебя так опасаются. Можешь припечатать эпиграммой или эпитафией.

– Поэт подобен Данте, разговаривающему с вечностью. Иногда он заглядывает в ад, оставляя там литературных персонажей из числа своих врагов.