КОСТЁР ГАСНЕТ ПОСЛЕДНИМ

На песке у воды лежало полотенце. Сложенное. Аккуратное. Мокрое.

Ксюша не стала его трогать.

Она вернулась в корпус. Тимур сидел на крыльце с альбомом. Он поднял голову и показал ей рисунок.

На рисунке была печь. Открытая дверца. Внутри — темнота. И в темноте — две маленькие светлые точки. Глаза.

На обратной стороне было написано печатными буквами:

«ОН ТАМ ЕЩЁ ГОРИТ».

— Кто? — спросила Ксюша.

Тимур не ответил. Он забрал альбом и ушёл в корпус.

Ксюша стояла на крыльце и считала. Один. Два. Три.

На четвёртом счёте из котельной пошёл дым. Он поднимался вверх, к трубе, и в утреннем свете был похож на палец, который показывает в небо.

А потом дым на секунду пошёл вниз.

Ксюша не стала считать дальше.

Двенадцать пар. Аккуратно. Как будто их не украли, а сдали.

Ночь вторая. Четвёртый корпус

Не входи в четвёртый корпус. Он закрыт не потому, что опасен. Он закрыт, потому что помнит.

Правило второе

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Штыря разбудили в семь утра, и это было единственное, что ему не понравилось в лагере.

Он вообще не любил, когда его будили. В детдоме подъём был в шесть тридцать, и он за семь лет так и не привык. Он научился просыпаться за минуту до звонка, лежать с закрытыми глазами и ненавидеть всех, кто встаёт.

Здесь звонка не было. Геннадий Петрович просто открыл дверь и сказал:

— Подъём.

Штырь открыл один глаз.

— А если я не хочу?

— Тогда не завтракаешь.

— А если я не хочу завтракать?

— Тогда не обедаешь.

Штырь сел. Геннадий Петрович уже ушёл к следующей комнате.

— Вот же сука, — сказал Штырь с уважением.

Он оделся, сунул ноги в кроссовки и вышел на улицу. Утро было холодное, серое, с туманом, который лежал на траве, как разлитое молоко. Пахло мокрой землёй и дымом.

Дым тянул от котельной.

Штырь остановился и посмотрел. Труба была холодная, серая, с трещиной. Дыма из неё не шло. Но запах был. Ясный, свежий, как будто кто-то только что закрыл печь.

— Ты чего встал? — спросил Дэн, выходя из корпуса. Он тоже был заспанный, с помятым лицом, но уже злой.

— Дымом пахнет.

Дэн понюхал воздух.

— Не пахнет.

— Тебе не пахнет. А мне пахнет.

— Тебе вообще много чего кажется.

Штырь не ответил. Он смотрел на четвёртый корпус.

Корпус стоял в стороне от остальных, за старым плацем, заросшим одуванчиками. Одноэтажный, длинный, с верандой. Окна были заколочены досками. Доски выглядели новыми — светлее стен, без гвоздей ржавчины. Кто-то заколотил их недавно.

Дверь была закрыта на навесной замок. Замок был старый, но смазанный. Штырь это отметил. Он всю жизнь оценивал замки. У него был талант: он видел, какой замок можно открыть за десять секунд, какой за минуту, а какой лучше не трогать.

Этот замок он мог открыть за пять.

— Не смотри туда, — сказал Дэн.

— Почему?

— Геннадий Петрович сказал.

— Геннадий Петрович много чего сказал.

— Ну и?

— Ну и ничего.

Они пошли на зарядку.

Зарядка была простая: приседания, отжимания, бег вокруг плаца. Геннадий Петрович стоял в центре, в тех же камуфляжных штанах, с термосом в руке, и считал вслух. Он считал так, будто отдавал приказы: «Раз! Два! Три! Не слышу!»

Штырь делал вполсилы. Он смотрел, как остальные стараются. Дэн отжимался зло, до дрожи, будто хотел сломать пол. Рустам делал всё чётко, как робот. Лёха сачковал, но красиво. Тимур делал медленно, но до конца. Марго стояла в стороне с поднятым капюшоном и не делала ничего. Геннадий Петрович не заставлял её.

— Она больная? — спросил Штырь у Вали.

— Она не хочет, — сказала Валя.

— И всё?

— И всё.

После зарядки был завтрак. Каша, чай, хлеб с маслом. Штырь съел всё, потому что в детдоме научился есть быстро и до конца. Потом они пошли разбирать старую раздевалку у плаца.

Работа была бессмысленная: вынести хлам, сложить в кучу, чтобы потом увезти. Хлама было много. Сломанные стулья, лыжи без креплений, коробки с бумагами, которые размокли и слиплись. Пахло пылью и мышами.

Штырь работал в паре с Рустамом. Рустам был спокойный, молчаливый, из тех, кто сначала думает, а потом делает. Он единственный не спросил Штыря, за что тот сидит.

— Ты откуда? — спросил Штырь.

— Из Казани.

— За что?

— За кражу.

— Много украл?

— Три телефона.

— И всё?

— Мне хватило.

Штырь хмыкнул.

— А я из детдома. У нас красть — это не преступление. Это способ выживания.

— А сюда за что?

— За то же самое. Только у нас не было адвоката.

Они вынесли очередную коробку. Внутри что-то звякнуло. Штырь открыл крышку.

Там были ключи. Много ключей. На каждом — бирка с номером. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12. Двенадцать ключей. И ещё один, тринадцатый, без бирки.

— От чего это? — спросил Рустам.

Штырь взял тринадцатый ключ. Он был холодный.

— От четвёртого корпуса, — сказал он.

— С чего ты взял?

— Потому что двенадцать — это комнаты. А тринадцатый — общий.

Он положил ключ в карман. Рустам сделал вид, что не заметил.

После работы был обед. После обеда — «тихий час», который никто не соблюдал. Штырь лежал на кровати и смотрел в потолок. Дэн спал напротив, раскинувшись, как убитый. Тимур сидел на подоконнике и рисовал. Лёха читал книгу — настоящую, бумажную, с потрёпанной обложкой.

— Что читаешь? — спросил Штырь.

— Чехова.

— На фига?

— Нравится.

— Ты же за наркоту сидишь.

— Я не сижу. Я здесь.

— Один хрен.

Лёха улыбнулся. У него была хорошая улыбка, открытая, и от этого Штырю хотелось его ударить.

— А ты за что? — спросил Лёха.

— Я уже всем рассказал. За кражу.

— А на самом деле?

Штырь посмотрел на него.

— На самом деле — за то, что меня поймали.

Он встал и вышел.

Плац был пустой. Солнце уже пригревало, одуванчики раскрылись, и над ними гудели пчёлы. Штырь дошёл до четвёртого корпуса и обошёл его кругом.

Навесной замок висел на двери. Штырь достал ключ. Он даже не думал, что не подойдёт. Он знал, что подойдёт.

Ключ вошёл легко. Замок щёлкнул.

Штырь стоял секунду, держа дужку в руке. Потом открыл дверь.

Внутри было темно и прохладно. Пахло старым деревом, пылью и чем-то сладким — ванилью? лекарством? Он шагнул внутрь.

Коридор был длинный, с дверями по обеим сторонам. На стенах — выцветшие рисунки: солнце, дети, собака, ракета. Кто-то рисовал их очень давно, и краски выгорели до бледно-жёлтого.

Штырь прошёл по коридору. Двери были открыты. В первой комнате стояли кровати — железные, с панцирными сетками. На кроватях не было матрасов. Только голые сетки.

Он посчитал. Двенадцать.

В углу стояло пианино. Чёрное, с отбитой клавишей. На пианино лежала стопка нот, перевязанная бечёвкой.

На стене висела доска. На доске мелом было написано:

«12 июля.

Все спят».

Штырь подошёл ближе. Почерк был ровный, учительский. Буквы «все» чуть плыли вниз.

Под доской стоял шкаф. В шкафу — книги, журналы, коробка с пуговицами. И ещё одна коробка, поменьше, жестяная, из-под конфет.

Штырь открыл её.

Внутри лежали фотографии. Чёрно-белые, маленькие, с белыми полями. На фотографиях — дети. Двенадцать детей, разного возраста, от девяти до четырнадцати. Они стояли у веранды, щурились, кто-то показывал язык. В центре — молодой парень в солдатской форме, с тонкими усиками.

Штырь перевернул фотографию. На обороте было написано: «Спецгруппа. Июль 1985. Гена».

Он узнал парня. Только старше. Гораздо старше. С белым шрамом через бровь.

Геннадий Петрович.

Штырь положил фотографию в карман. Потом взял ещё одну — ту, где дети стояли у окна, а за стеклом было что-то белое, размытое. Он не стал вглядываться. Тоже положил в карман.

Он уже собирался уходить, когда услышал шорох.

Тихий, в глубине коридора. Как будто кто-то провёл рукой по стене.

Штырь замер.

— Эй, — сказал он. — Кто здесь?

Никто не ответил.

Он пошёл к выходу. Быстро, но не бегом. Он не бегал. В детдоме он научился не бегать. Бегущий всегда выглядит виноватым.

На пороге он обернулся.

В конце коридора, в темноте, у самой дальней двери, стояла детская фигура. Маленькая, в трусах и майке. Лица не было видно.

— Ты кто? — спросил Штырь.

Фигура не ответила. Она просто стояла.

Штырь вышел и закрыл дверь. Замок щёлкнул. Он пошёл к корпусу и только у крыльца понял, что ключ остался в замке.

Он не вернулся.

НОЧЬ

Вечером они снова собрались в котельной.

Штырь не хотел идти. Он весь день был сам не свой, огрызался, дважды чуть не подрался с Дэном. Но когда Настя сказала «пошли», он встал первым.

Он не собирался рассказывать. Он вообще не любил рассказывать. В детдоме он научился слушать — так безопаснее. Но когда они сели в круг и Дэн сказал «ну, кто сегодня», Штырь услышал свой собственный голос:

— Я.

Все повернулись.

— Только не про печку, — сказал Егор. — Печка уже была.

— Не про печку, — сказал Штырь. — Про корпус.

Он сел на ящик, достал из кармана фотографию и положил её на колено, лицом вниз. Он не собирался её показывать. Пока что.

— Короче, — сказал он. — Слушайте.

ИСТОРИЯ

Это было в восемьдесят пятом.

Тогда в лагере была смена для обычных детей. Ну, для обычных — это для тех, у кого были родители. А в четвёртый корпус поселили двенадцать человек из детдома. Из нашего детдома, кстати. Из седьмого.

Их называли «спецгруппа». В бумагах это значилось как «группа повышенной педагогической сложности». На деле это значило: двенадцать пацанов, которых никто не хотел брать на лето. Их привезли в конце июня, в закрытом автобусе, с сопровождением. Вожатым к ним поставили молодого парня, Гену. Он только что из армии, двадцать лет, усики, форма с иголочки. Он думал, что справится.

Первые две недели всё было нормально. Дети как дети: дрались, курили за баней, воровали печенье на кухне. Гена их строил, они его доводили, он злился, они ржали. Обычная жизнь.

А двенадцатого июля случилось вот что.

Утром Гена пришёл их будить. Дверь была закрыта изнутри. Он стучал, кричал, никто не открывал. Тогда он выломал дверь.

Внутри было тихо.

Двенадцать кроватей стояли ровно. Одеяла были откинуты. Простыни смяты. Подушки ещё хранили форму голов. И все кровати были тёплые.

Он потрогал одну. Тёплая. Как будто человек только что встал.

Но никого не было.

На полу, у двери, стояли двенадцать пар ботинок. Ровно, носками к двери. Аккуратно. Как будто их сняли и поставили.

Гена выбежал на улицу. Окна были закрыты. Стёкла целые. Дверь была заперта изнутри на щеколду. Он сам её выломал.

На стене, у кровати номер один, кто-то процарапал цифру «1». Глубоко, гвоздём.

Двенадцать детей исчезли. Не вышли. Не убежали. Просто перестали быть.

Их искали. Лес прочёсывали, реку проверяли, водолазов вызывали. Ничего. Ни тела, ни одежды, ни следов. Как в воду канули. В буквальном смысле.

Гена после этого месяц не говорил. Совсем. Его увезли в больницу, потом комиссовали. Он вернулся в лагерь через год — уже не вожатым, а сторожем. И остался здесь навсегда.

А на стене четвёртого корпуса через какое-то время появилась вторая цифра. «2». Никто не видел, кто её написал. Просто однажды утром она была.

И знаете, что самое страшное? В детдоме никто не приехал их искать. То есть приехали, конечно, милиция, комиссия. Но в детдоме их уже списали. Двенадцать человек — это двенадцать документов. Их подписали и убрали в архив. Как будто их не было.

Я в этом детдоме вырос. В той же группе. В той же комнате. Кровати стояли те же. Двенадцатая всегда была пустая. Нам говорили, что она сломана. Мы в неё не лезли.

А я, короче, спал на одиннадцатой. И ночью иногда слышал, как двенадцатая скрипит. Как будто на неё кто-то садится.

Штырь замолчал.

В котельной было тихо. Даже огонь в печи — а печь сегодня топили, кто-то из мальчишек подкинул дров, — горел без треска.

— И чё? — спросил Егор. — Ты там был? В корпусе?

Штырь посмотрел на него.

— Был.

— И что там?

— Кровати. Двенадцать. Пианино. Доска. На доске написано: «Все спят».

— А дети?

— Не было детей.

— А ты уверен?

Штырь помедлил.

— Я видел кого-то, — сказал он. — В конце коридора. Маленький. В майке. Но я не разглядел.

— Почему не подошёл?

— Потому что я не идиот.

— А чё тогда рассказываешь?

— Потому что это правда.

Он достал фотографию и бросил её в центр круга. Она упала лицом вверх. Двенадцать детей у веранды. Гена с усиками.

Геннадий Петрович.

Все наклонились.

— Это он, — сказала Лиза.

— Он, — сказал Штырь.

— Ему тогда сколько было?

— Двадцать.

— А сейчас?

— Много.

— Он же старый, — сказала Аня. — Ему лет шестьдесят.

— Вот именно, — сказал Штырь. — А фотография восемьдесят пятого года. Сорок лет прошло. А он всё здесь.

Наступила тишина.

— Может, он просто любит это место, — сказала Соня.

— Может, — сказал Штырь. — А может, его это место не отпускает.

В дверях скрипнуло.

Геннадий Петрович стоял на пороге. Он не входил. Просто стоял и смотрел на фотографию в центре круга.

— Где ты это взял? — спросил он.

Штырь не растерялся.

— Нашёл.

— Где?

— В раздевалке. В коробке.

Геннадий Петрович молчал. Лицо у него было как камень. Только шрам побелел ещё сильнее.

— Кто открыл четвёртый корпус? — спросил он.

— Не знаю.

— Я спрашиваю не «кто». Я спрашиваю, зачем.

Штырь встал.

— А вы зачем его закрыли? — спросил он. — Если там ничего нет — чего боитесь?

Они стояли друг напротив друга. Геннадий Петрович был выше на голову и шире в плечах. Но Штырь не отступил.

— Я не боюсь, — сказал Геннадий Петрович. — Я знаю.

— И что вы знаете?

— Что некоторые двери лучше не открывать.

Он посмотрел на фотографию. Потом на Штыря.

— Отдай.

— Не отдам.

— Это не твоё.

— Теперь моё.

Геннадий Петрович сделал шаг вперёд. Штырь напрягся. Дэн тоже встал.

— Геннадий Петрович, — сказал Дэн. — Он не отдаст. Вы же видите.

Геннадий Петрович остановился. Посмотрел на них обоих. Потом на остальных. На Тимура, который рисовал в темноте. На Ксюшу, которая считала. На Аню, которая кашляла в кулак.

— По местам, — сказал он. — Все.

Они не двинулись.

— Я сказал: по местам.

Голос у него был такой, что они пошли.

Штырь шёл последним. У двери он обернулся.

Геннадий Петрович стоял у печи. Он смотрел на огонь. И Штырю показалось, что он шевелит губами. Как будто говорит с кем-то, кого нет.

Или есть.

УТРО

Утром на стене четвёртого корпуса была цифра «2».

Её не было вчера. Штырь готов был поклясться. Он обошёл корпус кругом, когда залезал внутрь, и стена была чистая. Теперь на ней, прямо под окном, кто-то процарапал большую цифру. Глубоко, до кирпича.

Рядом стояли ботинки.

Двенадцать пар. Ровно, носками к двери. Аккуратно. Как будто их сняли и поставили.

Штырь стоял и смотрел.

К ним подошли остальные. Никто не говорил. Даже Егор.

— Это твои? — спросил Дэн.

— Нет.

— А чьи?

— Не знаю.

Штырь наклонился. Внутри каждого ботинка лежал клочок бумаги. Он вытащил первый.

«ДЭН».

Второй.

«КСЮША».

Третий.

«МАРГО».

Четвёртый.

«ТИМУР».

Пятый.

«ЛЁХА».

Шестой.

«НАСТЯ».

Седьмой.

«СОНЯ».

Восьмой.

«РУСТАМ».

Девятый.

«АНЯ».

Десятый.

«ЛИЗА».

Одиннадцатый.

«ПАША».

Двенадцатый.

«ВАЛЯ».

Он посмотрел на ботинки. Их было двенадцать. А их — пятнадцать. Не хватало трёх имён: Гриши, Егора и его самого.

Штырь выпрямился.

— Тут нет моего, — сказал он.

— И моего, — сказал Егор.

— И моего, — сказал Гриша.

Штырь посмотрел на них. Потом опять на ботинки.

— Это значит, — сказал он медленно, — что нас трое лишних. Или что нас ещё не посчитали.

— Или что мы следующие, — сказала Ксюша.

Все замолчали.

В окне четвёртого корпуса, за досками, что-то шевельнулось. Никто не стал смотреть.

Штырь сунул бумажку с именем Дэна в карман и пошёл к столовой. Он шёл быстро, не оглядываясь, и всё время сжимал в кулаке ключ. Ключ был холодный.

Он не заметил, что ключ больше не подходит к замку.

Замок на двери четвёртого корпуса был новый.

Оно сухое только с виду.

Ночь третья. Река

После отбоя не ходить к реке. Вода в темноте не остывает.

Правило первое

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Утром Геннадий Петрович собрал всех у плаца.

Он стоял перед ними без термоса. Впервые без термоса. Руки у него были пустые, и от этого он казался меньше.

— Значит, так, — сказал он. — Ботинки. Кто?

Все молчали.

— Я не буду искать виноватого. Я хочу знать, как вы это сделали. Дверь была заперта. Окна заколочены. Ключ у меня.

— Может, у вас был второй ключ, — сказал Штырь.

— Был. Я его выбросил в реку вчера утром.

— Зачем?

— Затем.

Геннадий Петрович посмотрел на них. У него были красные глаза, как у человека, который не спал.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он. — Я здесь не первый год. Я видел разное. Но то, что вы делаете, — это не шутки. Это не прикольно. Это опасно.

— Для кого? — спросил Дэн.

— Для вас.

— А для вас?

Геннадий Петрович не ответил.

— Всё, — сказал он. — Работаем. Воду из реки таскать. Насос сдох, а кухня без воды не может.

— А почему мы? — спросил Егор.

— Потому что вы молодые.

— А вы?

— А я старый. Мне можно.

Он развернулся и пошёл к столовой.

К реке шли вчетвером: Ксюша, Аня, Марго и Тимур. Геннадий Петрович сказал, что больше не надо, ведра тяжёлые. Ксюша взяла два. Аня взяла одно и всё равно шла медленно. Марго шла впереди, с поднятым капюшоном, и несла ведро, не проливая ни капли. Тимур шёл последним, с альбомом под мышкой и ведром в руке.

Тропинка была узкая, заросшая. По сторонам стояли ели, тёмные, с опущенными ветвями. Под ними было сумрачно, как в комнате с задёрнутыми шторами.

— А тут красиво, — сказала Аня.

Ксюша посмотрела на неё.

— Ты чего?

— Не знаю. Красиво. Лес, речка. Как в кино.

— В кино про что?

— Про лето.

Ксюша не ответила. Она считала шаги. Сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два. На сто тридцать пятом тропинка вышла к воде.

Река была чёрная.

Не тёмная, не синяя, не зелёная. Чёрная, как чернила. Она текла медленно, почти незаметно, и в ней не отражалось небо. Даже солнце не отражалось. Оно просто пропадало, как будто падало в воду и тонуло.

Берег был песчаный, с редкой травой. На песке лежало несколько коряг, выбеленных водой. И у самой воды — полотенце.

Белое. Сложенное. Аккуратное.

Ксюша остановилась.

— Это чьё? — спросила Аня.

— Ничьё, — сказала Ксюша.

— Как ничьё? Оно же лежит.

— Вот поэтому и ничьё.

Марго подошла ближе. Посмотрела на полотенце. Потом на воду.

— Там что-то есть, — сказала она.

— Где?

— В воде. У того берега.

Ксюша посмотрела. У противоположного берега, где река расширялась и уходила в лес, на поверхности было белое пятно. Оно было размытое, нечёткое, как отражение облака. Но небо было чистое.

Пятно было похоже на лицо.

Или не похоже.

— Не смотри, — сказала Ксюша.

— Почему?

— Просто не смотри.

Они набрали воды. Вёдра были тяжёлые, и обратно шли медленно. Ксюша всё время чувствовала спиной, что вода смотрит ей вслед.

У корпуса их встретила Тамара Ильинична.

Она стояла у крыльца, в белом халате, и держала в руках маленький свёрток — белый, аккуратный, перевязанный ниткой.

— Набрали? — спросила она.

— Набрали, — сказала Ксюша.

— Хорошо. Полотенце не трогали?

Ксюша посмотрела на неё.

— Какое полотенце?

— На берегу.

— Нет.

— Молодцы.

Тамара Ильинична улыбнулась и пошла к медпункту. Свёрток она несла в руке, как носят что-то живое.

Аня кашлянула.

— А что у неё в свёртке? — спросила она.

— Не знаю, — сказала Ксюша.

— Может, лекарства?

— Может.

Ксюша знала, что это не лекарства. Она видела, как Тамара Ильинична закапывала такой же свёрток вчера. И позавчера.

Она не стала говорить Ане.

ВЕЧЕР

К вечеру погода испортилась.

Небо затянуло, стало серо, и в воздухе появилась та особенная сырость, которая бывает перед дождём. Комары летели гуще. Пахло тиной и мокрой землёй.

В котельной было тепло. Кто-то — Ксюша подозревала Рустама — уже подкинул дров. Огонь горел ровно, и от него на стены ложились длинные тени.

Все были на месте. Даже Марго. Даже Тимур. Аня сидела рядом с Ксюшей, закутавшись в куртку, и кашляла реже, чем днём.

— Ну, — сказал Дэн. — Кто сегодня?

Ксюша хотела сказать «я». Она готовилась весь день. Но когда открыла рот, голос вышел тихим, как будто шёл из-под воды.

— Я.

— Громче, — сказал Штырь.

— Я, — сказала Ксюша.

Она пересела ближе к огню. Свет упал на её лицо, и она зажмурилась.

— Это не страшная история, — сказала она. — То есть страшная. Но не такая, как вы думаете. Тут нет печки и нет детей в корпусе. Тут вообще почти ничего нет. Просто река.

Она помолчала. Посчитала вдохи. Один. Два. Три.

— Короче, — сказала она. — Слушайте.

ИСТОРИЯ

Это было очень давно. Раньше, чем печка. Раньше, чем лагерь. Может, даже раньше, чем здесь была деревня.

В Чёрной Речке жила девочка. Её звали Лида. Ей было двенадцать. У неё были длинные волосы, которые она заплетала в косу, и серые глаза, и привычка считать шаги. Как у меня.

Она любила реку. Не плавать — просто сидеть на берегу и смотреть. Ей казалось, что река её понимает. Взрослые говорили: не сиди у воды, утонешь. А она говорила: я не утону, я умею.

И вот однажды, в июне, она пошла на реку одна. Взяла полотенце, чтобы вытереться. Сложила его аккуратно, вчетверо, как учила мать. И пошла.

Больше её не видели.

Искали долго. Всей деревней. Батогами прочёсывали, сетями тянули. Не нашли. Река была тихая, неглубокая, в ней и взрослому было по грудь. Но Лида исчезла.

Мать Лиды ходила на берег каждый день. Каждое утро. Садилась на песок и ждала. Она приносила с собой полотенце — чистое, сложенное, — и клала рядом с собой. Как будто дочь должна была выйти, вытереться и пойти домой.

Она просидела так всё лето. Осенью её увели. Она не хотела уходить. Говорила: «Она выйдет. Она просто далеко заплыла».

А на следующее лето, в июне, на берегу нашли полотенце.

Оно лежало на песке, у самой воды. Белое. Сложенное вчетверо. Мокрое.

Никто не знал, чьё оно. В деревне таких не было. Ни у кого.